Ты мать вообще или кто?

Ирина Ас

Лариса Николаевна выставила на асфальт два узла, чемодан на колёсиках и сумку-клетку, из которой торчала ручка сковородки и уголок сложенного одеяла. Дождь только начинался, редкие капли шлёпали по крышке чемодана и по её куртке. Она посмотрела на часы и снова на дорогу, по которой должен был приехать Стас на своей белой «Ладе». Подняла воротник.

Вещи она вынесла заранее, потому что Стас терпеть не мог ждать. Дождь усилился, на асфальте заплясали пузыри. Лариса Николаевна затащила чемодан под козырёк подъезда, а сумку поставила у стены, чтобы не намокла. Час она уже стояла, второй пошёл. Телефон лежал в кармане, но женщина всё не решалась позвонить.
Через два часа она всё-таки набрала.

— Стас, ты где? Я давно на улице стою с вещами.

— Мам, я тут закрутился, — сказал сын быстро. — Тут на работе такое нарисовалось, я вообще не вырвусь. Ты давай там сама как-нибудь.

— Как это — сама? Стас, тут два узла, я их даже до метро не дотащу.

— Мам, ну я не знаю. Ну вызови такси. У меня сейчас реально дела.

— Стас, я же заранее спрашивала, в какой день ты сможешь. Под тебя подстраивалась.

— Мам, ну не могу, честно. Я перезвоню.

Короткие гудки. Она послушала их, спрятала телефон в карман куртки. Дождь уже лил вовсю, под козырёк залетало, и она подтянула к стене сначала чемодан, потом сумку. Встала между ними и подъездом и стала думать, что делать. Видимо, придётся искать такси, а она в этих делах не разбирается. Интернет в телефоне то есть, то нет, а приложение это дурацкое вечно требует какую-то карту. Ей было очень обидно.

— Лариса Николаевна, вы что это тут стоите, как часовой?

Она оглянулась. Из соседнего подъезда вышел Аркадий, с которым они двадцать лет здоровались и один раз вместе чинили домофон. У него была «Нива», и он всегда был в курсе всех дел в доме. А еще у него был пёс, с которым он гулял три раза в день, и на прогулках с ним все разговаривали.

— Аркадий, здравствуйте, — сказала она. — Да вот, жду. Стас обещал на дачу отвезти, но у него дела.

— Дела, — повторил Аркадий Петрович, посмотрел на два узла, потом на неё. — а чего вещей так много?

— Я на дачу совсем переезжаю, Аркадий. Квартиру сдавать буду.

Аркадий Петрович постоял, подумал, потом вздохнул:

— А пойдёмте. У меня «Нива» за углом, я сейчас переложу инструмент, и поедем. Далеко ваша дача?

— В Сосновке.

— Это сорок минут. Нормально. Пойдёмте, пойдёмте, а то сейчас тут всё поплывёт.

Лариса Николаевна сначала отнекивалась, что неудобно, что у него, наверное, дела. Но сосед уже подхватил чемодан и покатил егоза угол. Она подхватила сумку и пошла за ним.

В машине пахло мокрой собакой, потому что пёс, Жулик, сидел в багажнике. Аркадий вёл молча, только один раз сказал:

— А что на дачу-то? Совсем с деньгами плохо?

— Пенсия двадцать тысяч, — сказала Лариса Николаевна. — Из них больше половины в аптеку уходит. Я на лекарствах сижу, Аркадий. Мне без них никак. А если ещё квартплата и еда — всё, не остаётся ничего. А так квартиру сдам, буду жить на эти деньги. Домик маленький, зато печка есть. Дров куплю.

— Печка — это хорошо, — сказал Аркадий Петрович. — Только дрова дорогие стали.

— Знаю, — сказала она. — В сентябре надо целую машину брать. Уже договорилась с одним.

Потом они долго молчали, только дворники скрипели, и дождь шуршал по крыше. Уже перед самой Сосновкой Аркадий сказал:

— Я вам вот что скажу, Лариса Николаевна. Вы женщина хорошая, я вас двадцать лет знаю. Вы справитесь. Только это... сын ваш мне никогда не нравился. Вот не нравился, и всё. Извините за прямоту.

— Ну что вы, — сказала она. — Он неплохой. Это он из-за работы не смог меня отвезти.

— Ага, — сказал Аркадий и больше ничего не добавил.

Он выгрузил её узлы у калитки, помог занести внутрь, осмотрел печку, покрутил задвижку, сказал, что труба вроде нормальная, но дымоход надо бы прочистить, и уехал. А она осталась стоять в маленькой комнате, где стало понятно, что до зимы тут надо переделать много всего.

Весна ушла на то, чтобы утеплить окна, замазать щели, купить буржуйку на случай, если печка подведёт. Она всё делала сама, потому что нанимать кого-то было не на что. Однажды в мае приезжала женщина из администрации, посмотрела участок, сказала, что забор покосился и что надо бы подправить, а то соседи думают, что на их территорию упадет. Лариса Николаевна сказала, что подправит, и подправила сама, тремя досками и молотком, который нашёлся в сарае.

Квартиру она сдала семейной паре без детей. Они платили вовремя, и на эти деньги она и жила. Пенсию откладывала на лекарства, а с квартирных денег покупала продукты и дрова, и всё равно оставалось на всякие мелкие нужды — то новую кастрюлю, то наличник поменять. В августе она уже спала на даче как дома, и только одно её беспокоило — что за всё лето сын ни разу не приехал посмотреть, как она тут.

А потом он приехал.

Стас появился в субботу днём, один, без Светы и детей, прошёл по двору, осмотрелся, сказал:

— Ну ты тут и устроилась. Смотри-ка, даже цветы посадила.

— Садись, — сказала она, — я чай поставлю.

— Мам, у меня разговор есть. — Он сел на табуретку и посмотрел на неё с улыбкой. — Хозяйка наша цену подняла. Мы посоветовались и решили, что переедем в твою квартиру.

Лариса Николаевна как раз наливала воду в чайник, и рука у неё дёрнулась, так что вода полилась мимо.

— В смысле?

— Ну а куда? Ты же все равно в квартире не живёшь. Я же тебе не чужой. Ты чего, мам?

— Стас, — сказала она, поставив чайник, — ты думаешь, что я от хорошей жизни переехала в этот домик?

— Ну, мам...

— Мне реально не хватает пенсии. Ни на лекарства, ни на еду. Я получаю двадцать тысяч. Больше половины уходит в аптеку и на продукты. В сентябре мне надо купить машину дров. Я ужимаюсь как могу. Я не могу тебя просто так пустить жить, мне тогда жить будет совсем не на что.

Стас помолчал, потом сказал:

— А сдавать ты, значит, можешь. Посторонним людям. Нормально, мам.

— Так сдавать — это и есть мой доход. На этом я и живу. Я не могу бесплатно отдать то, что меня кормит. Ты пойми...

— Это ты пойми! — сказал он и встал. — У меня двое детей! Ульяна в школу идёт, Егорке три года. Света не работает, потому что с ним сидит! Ты что, думаешь, я от хорошей жизни к тебе приехал?

— Стас, а ты себя на моё поставь! У меня пенсия двадцать тысяч! Мне что, по-твоему, не есть, чтобы вы в квартире жили?

— А мы что должны на улице жить?! — заорал он. — Мы тебе не чужие! Ты мать вообще или кто?!

— Я мать, которая с голоду помрет, если тебя пустит! — тоже повысила голос Лариса Николаевна. — Ты языком трепать горазд, а ты спросил хоть раз, на что я тут живу? Спросил? Ты за всё лето ни разу не приехал! Ни разу! А приехал — и сразу «переедем»!

— Ну всё, я понял, — сказал он и пошёл к калитке. — Я всё понял. Ты за копейку удавишься. Другие матери в лепешку ради детей и внуков расшибутся, а ты только о себе думаешь.

— Стас!

— Не хочу больше с тобой разговаривать!

Он уехал и не попрощался. А вечером позвонила Света, его жена.

— Лариса Николаевна, вы вообще нормальная? — спросила она. — Мы сейчас в такой ситуации, а вы какую-то коммерцию развели. Это же ваш сын, ваши внуки. Ульяна в первый класс собирается, Егорке три года, мы не можем себе позволить снять нормальное жилье. Вы понимаете, что вы делаете?

— Света, я всё понимаю. Но у меня пенсия...

— У всех пенсия. У моей мамы тоже пенсия, и она бы себе такое не позволила. Если бы у нее была пустая квартира, она бы ее нам подарила. А вы... Вас даже не просят переписать ее на Стаса. Просто жить в ней... Вы знаете что? Если вы так решили, то нас тогда не зовите. И внуков своих вы больше не увидите. Вот так. Понятно?

— Света, не надо так.

— Надо! — сказала Света. — Ещё как надо! Вы вообще бессовестная! — И повесила трубку.

Лариса Николаевна посидела в тишине, потом пошла и легла спать, хотя было ещё светло. Ночью она не спала, всё думала — может, и правда она не так сделала. Может, надо было согласиться, как-то выкрутиться, что-то придумать. Но как выкрутиться? Ей не хватало на еду. Она не могла придумать, что тут можно сделать, чтобы и семье помочь, и самой не остаться ни с чем.

Через неделю Стас приехал снова.

— Короче, — сказал он, стоя на пороге. — Мы тут посчитали. Я могу тебе три тысячи платить. Ну и коммуналку, само собой. Это нормально, даже не спорь.

— Стас, три тысячи — это не...

— Мам, ну ты пойми. Три тысячи плюс коммуналка.

— То есть ты мне будешь три тысячи платить, и я на них буду тут жить?

— Ну а что? Тебе пенсии мало, что ли? У тебя двадцать тысяч пенсии. Тебе хватит.

— Мои лекарства восемь тысяч стоят! Плюс дрова! Плюс свет! Плюс продукты! Ты считать умеешь? Нет и еще раз нет!

— Ну, я не знаю! Ты вообще...— Стас развёл руками. — Тогда я знать тебя не хочу! — И добавил уже от калитки: — И не звони, пока не передумаешь.

— Стас, постой...

— Нет, мам. Или ты согласна, или мы больше не разговариваем.

Он уехал, и она стояла у калитки, смотрела вслед машине и думала, что вот сейчас она, наверное, сына теряет. Но в то же время она знала, что если согласится, тогда лечиться ей будет не на что. И когда ей будет совсем плохо, никто ей не поможет. уж точно не Стас, он никогда даже не слушал ее жалобы на здоровье.

Ещё через неделю позвонил телефон, и это была Ульянка.

— Баба, — пропищала девочка. — Баба, а правда, что ты нас больше не любишь?

— Ульяна, что ты! — сказала Лариса Николаевна. — Я вас очень люблю. Ты что, с ума сошла? Т

— А мама говорит, что ты деньги любишь больше.

— Ульяна, это взрослые дела, — сказала Лариса Николаевна. — Я не могу тебе всего объяснить, ты пока маленькая. Но я тебя люблю, ты это знай. И Егорку люблю.

— А почему тогда папа сказал, что мы к тебе не поедем?

— Потому что твои родители так решили, а не я.

Ульянка помолчала, потом сказала:

— Ну ладно.

И повесила трубку.

Больше никто не звонил.


Осенью Лариса Николаевна купила дров. Машина застряла в грязи у калитки, и пришлось вместе с водителем таскать чурки под дождём. Водитель, мужик лет пятидесяти с прокуренными усами, сказал:

— Мать, а ты чего тут одна-то? Детей нет, что ли?

— Нет у меня никого, — сказала Лариса Николаевна, вытирая лоб рукавом.


Потом была зима, и печка, к счастью, работала исправно. Женщина сидела у огня, читала книги. В феврале ударили морозы, так что вода в бочке замёрзла до дна, и она топила печку и справлялась. Один раз в декабре приехал Аркадий, привёз фруктов и рассказывал новости двора. Было видно, что ему хочется спросить про сына, но он не спрашивал, и она была ему за это благодарна.


Она смирилась. Это было не то слово, которое она бы выбрала, но другого не было. Она не могла сказать, что ей легко или что она не думает о внуках. Но при этом она понимала, что не могла иначе. Ей нужно было как-то жить, а если бы она согласилась на условия Стаса, она бы не жила, а выживала.

Весной она посадила ещё цветов, выкопала грядку, поставила новую калитку. В мае приезжала соседка из третьего дома, Томка, которая все про всех знала. Она сказала, что видела Свету в городе. Та шла с Егором за руку и отвернулась, когда Тамара с ней поздоровалась.

— Ты бы, Лариса, позвонила им, — сказала Томка. — Сын, как никак, да и один он у тебя.

— Том, я то тут при чем? — сказала Лариса Николаевна. — Это они меня из вычеркнули. Я виновата лишь в том, что у меня нет денег.

— Мне сын тоже не помогает, — вздохнула Томка. — А я же общаюсь с ним.

— Так а я что, не хочу? — спросила Лариса Николаевна. — Это они меня знать не хотят. Понимаешь разницу?

Томка вздохнула и больше не поднимала эту тему.

Однажды, в июле, когда она полола грядку, к калитке подъехала машина, и она узнала белую «Ладу». Из неё вышел Стас, один. Сын пошёл к ней по дорожке, и она выпрямилась и стала смотреть на него.

— Мам, — сказал он, подойдя. — Ну что, ты как?

— Живу, — сказала она. — А ты как?

— Да нормально. Сняли другую квартиру. Дороже, конечно. Но справляемся.

— Это хорошо.

Он постоял, посмотрел на дом, на грядки, потом сказал:

— Мам, я вот подумал... Может, ты всё-таки... Ну, в общем, если ты согласна на пять тысяч, то я готов. Но больше я не могу.

— Стас, — сказала она. — Я не могу за пять тысяч. Я уже тебе говорила.

— То есть ты даже сейчас не согласна?

— Нет.

— А если мы за коммуналку сверху будет доплачивать?

— Я тебе уже сказала. Мне не хватит.

— Ну ты же сейчас живёшь как-то?

— Живу на деньги от сдачи квартиры. Если ты там будешь жить за пять тысяч, я останусь с пятью тысячами и с пенсией. А пенсия у меня двадцать. Считай сам.

— Ну, мам, ну я не знаю! — Стас развёл руками. — Я не могу больше платить! У меня своя семья!

— А у меня, наверное, нет семьи, — вздохнула она. — У меня сын есть, и он сейчас стоит и говорит мне, что я должна выживать, потому что ему удобно. Это не семья.

— Ах, значит, я тебе не семья?! — заорал он. — Ну и отлично! Ну и живи тут одна! Сдохнешь и хоронить не приеду!

Он уехал, и она стояла у калитки, смотрела, как машина скрывается за поворотом. Думала, что вот теперь, наверное, точно всё. И она не знала, плакать ей или нет, и в итоге не стала плакать, а пошла обратно на грядку, потому что там была ещё не прополотая половина, и надо было успеть до дождя.

Больше он не приезжал. И никто не звонил.

Она сидела на крылечке в сентябре, когда уже начало темнеть, и смотрела, как у соседей зажигается свет в окнах. Думала, что вот она всю жизнь считала, что семья — это когда все друг другу помогают. А выходило, что в их семье помогать должна была только она, а когда не потянула, то сразу стала плохой. И она не знала, права она или нет, но точно знала, что если бы она согласилась, то сейчас бы сидела в этой же самой позе, только без денег на лекарств. И с ней бы никто не считался, потому что она сама показала, что с ней можно не считаться.

Печка топилась, в доме было тепло, и на столе стоял чайник. Завтра надо будет купить хлеба и ещё таблетки. Это было её жизнью, она её выбрала сама.

Она достала телефон, полистала фотографии. Нашла ту, где Ульянка с Егором сидят на пледе у реки, и смотрела на неё долго.