Теща села на метлу И сказала улечу Зять тихонько прошептал Лишь бы ветер не мешал..... Вера Никитична пришла ко мне в медпункт рано утром, я только печку растопила и пальто снять не успела. Села на табурет у двери, сумку на колени и говорит: - Валя, напиши мне справку, что я здорова. На работу устраиваюсь. - Куда это? - В школу. Полы мыть. Ох, милые мои, я так и села. Вера Никитична тридцать лет просидела бухгалтером в колхозной конторе, всегда в белой блузочке, с брошкой. Я её с ведром и тряпкой и представить не могла! А главное, в той школе учительницей начальных классов работала её дочь Ольга. - Вера, да ты что… А Оля как же? - Пиши, - перебила она. - Там уборщица в город уехала, место пустое. Голос ровный, а сумку держит обеими руками, крепко-крепко, как на остановке держат, когда автобус уже из-за поворота показался. Померила я ей давление, послушала сердце и написала справку. А у самой на душе так тяжело, хоть плачь. Почему она пришла, я знала. Накануне я сама у них за столом сидела. Виталий Кадников, зять её, справлял день рождения. Меня позвали, потому что я всю осень их Тёмке уши лечила, и отказаться было неловко. Народу набилось полный дом: мужики с пилорамы, где Виталий работал, Ольгины подруги из школы, соседи. Вера Никитична весь вечер носила с кухни то холодец, то пироги с капустой, то картошку горячую. Сама так и не присела, бедная. Когда выпили по третьей, кто-то из мужиков холодец похвалил. А Виталий откинулся на стуле и хохотнул: - А чего ей не стараться? Тёща у нас на полном пансионе! В дом ни копейки, зато за стол первая. Мужики засмеялись, не разобрав. Ольга покраснела: «Виталь, ну ты чего». А Вера Никитична поставила миску с картошкой на край стола, ровно, чтобы не плеснуть, и ушла на кухню. До конца вечера оттуда не вышла. Я уходила, а она посуду моет и даже не обернулась. У меня, знаете, сердце тогда так и сжалось. Чтобы понять, отчего ей было так больно, надо знать, как она к ним попала. Весной, за год до того, Вера Никитична продала свой дом в Высоком. Деньги по тем временам дали хорошие. Почти всё она отдала Ольге с Виталием: они третий год не могли достроить кирпичную пристройку, а крыша на старой половине текла в три ручья. Себе оставила немного на сберкнижке, на старость. Сама перебралась к ним, в бывшую веранду, где Виталий ей печку-голландку поставил. А в январе девяносто второго цены отпустили. И те её сбережения за полгода в труху превратились. Сапоги на них разве что купить, да и то не самые хорошие. Пенсия таяла, до магазина донести не успеешь. Вот и вышло, что женщина, на чьи деньги дом стоял, жила в нём, как зять сказал, на полном пансионе. Виталий, надо сказать, злым не был. Работящий, руки золотые. Только на пилораме у Гусева тогда платили больше досками, чем деньгами, а в деревне за спиной шептались, что Кадниковы на тёщины деньги отстроились. Гордости в нём было много, а куда её девать, он не знал. Вот она и вылезла за праздничным столом, при всех. В школу я каждую неделю ходила, детей смотреть да прививки делать. Так что видела Веру Никитичну за работой. Коридор она отмывала до белизны, и техничка из соседнего корпуса бегала к ней спрашивать, чем она чернила с парт оттирает. А через неделю Вера заглянула к завхозу в тетрадку и нашла, что мыла и хлорки школе привозят вдвое меньше, чем он за это расписывается. Завхоз потом месяц с ней не здоровался. Бухгалтер, она и с ведром бухгалтер! Ольга на переменах проходила мимо матери, глаза опустив. Стыдно ей было, и стыдно за этот стыд. Однажды я видела, как она выхватила у матери ведро и сама до конца коридора донесла, пока дети из класса не высыпали. Ох, и жалко мне их обеих было… О себе Вера Никитична не говорила. Только раз, когда я после прививок пила с ней чай в учительской, сказала, глядя в окно: - Я, Валя, ничего у них не прошу. Я просто не хочу, чтобы меня кормили. Первую зарплату ей дали в конце ноября. А через несколько дней я зашла к Кадниковым закапать Тёмке уши и попала к ужину. Сели за стол. Вера Никитична достала из кармана кофты деньги, отсчитала и положила перед зятем, рядом с его тарелкой. - Это за стол, Виталий. За декабрь. Ольга охнула. Тёмка жевать перестал и смотрит то на бабушку, то на отца. Виталий сначала усмехнулся, потом увидел, что тёща не шутит, и усмехаться перестал. - Мать, ты чего? - сказал он. - Я ж тогда спьяну… - Спьяну или нет, а сказал, - ответила она. - Бери. Он посидел, покрутил вилку. Потом встал, достал с полки пустую банку из-под индийского кофе, сунул туда деньги, закрыл крышкой и поставил обратно на полку. До конца ужина никто ни слова не сказал. Я закапала Тёмке уши и ушла. Иду по улице, а у самой слёзы на морозе стынут. Господи, думаю, да что ж люди с собой делают из-за гордости своей! С того вечера поселилась в доме Кадниковых такая вежливость, от которой на мороз хочется. Вера Никитична ела у себя на веранде. Тёмка сначала носил туда свою тарелку, чтобы с бабушкой есть, а потом Ольга запретила: нечего, мол, бегать. Каждое первое число на столе у зятя появлялись деньги, и каждый раз Виталий, не глядя на тёщу, убирал их в банку. Ольга как-то пришла ко мне за таблетками от головы и разревелась прямо у стола. - Валентина Семёновна, что мне делать? Он злится, мама молчит, а я между ними как на льдине! Что я могла ей сказать? Гладила её по голове, как маленькую, и говорила, что оба упрямые и время покажет. А сама в это не очень-то верила. Показало всё не время, а пилорама. В середине февраля, в обед, ко мне принесли Виталия. Двое мужиков вели его под руки, а он держал правую руку, обмотанную чьей-то рубахой, и рубаха была красная насквозь. Пила сорвалась, распорола ладонь. У меня в коридоре две старухи сидели на уколы, так одна, моего слова не дожидаясь, накинула платок и побежала в школу за Ольгой. Руки у меня, верите ли, тряслись, пока я кровь останавливала. Наложила повязку и отправила его в район на гусевском грузовике. Зашивали в райбольнице, два пальца почти до лета не сгибались. Тут-то и выяснилось, что Гусев Виталия не оформлял, работал тот без всякой бумаги. Платить за больничный хозяин отказался: «Сам под пилу полез, сам и лечись». И долг за три месяца отдавать отказался: «Доски брал? Брал. Вот и в расчёте». А в школе зарплату в ту зиму задерживали и Ольге, и матери. Денег в доме не осталось совсем. Только те, что в кофейной банке лежали. Ольга про банку и заговорила, вечером, при мне: я пришла перевязывать. - Виталь, давай оттуда возьмём. Тёме валенки нужны. Виталий сидел с забинтованной рукой на коленях и смотрел на печку. - Не трожь, - сказал он. - Это её. Вера Никитична стояла в дверях своей веранды и всё слышала. Я видела, как она посмотрела на банку, потом на зятя. И ушла к себе. А у меня в груди так потеплело, будто мне самой что хорошее сказали. А наутро, вместо того чтобы в школу идти, она пришла ко мне в медпункт. В выходном пальто и с папкой. - Валя, дай мне справку, что у Кадникова травма на производстве. И запись из журнала, когда его принесли. И пойдём со мной к Гусеву, будешь свидетелем. В папке лежала Виталиева тетрадка. Он, оказывается, всю осень записывал карандашом, сколько за день распилил и что ему за это обещали. Вера Никитична за ночь всё пересчитала, разнесла по месяцам, вычла полученные доски по той цене, по какой Гусев сам их на станции продавал, и подбила итог. Сумма вышла немаленькая. Гусев принял нас в своей будке у пилорамы. Посмеялся: Кадников, мол, вместо себя баб прислал. Вера Никитична молча положила перед ним листок с расчётом и мою справку. - Захар Ильич, вы у колхоза брали в аренду сарай и подстанцию, - сказала она. - Договор я составляла. Там есть пункт, кто отвечает, если на этом месте человек покалечится. Хотите, привезу вам копию? Гусев смеяться перестал. Взял листок, долго водил по нему пальцем. - Здесь доски посчитаны по-станционному, - сказал наконец. - Это ж не по-нашему. - По-вашему вы их людям в зарплату суёте, - ответила Вера Никитична. - А продаёте по-станционному. Вот я и посчитала по той цене, какая у них на самом деле. Торговались они почти час. Я сидела на лавке у двери и слушала, как Вера, которую я три месяца видела только с ведром, разбирает чужие цифры по косточкам. И так я ею гордилась, дорогие мои, будто сестрой родной! Гусев отдал больше половины сразу, остальное обещал к весне. И сказал, что возьмёт Виталия обратно, на приёмку леса, пока рука не заживёт. Вечером я пришла к Кадниковым на перевязку и застала, как Вера Никитична положила деньги на стол перед зятем. Ровно на то самое место, куда каждый месяц клала свои. Виталий долго смотрел на пачку. Потом встал, снял с полки кофейную банку и левой рукой, неловко, поставил её перед тёщей. - Забери, мать. Я оттуда ни рубля не взял. - Я тут живу, Виталий, и ем тут, - сказала она. - Это за стол. - Тогда садись за этот стол, - сказал он. - А не у себя на веранде. Больше они в тот вечер друг другу ничего не сказали. Но ужинала она уже со всеми, и Тёмка сидел рядышком с бабушкой и болтал ногами. Просто у них не стало и после. Виталий так и не научился говорить «спасибо» вслух, а Вера Никитична так и не перестала класть деньги на стол каждое первое число. В апреле он, ещё с больной рукой, прорубил из её веранды отдельную дверь в сад и сколотил крылечко в три ступеньки. Чтобы, сказал, по утрам мимо его храпа не ходила. Она поняла, конечно, что не в храпе дело. А кофейная банка всю весну простояла у неё на подоконнике. Вера насыпала в неё земли и посадила помидорную рассаду. Деньги же, как мне потом Ольга шепнула, Виталий тихонько отнёс в сберкассу и положил на тёщину книжку. Попросил ли он у неё прощения словами, я так и не узнала. По-моему, нет. Но иному мужику проще дверь прорубить, чем одно слово выговорить… И я, милые мои, с годами научилась такие двери замечать. Каждый раз, как мимо того крылечка иду, у меня на сердце теплеет. ...

Одет по моде, симпатичен, Спокоен и немногословен, Туманным утром, как обычно, Ноябрь пьет осенний кофе. Его бесхитростная радость, Когда прохожим смотрит вслед- Горячий пар над старой чашкой И вкус рябиновых конфет. Летит по ветру чей-то зонт, К стеклу прижался лист бордовый. Исчез в тумане горизонт... Ноябрь пьет осенний кофе...

Иногда о любви забываю, Но про все забываю любя. Без тебя не живу, не бываю, Даже если живу без тебя. Гляжусь в тебя, как в зеркало, До головокружения. И вижу в нем любовь мою и думаю о ней. Давай не видеть мелкого В зеркальном отражении. Любовь бывает долгой, А жизнь еще длинней. В дальней дали мне слышится, снится, Голос твой: "Долети, доплыви". И с любовью ничто не сравнится, Даже звезды не выше любви! Гляжусь в тебя, как в зеркало, До головокружения. И вижу в нем любовь мою и думаю о ней. Давай не видеть мелкого В зеркальном отражении. Любовь бывает долгою, А жизнь еще длинней. И когда я с тобою прощаюсь И ладонь твою глажу любя, Ты не верь, это я возвращаюсь. Я иду от тебя до тебя...

Пробуждение в то утро было тяжелым. Наташа провела бессонную ночь в своей уютной теплой спальне. Вчерашний скандал с мужем, жестокий и несправедливый, буквально деморализовал ее. Он разгорелся на фоне требований Юрия продать квартиру и вложиться в какой-то сомнительный бизнес. Наташа поднялась, выпила чашку бодрящего кофе и стала собирать вещи мужа в большую дорожную сумку. И тут только заметила, что его паспорта нет на месте. — Понятно, значит он все-таки сам ушел. Тем лучше, — проговорила она, и горячие слезы неудержимо покатились из глаз. Муж и раньше порывался уйти от нее после каждого конфликта. Но потом все как-то налаживалось, они продолжали работать. Только она была уже старшим продавцом в торговом центре, а Юрий перебивался какими-то сомнительными заработками в поисках своей удачи. И наконец обратился к ней с предложением вложиться в бизнес по продаже коньяка, который цистерной пригонят из Азербайджана, тут его на местном ликеро-водочном заводе разольют в бутылки, и он отправит готовый товар на продажу в частные ларьки. Договоренности есть. Несмотря на то, что Юрий уверял, что будет полная экспертиза, и завод не против этого бизнеса на соответствующих паях, Наташа была категорически против этого сомнительного предприятия, которое не выдерживает никакой критики. К тому же за эту цистерну коньяка нужно заплатить огромную сумму, которая потом якобы вернется в тройном размере. Но денег, понятное дело, нет, поэтому нужно продать квартиру. Вот на этой почве и разразился скандал. Квартира досталась Наташе от родителей. И, понятное дело, она категорически отказалась продавать ее, чтобы потом не остаться на улице. Юрий назвал жену нищей крохоборкой, они крупно поссорились, и он ушел. Наташа даже знала, куда. К своей бывшей жене Ирине. Когда-то Ирина сама развелась с Юрием, а потом вдруг нарисовалась на горизонте, отобрав у последнего богатенького муженька и двоих детей, и квартиру. Она стала названивать Юрию, зазывать в гости. Он похаживал туда якобы по старой памяти. И Наташе всегда казалось, что если бы не чужие дети, он перебрался бы к ней насовсем. Но сейчас уже не было ни ревности, ни злости. Просто тупое равнодушие. Юрий не состоялся ни как муж, ни как мужчина. Все пыжился, делал вид, что из кожи вон лезет. А на самом деле просто искал «где бы срубить побольше бабла», как сам выражался. Ну и скатертью дорога. Пусть его бывшая вкладывается в его сомнительное предприятие. Наташа вытерла слезы, глубоко вздохнула и решила, что пора взять жизнь в свои руки. Она больше не будет тратить силы на Юрия и его безумные идеи. Квартира останется при ней, а будущее в ее собственных руках. Она достала телефон и позвонила своей давней подруге Жанне, которая работала в крупной юридической фирме. — Жанночка, мне нужна помощь, — твердо сказала Наташа. — Юрий ушел, и я хочу оформить развод. Плюс, нужно проверить, не вляпал ли он меня в какие-нибудь долги или аферы. Жанна, выслушав подругу, тут же взялась за дело. Через пару дней ей удалось выяснить, что Юрий действительно пытался провернуть свою авантюру с коньяком. Он уже подписал какие-то сомнительные бумаги с партнерами из Азербайджана, пытаясь заложить квартиру. Но, к счастью, без Наташиной подписи и ее согласия они не имели юридической силы. Более того, Жанна обнаружила, что Юрий заложил машину своего отца, чтобы получить аванс на сделку. Как уж ему удалось уговорить этого сурового и несговорчивого человека, Наташа не понимала. Ее тесть, в прошлом военный, был нелюдим и необщителен. Что уж этот проныра придумал, чтобы заполучить его БМВ, оставалось только догадываться. Тем временем Юрий, уверенный в своем «гениальном плане», действительно обосновался у бывшей жены Ирины. Она, польщенная его вниманием, согласилась поддержать его затею и даже вложила свои сбережения, которые умудрилась урвать у бывшего мужа.  Детей пристроила к родителям, чтобы они не мешали ей восстановить "статус-кво". Бабушка в малышах души не чаяла, вот и пусть повозится пока. А там видно будет. Юрий обещал этой женщине с затуманенным взглядом золотые горы и активно начал проворачивать свой бизнес, а попросту аферу, чтобы через месячишко-другой разбогатеть.  Для закупки коньяка он так же назанимал денег у разных знакомых, тоже недалеких и поверивших в быстрый успех. Уплатил достаточно крупную сумму за покупку и стал ждать поставку. Но вскоре выяснилось, что никакой цистерны коньяка не существует. Партнеры из Азербайджана исчезли, забрав деньги, а ликеро-водочный завод вообще сделал вид, что не в курсе этой сделки. Юрий оказался в долгах, без отцовской машины и с судебным иском от обманутых «инвесторов», включая Ирину. Бедная женщина в ярости от происшедшего выгнала Юрия. Он пытался вернуться к Наташе, но та уже сменила замки и подала на развод. В итоге Юрий остался ни с чем: без семьи, без денег, с испорченной репутацией. Вскоре его задержали за какое-то крупное мошенничество, и он получил реальный срок. Наташа же, освободившись от токсичного брака, расцвела. Она взяла небольшой кредит под залог квартиры, но не для сомнительных афер, а чтобы открыть собственный магазинчик экологичной косметики. Ее опыт старшего продавца помог наладить бизнес, и вскоре она не только погасила долг, но и начала получать стабильную прибыль. Жанна помогла ей грамотно оформить все документы, и Наташа наконец почувствовала себя уверенной и независимой. Не давал ей покоя только один вопрос: как она могла полюбить такого мужчину как Юрий? Что ею двигало? Молодость, неопытность? Наверное.  Она познакомилась с ним у мамы на работе. Тогда ей было уже двадцать пять лет, но институтские друзья-приятели остались позади, а новое удачное знакомство пока не спешило состояться. И тогда, в тот самый момент ее одиночества мама взяла Наташу с собой на новогодний вечер, как сейчас говорят, корпоратив. У мамы были свои планы. Она хотела, чтобы дочь познакомилась с одним из тех молодых людей в их коллективе, которые были свободны, умны и жизнерадостны. Юрий же был мрачным и замкнутым, особенно после развода. Но именно он полностью завладел вниманием девушки на этом банкете. Взрослый, подтянутый, симпатичный. Ему было тридцать три года, а по службе продвинуться не удалось. Хотелось размаха, «работать на дядю» он устал. Сам что-нибудь сообразит. Так он тогда говорил неискушенной в жизненных делах Наташе, когда они стали встречаться. Мама же вызвала ее на серьезный разговор. — Я очень тебя прошу, дочка. Не влюбляйся серьезно в этого Конышева. Наташа покраснела и недоверчиво посмотрела на маму. Она видела, как трудно ей давался этот разговор. — По своей наивности ты можешь принять обычную мужскую любезность за искренний интерес к тебе и вообразить себе романтику там, где ее в помине нет. — При чем здесь любезность, мама? Юрий не так уж и любезен, но у него серьезные намерения. Он сам мне сказал. А то, что он старше меня, так это нормально. Мальчишки меня давно уже не интересуют. Я ищу именно серьезные отношения, а Юрий как раз такой: обстоятельный, заботливый… — Дочка, ты, выросла без отца, не помнишь его совсем. И, согласно беспощадной теории Фрейда, можешь искать замену отцовской фигуре, влюбляясь в состоявшихся мужчин старше себя. Мама у Наташи была очень умной женщиной, много читала, руководила крупным отделом. И, конечно же, знала, о чем говорила. Но Наташу убедить не смогла. Она была уже без памяти влюблена в Юрия. — Будь любезна, приложи все усилия, чтобы ваши романтические, как ты считаешь, отношения с Конышевым не переросли в нечто большее. Ты понимаешь, о чем я, не так ли? — Но почему, мама?! – не переставала удивляться Наташа. – Он что, был замечен в чем-то порочном? — Да нет, вроде бы он ни в чем таком не замечен, но не будем забывать, что он был уже женат. Я просто волнуюсь за тебя, за твоё будущее. Мама говорила как всегда спокойно, но тревога чувствовалась в ее словах.  И она как в воду глядела. Через три месяца после этого разговора мамы не стало. Наверное, она тогда уже знала или предчувствовала, что больна, но от дочери скрывала до последнего. А ее старалась уберечь от опрометчивого шага. Юрий тогда очень поддержал Наташу. Не отходил от нее ни на шаг, не оставлял одну. Из квартиры своего отца, где они когда-то жили с женой Ириной, переселился к ней, Наташа не возражала. Ей тогда казалось, что без него она бы не смогла выдержать этот удар судьбы. Через год они поженились, но на тот момент Юрий уже уволился со своей постоянной работы в поисках своего места под солнцем. Потом была еще одна неприятность, потеря ребенка, которого она не смогла доносить. Для нее это была трагедия. А Юрий рассудил по своему: — Значит именно этому человеку не суждено было родиться на свет. Звучало цинично. Наташа плакала, переживала, а он стал вдруг пропадать вечерами. И наконец случилось то, что случилось. И вот сейчас, сидя в своем уютном офисе, Наташа посмотрела в окно и улыбнулась. Она вдруг подумала о том, что ей пришлось пережить, в очередной раз вспомнилась мама и ее слова. Как же она была права, мудрая, любимая мамочка, которой уже нет рядом. Но зато теперь жизнь Наташи была полна возможностей. Юрий же в местах не столь отдаленных, где-то в колонии, наверняка жалел о своих решениях, но это уже не имело для Наташи никакого значения. Она строила свое будущее, и оно было светлым. *** На следующий день, в выходной, Наташа купила красивую корзину алых роз, маминых любимых, и поехала к ней на могилу. Был теплый летний день, беспечно щебетали птицы в кронах деревьев.  С портрета на нее смотрела мама, совсем еще молодая женщина, которая не смогла ее уберечь от ошибки. Но в этом виновата была только сама Наташа. Она улыбнулась маме и сказала тихо: — Всё позади, моя родная. Не волнуйся за меня. Розы на легком ветерке качали своими красивыми головками в такт ее словам, а на душе от этого было почему-то светло. Будто мама ответила ей. Наташа вдруг вспомнила мамины слова перед самой кончиной: «Доченька моя! Я очень люблю тебя! И всегда буду с тобой прямо в твоем сердце. В трудную минуту ты услышишь его стук, приложив руку к груди, почувствуешь тепло и поймешь, что я рядом. Только не убивайся обо мне, я очень тебя прошу…». Наташа непроизвольно так и сделала, почувствовала, как гулко бьется ее сердце, ладонь стала теплой, а по щекам текли слезы. И она знала, что больше никогда не предаст память о маме и не сделает в жизни ни одной горькой ошибки, чтобы ей там, на небесах, не было больно за нее......

Она его в тупик порою ставила, И спорили они о ерунде. Быть может, он любил её неправильно, Но этому не учатся нигде. Он был ничуть не грациозней мамонта, Таких не пропускают в высший свет. Быть может, он любил её неграмотно, Но здесь нельзя тянуть второй билет. То мучит её ахами и вздохами, То зубоскалит что-то невпопад. Принцессам тяжело со скоморохами - Он вечно остаётся виноват. Никто не видит, что внутри надорвано, Да и кому смотреть в лесной глуши? Опилки высыпаются из клоуна, Ведь у него нет сердца и души. Он с нею каждый день рождался заново, Не будем его в этом обвинять. Быть может, он любил её по-странному, Но поздно уже что-нибудь менять. А с неба на двоих смотрели ангелы Один из них в сердцах махнул рукой: «Он любит её, всё-таки, неправильно!» «Но искренне», - сказал ему другой...              

Я прошу тебя, замечай, Как целует луну рассвет, Как улыбка затмит печаль, Как тепло от ночных бесед… Как чужие глаза грустят, Как у мамы душа болит. Как безропотно дети спят, Как листва по ночам шумит… Я прошу тебя, замечай, Тех, кто слаб, и устал идти. Просто руку свою подай, Чтоб себя самого спасти! Чтобы радость чужих побед Стала радостью и твоей. Ты дари безусловно свет, Чтобы было вокруг светлей. И, прошу тебя, замечай, В час когда над тобой беда, Что кому-то твоя печаль – Как своя, даже больше, да… Вот для этих людей живи, Чтобы вместе на мир смотреть. В этом мире полно любви, Нужно лишь замечать уметь!

У природы- бальзаковский возраст: Где-то рядом дыханье зимы, А пока - благородная взрослость В торжестве пожелтевшей листвы. Но еще предзакатная осень, и природа, от счастья горя, Свое платье домашнее сбросив, Примеряет наряд октября. Как к лицу ей осеннее платье! Я смотрю на нее чуть дыша. В ослепительно желтом наряде Как изыскана и хороша! Но я знаю, что ночью, по-бабьи, Замерев от щемящей тоски, Дождевою холодною каплей Тихо плачет она у реки. А наутро все так же красива- Пусть судачит себе вороньё! За извечную женскую силу Я люблю бесконечно её. О осенняя женская взрослость- Сколько мудрости, силы, огня! И природы бальзаковский возраст Осеняет приход ноября....