Мужик в шапке

Десять лет моего замужества свекровь Элеонора Марковна смотрела на меня сверху вниз, как графиня на бедную родственницу. При каждом семейном чаепитии она поправляла кружевной воротничок на блузке и томно вздыхала. – Ах, Кирюша, ну что ты требуешь тонких манер от нашей Машеньки! Она ведь у нас выросла в простом рабочем посёлке, у них там кроме резиновых сапог да огорода ничего не видели! Я молча сжимала под столом салфетку, чтобы не ответить резко ради покоя в семье. Мне было сорок четыре года, я с отличием окончила фармацевтический институт и работала заведующей крупной аптекой в центре Смоленска, но для матери мужа я навсегда оставалась «поселковой простушкой». Сама же Элеонора Марковна при каждом удобном случае гордо кивала на высокие лепные потолки своей трёхкомнатной квартиры и старинный дубовый буфет в углу. – В этих стенах, милая моя, живёт дух настоящей петербургской интеллигенции! Эту квартиру мой покойный папенька, известнейший профессор истории Марк Львович, получил за свои н

– Бабуль, только маме сегодня не звони, ладно? – с порога попросил мой девятнадцатилетний внук Егор и опустил на коврик у двери свою огромную тёмно-синюю спортивную сумку. – Если она сама наберёт, скажи, что я телефон в комнате на зарядке забыл. Я так и замерла посреди прихожей с очками в руке. Была среда, начало десятого вечера. В это время Егор должен был сидеть за чертёжной доской в студенческом общежитии строительного университета на другом конце города, куда он каждое воскресенье уезжал с этой самой сумкой до субботы. На улице стоял сухой февральский мороз. От расстёгнутого пуховика внука в тёплый коридор потянуло облачком белого пара и резким, тяжёлым духом мёрзлой солярки, окалины и старого железа. Студенческие куртки после лекций и столовой так не пахнут. – Что стряслось, Егор? – спросила я, прикрывая входную дверь на защёлку. – У вас в корпусе трубы прорвало? – Да нет, бабуль, просто отоспаться перед зачётом хочу, у нас в комнате парни до утра шумят, – торопливо ответил он и о

Увольнялась я в пятьдесят два года не потому, что разлюбила печь хлеб. Я и сейчас по запаху могу сказать, сколько минут осталось караваю до готовности. Уходила я из-за рук. И ещё из-за девчонки, которой эти руки должна была передать. Пальцы мои перестали разгибаться после сна. Проснёшься к вечеру, перед ночной сменой, а ладонь на одеяле сжата в кулак, чужая и деревянная, и пока не подержишь её под горячей водой, ни пуговицу не застегнёшь, ни ложку не возьмёшь. Но страшнее рук было другое. Как отдать дело, которое держала в ладонях всю жизнь, и не сломать при этом того, кому его отдаёшь? На это у меня оставалось четыре ночи. В понедельник я пришла раньше смены, к половине одиннадцатого вечера. На улице моросило, фонарь над чёрным входом гудел, как старый холодильник, а внутри уже стояло сухое тепло от подовой печи, которую Аня растопила без меня. Она хлопотала в белой косынке у дежей, больших круглых кадок для теста, и мука лежала у неё на локтях. – Здравствуйте, Людмила Андреевна, – ск

Алексей мыл свою кружку. Кружка была чистая, Лилия ополоснула её после чая, но он держал её под горячей струёй и тёр большим пальцем край, где щербинка. Вытер полотенцем, снаружи и внутри, и опустил в пакет из-под хлеба. Так моют вещь, которую в этот дом больше не принесут. – Она чистая, – сказала Лилия. Он завязал пакет на два узла. Десять минут назад всё было просто. В субботу исполнялось три года, как не стало Сони, его жены. Каждый год Алексей ездил к ней на кладбище с дочерью, с Настей, но Настя в декабре родила и из своего города с младенцем приехать не могла. Он сказал, что поедет один, а вечер проведёт дома. – Хочешь, я с тобой? – спросила Лилия. – Не надо, Лиля. Я один. И тогда она сказала то, что думала все эти месяцы. – Ты меня прячешь, Алексей. Полгода прячешь. Я у тебя дальше прихожей не была. Стричь тебя я хороша, чай пить хороша, а туда, где твоя жизнь, мне нельзя. Он не стал спорить. Встал, отодвинул недоеденный кусок пирога и пошёл к раковине. Теперь он был в прихожей,