"...

ХОТИТЕ ЛИ ВЫ БЫТЬ МОЕЙ ЖЕНОЙ?"
16(29) сентября 1862 года в воспоминаниях Софьи Андреевны Толстой (урожд. Берс)
«…16-го вечером приехали в отпуск кадеты: мой брат и его товарищи. Поливанов уже вышел в гвардию и обещал приехать ко дню моих именин. Он ничего не знал о моём романе с Львом Николаевичем, хотя я и написала ему об этом.
Когда я вспоминаю это время моей молодости, как путали мою жизнь все эти романы! Иногда было такое чувство, что хотелось стряхнуть с себя все эти любовные путы и закричать: «Оставьте меня в покое, я хочу быть свободна, хочу жить одна, без всех вас».
В столовой пили чай и кормили голодных кадет. Лев Николаевич был весь день у нас, и теперь, выбрав от посторонних глаз минутку, вызвал меня в комнату моей матери, где в это время никого не было.
- Я хотел с вами поговорить, - начал он, - но не мог. Вот письмо, которое я уже несколько дней ношу в кармане. Прочтите его. Я буду здесь ждать вашего ответа.
Я схватила письмо и стремительно бросилась бежать вниз, в нашу общую девичью комнату, где мы жили, все три сестры.
«Софья Андреевна!
Мне становится невыносимо. Три недели я каждый день говорю: нынче все скажу, и ухожу с той же тоской, раскаянием, страхом и счастьем в душе. <…> Я бы помер со смеху, если бы месяц тому назад мне сказали, что можно мучаться так, как я мучаюсь, и счастливо мучаюсь, это время. Скажите, как честный человек, хотите ли вы быть моей женой? Только ежели от всей души, смело вы можете сказать: да, а то лучше скажите: нет, ежели в вас есть тень сомнения в себе.
Ради Бога, спросите себя хорошо.
Мне страшно будет услышать нет, но я его предвижу и найду в себе силы снести. Но ежели никогда мужем я не буду любимым так, как я люблю, это будет ужасней».
Другое, не отданное мне предложение Льва Николаевича и переданное мне после:
«Софья Андреевна!
Мне больно и стыдно, что я вас втянул в фальшь, которую вы не можете переносить и которую вам не следует терпеть. Вот обещанные разъяснения. Ложный взгляд вашего семейства состоит в том, что я влюблён, или que fais la cour (что я ухаживаю), в вашу сестру Лизу. Это совершенно несправедливо. Ваша повесть сидит у меня в голове, потому что в ней я узнал себя Дублицким и ясно убедился в том, что я, к несчастью, забываю слишком часто, что я дядя Лявон, старый, необычайно непривлекательный чорт, который должен один упорно и серьёзно работать над тем, что ему дано от Бога, и не думать о другом счастье, кроме сознания исполненного дела. <…>
Я – Дублицкий, но только жениться на женщине так, потому что надо же жену – я не могу. Я требую ужасного, невозможного от женитьбы. Я требую, чтоб меня любили также, как я могу любить, но это невозможно».
Письмо я хорошенько и не прочла сразу, а пробежала глазами до слов: «хотите ли вы быть моей женой», и уже хотела вернуться наверх к Льву Николаевичу с утвердительным ответом, как встретила в дверях сестру Лизу. Она набросилась на меня с вопросом:
- Ну, что?
- Le comte m´a fait la proposition (граф сделал мне предложение), - отвечала я ей быстро и невесело.
Раздался страшный, раздирающий душу крик. Лиза бросилась на свою постель и начала рыдать. С ней сделалась истерика.
Я начала её утешать, говоря сначала, что это неправда; но она знала по моему серьёзному виду, что правда. Тогда я стала её уверять, что я откажусь, просила её успокоиться. В это время пришла моя мать и сразу поняла, в чём дело. Она напала на мою сестру, бранила её за глупые истерики и, взяв меня решительно за плечи, толкнула в дверь и сказала:
- Иди к нему и скажи свой ответ.
Расстроенная всей этой сценой, я вбежала в комнату матери наверху и быстро подошла к Льву Николаевичу. Он стоял опять прислонившись к печи, в углу комнаты, и, когда я подошла к нему, он схватил обе мои руки и спросил меня: «Ну, что?» - «Разумеется, да», - ответила я.
Через несколько минут весь дом знал о случившемся, меня стали поздравлять…»