Свернуть поиск
Дополнительная колонка
Правая колонка
Процессия направлялась в пещеру, где жил когда-то святой угодник, и Раниеро последовал за ней. Между паломниками была одна старая женщина, которой трудно было идти, и Раниеро помог ей подняться на гору.
Когда она стала потом благодарить его, он знаком попросил у нее свечу. Она дала ему ее, и многие другие подарили ему свои свечи.
Он потушил их, поспешно сбежал вниз по тропинке и зажег одну из свечей уже потухавшим было огнем, зажженным священным пламенем.
Как-то раз в очень знойный полдень Раниеро лег вздремнуть в кустах. Он заснул крепким сном, а свеча стояла возле него между двух камней. Спустя некоторое время пошел дождь и шел довольно долго, а Раниеро не просыпался. Когда же он, наконец проснулся, земля вокруг него была мокрая, и он едва мог решиться взглянуть на свечу, боясь, что она погасла.
Но свеча горела под дождем тихим и ровным светом, и Раниеро увидел, что это происходило от того, что над пламенем летали и трепетали крылышками две маленькие птички. Они держались друг за друга клювами и распростерли крылья, защищая таким образом пламя свечи от дождя.
Раниеро тотчас же снял с себя капюшон и повесил его над свечой. Затем он протянул руку к птичкам, так как ему захотелось их приласкать. И ни та, ни другая не улетела от него.
Раниеро был поражен тем, что птицы не испугались его. Но он подумал: «Они знают, что нет у меня иной мысли, как охранять самую хрупкую на свете вещь. Оттого-то они меня и не боятся».
Раниеро проезжал недалеко от Никеи. Здесь ему повстречались рыцари из западных стран, шедшие с вспомогательными отрядами в Святую Землю. Среди них находился и Роберт Тайльфер, странствующий рыцарь и трубадур.
Раниеро приближался к ним в своем рваном плаще и со свечой в руке, и воины при виде его начала кричать: — Сумасшедший, сумасшедший!
Но Роберт заставил их замолчать и обратился к страннику:
— Давно ли ты путешествуешь таким образом? — спросил он его.
— Я еду так от самого Иерусалима! — отвечал Раниеро.
— Много ли раз гасла дорогой твоя свеча?
— Моя свеча горит все тем же пламенем, которое я вывез из Иерусалима, — сказал Раниеро. Тогда Роберт Тайльфер сказал ему:
— Я тоже один из тех, что несут с собой пламя, и я хотел бы, чтоб оно горело вечно. Может быть, ты, несущий горящую свечу из самого Иерусалима, скажешь мне, что мне делать, чтобы мое пламя не погасло?
Тогда Раниеро ответил:
— Рыцарь, это тяжелый труд, хотя он и кажется очень простым. Я не посоветовал бы вам браться за него, ибо этот слабый огонек потребует от вас, чтоб вы забыли обо всем, кроме него. Он не позволит вам иметь возлюбленную, если у вас явится желание любить, и ради этого пламени не решитесь вы сесть за стакан вина. Ни о чем другом вы не должны думать, кроме этого пламени, и никакой иной радости не должно быть для вас. Но главное что заставляет отговаривать вас от такого странствия, на какое я отважился, это то, что ни на одно мгновение вы не будете чувствовать себя спокойным, через сколько бы опасностей вы ни пронесли пламя невредимым, вы не можете быть уверены в том, что в следующую же минуту вы не лишитесь его.
Но Роберт Тайльфер гордо поднял голову и ответил:
— То, что ты сделал для пламени своей свечи, то я сумею сделать для моей.
Раниеро прибыл в Италию. Однажды он ехал в горах глухой тропинкой. Какая-то женщина побежала за ним вдогонку и стала просить у него огня от его свечи.
— У меня огонь погас, — говорила она, — мои дети голодны. Дай мне огня, чтоб я могла затопить печь и испечь им хлеба!
Она протягивала руку за свечой, но Раниеро не давал ее, потому что не хотел дозволить, чтобы этим пламенем было зажжено что бы то ни было, кроме свечи пред алтарем Пресвятой Девы.
Тогда женщина сказала ему:
— Дай мне огня, пилигрим, ибо жизнь моих детей — это пламя, которое мне предназначено поддерживать! — И эти слова заставили Раниеро дать ей зажечь фитиль в ее лампаде от его свечи.
Спустя несколько часов Раниеро въезжал в какой-то городок, лежавший высоко в горах. Там было очень холодно. Молодой крестьянин, стоявший у дороги, увидел бедного всадника в его рваном плаще. Он быстро скинул с себя свою коротенькую епанчу и набросил ее на Раниеро. Но епанча упала на самую свечу и погасила пламя.
Раниеро вспомнил тогда о женщине, попросившей у него огня. Он возвратился к ней и снова зажег свою свечу святым пламенем.
Готовясь ехать дальше, он сказал ей:
— Ты говоришь, что пламя, которое ты должна охранять, это жизнь твоих детей. Можешь ли ты сказать мне, как называется то пламя, которое я везу из далеких стран?
— Где ты зажег свое пламя? — спросила женщина.
— У святого Гроба Господня, — отвечал Раниеро.
— Тогда не может быть ему иного имени, как кротость и любовь к людям, — сказала женщина.
Раниеро засмеялся, услышав ее ответ. Ему казалось, что для таких добродетелей он слишком неподходящий человек.
Теперь дорога Раниеро шла среди прелестных голубых холмов. Он чувствовал, что находится недалеко от Флоренции.
Он думал о том, что теперь уже скоро освободится от свечи. Он вспоминал свой шатер в Иерусалиме, полный военной добычи, вспоминал о храбрых воинах, которых оставил в Палестине и которые обрадуются, когда он вернется опять к военному ремеслу и поведет их к победам.
Но тут Раниеро заметил, что сам он, думая об этом, не испытывает никакой радости, и что мысли его принимают совсем иное направление.
Впервые понял Раниеро, что он уже не тот человек, каким выехал из Иерусалима. Это странствие с пламенем свечи заставило его сблизиться с теми, кто миролюбив, благоразумен и милосерден, и внушило ему отвращение к людям жестоким и воинственным.
Он радовался каждый раз, когда думал о тех, кто мирно трудится у домашнего очага, и ему приходило в голову, что ему приятно будет вернуться в свою старую мастерскую во Флоренции и работать над прекрасными и искусными изделиями.
«Поистине это пламя преобразило меня, — подумал он. — Мне кажется, оно сделало меня совсем другим человеком».
Был последний день перед Пасхой, когда Раниеро въехал во Флоренцию.
Едва проехал он городские ворота, сидя на лошади задом, со спущенным на лицо капюшоном и с зажженной свечой в руке, как с мостовой поднялся нищий и закричал обычное: — Pazzo, pazzo!
При этом крике из ворот одного дома выбежал уличный мальчишка, вскочил на ноги шалопай, целый день лежавший и смотревший в небо, и оба они начали вторить нищему, крича: Pazzo, pazzo!
Так как теперь кричало уже трое, то шуму было достаточно, чтобы взбудоражить всех мальчишек на этой улице. Они высыпали из всех углов и щелей и, как только увидели Раниеро в его рваном плаще и на жалкой кляче, тотчас же принялись кричать: Pazzo, pazzo!
Но Раниеро привык уже к этому. Он молча ехал по улице, не обращая внимания на крикунов.
Они не удовольствовались криками. Один из них подпрыгнул и попробовал задуть свечу.
Раниеро поднял свечу высоко над собой. Вместе с тем он постарался заставить лошадь прибавить ходу, чтоб скрыться от мальчишек.
Но они не отставали от него и всячески старались потушить свечу.
Чем больше усилий делал Раниеро, чтоб уберечь от них пламя, тем больше это их раззадоривало. Они вскакивали на плечи друг к другу, надували щеки и дули изо всех сил, бросали шапками в свечу. И только потому, что их было так много и они толкали друг друга, им не удавалось погасить пламя.
Улица представляла забавное для всех зрелище. В окнах стояли люди и смеялись. Никто не чувствовал сострадания к безумцу, хотевшему защитить свою свечу. Раздавался колокольный звон, и много народа направлялось в церковь. По пути люди останавливались и тоже смеялись, смотря на эту потеху.
Но вот Раниеро, чтобы защитить пламя, во весь свой рост встал в седле. Вид у него был какой-то дикий. Капюшон упал назад и открыл лицо, исхудалое и бледное, как лик мученика. Свечу Раниеро поднял над собой так высоко, как только мог.
На улице была страшная толкотня. Даже взрослые люди начали принимать участие в игре. Женщины махали своими головными платками, а мужчины бросали свои береты. Все старались во что бы то ни стало потушить свечу.
Раниеро проезжал в это время мимо одного дома с балконом. На балконе стояла женщина. Она перегнулась через перила, выхватила у него свечу и скрылась с нею в доме.
Вся толпа разразилась оглушительным хохотом и гоготанием, а Раниеро покачнулся в седле и упал на мостовую.
Видя, что он лежит без чувств, все тотчас же покинули улицу. Никто не захотел позаботиться об упавшем. Только его лошадь осталась возле него.
Как только толпа рассеялась, Франческа дель Уберти вышла из своего дома, держа в руке горящую свечу. Она все еще была очень красива, черты лица ее были нежны, глаза серьезны и глубоки.
Она подошла к Раниеро и наклонилась над ним. Он лежал без сознания, но когда свет от свечи упал на его лицо, он пошевельнулся и вздохнул. Казалось, святое пламя держало его всецело в своей власти. Когда Франческа увидела, что он пришел в себя, она сказала ему:
— Вот твоя свеча. Я выхватила ее у тебя, потому что видела, как сильно хочешь ты сохранить ее горящей. Я ничего другого не могла придумать, чтобы помочь тебе.
Раниеро упал неловко и сильно расшибся. Но ничто не могло теперь остановить его. Он начал с трудом подниматься, хотел идти, но пошатнулся и чуть было не свалился с ног. Тогда он попытался сесть на лошадь. Франческа помогла ему.
— Куда ты хочешь ехать? — спросила она, когда он уселся.
— В собор, — отвечал он.
— Так я провожу тебя, — сказала она, — я как раз иду к обедне. — И она взяла лошадь за повод и повела ее.
Франческа сразу узнала Раниеро. Но Раниеро не знал, кто она, потому что не дал себе времени посмотреть на нее. Он не отрывал своего взора от пламени свечи.
Всю дорогу они молчали. Раниеро думал только о пламени и о том, чтобы сохранить его в эти последние мгновения. Франческа же не могла говорить, потому что боялась того, что пришло ей в голову. Она не могла отогнать от себя мысль, что Раниеро вернулся на родину безумным. И хотя она была почти убеждена в этом, она все-таки предпочитала не говорить с ним, чтобы окончательно не увериться в его сумасшествии.
Спустя немного Раниеро услышал, что кто-то возле него плачет. Он оглянулся и заметил, что это Франческа дель Уберти идет с ним рядом и что это она плачет. Но Раниеро посмотрел на нее только один миг и ничего не сказал ей. Он не о чем не хотел думать, кроме своей свечи.
Раниеро попросил подвести его к ризнице. Там он сошел с лошади. Он поблагодарил Франческу за помощь, но все время смотрел не на нее, а на свечу. Один вошел он в ризницу к священникам.
Франческа вошла в храм. Был вечер страстной субботы, и все свечи в храме стояли незажженные в знак печали. Франческе казалось, что всякое пламя надежды, горевшей в ее сердце, теперь тоже погасло.
Храм имел очень торжественный вид. Пред алтарем стояло множество священников. Каноники были в полном сборе на хорах, а на самом высоком месте восседал епископ.
Немного погодя, Франческа заметила, что среди священников началось какое-то движение. Почти все те, кто не обязан был присутствовать при богослужении, поднялись и вышли в ризницу. Под конец удалился и епископ.
Когда служба кончилась, на хорах показался священник и обратился к народу. Он объявил, что Раниеро ди Раниери прибыл из Иерусалима во Флоренцию со священным огнем от Гроба Господня. Он рассказал все, что рыцарь вынес и вытерпел на своем пути. И он восхвалял его и превозносил.
Народ сидел, пораженный изумлением, и слушал. Никогда еще Франческа не переживала таких сладостных минут: «О Боже! — вздыхала она, — у меня нет сил перенести это счастье!»
Слезы струились из ее глаз, в то время как ока ловила каждое слово священника.
Священник говорил долго и красноречиво. Под конец он сказал громким голосом:
— Иным может, конечно, показаться чем-то незначительным привезти во Флоренцию горящую свечу. Но я говорю вам: молите Бога, чтоб он даровал Флоренции побольше носителей бессмертного огня, ибо тогда она сделается великим городом и будет прославляема пред другими городами!
Когда священник кончил свою проповедь, главные врата собора распахнулись, и в храм вступила наскоро составленная процессия. Тут были настоятели, монахи и священники, и все они двинулись через средний проход к алтарю. Самым последним шел епископ, а возле него Раниеро в том самом плаще, который был на нем во все время его странствования.
Но в тот момент, когда Раниеро переступил порог храма, с одной из скамей поднялся старик и пошел к нему навстречу. То был Оддо, отец подмастерья, работавшего когда-то у Раниеро и повесившегося из-за него.
Подойдя к епископу и Раниеро, старик низко поклонился. Затем он произнес таким громким голосом, что все в храме должны были его слышать:
— Великое это событие для Флоренции, что Раниеро привез священный огонь из Иерусалима. Никогда у нас ни о чем подобном и не слыхивали. Многие, может быть, осмелятся даже сказать, что это невероятно. Поэтому я и прошу оповестить весь народ о том, какие доказательства и каких свидетелей имеет Раниеро в подтверждение того, что это действительно огонь, зажженный в Иерусалиме.
Когда Раниеро услышал эти слова, он сказал:
— Боже милостивый! Откуда мне взять свидетелей? Я весь путь совершил один. Пусть явятся сюда дебри и пустыни, чтобы свидетельствовать обо мне!
— Раниеро — честный рыцарь, — сказал епископ, — и мы на слово верим ему.
— Раниеро сам должен был бы знать, что здесь могут возникнуть сомнения, — продолжал Оддо. — Наверное, он ехал не совсем один. Его слуги могут свидетельствовать о нем.
Тогда из толпы народа поспешно выступила Франческа дель Уберти и подошла к Раниеро.
— Зачем нам свидетели? — сказала она. — Все женщины Флоренции готовы поклясться, что Раниеро говорит правду.
Раниеро улыбнулся, и лицо его на мгновение просветлело. Но затем он снова устремил свой взор и свои мысли к пламени свечи.
Великое волнение началось в храме. Некоторые говорили, что Раниеро не смеет зажигать свечу на алтаре, пока не докажет своей правоты. К ним присоединились многие из его старых врагов.
Тогда поднялся со своего места Джакопо дель Уберти и заступился за Раниеро.
— Я думаю, всем здесь известно, — сказал он, — что между мной и моим зятем не было чрезмерной приязни, но теперь и я, и мои сыновья готовы за него поручиться. Мы верим, что он совершил свой подвиг, и знаем, что тот, кто смог выполнить такой обет — мудрый и благородный человек, которого мы с радостью примем в свою среду.
Но Оддо и многие другие не хотели допустить, чтобы Раниеро вкусил счастья, которого он домогался. Они собрались в тесный кружок, и легко было видеть, что от своих требований они не отступят.
Раниеро понимал, что если произойдет столкновение, они прежде всего постараются потушить пламя. Не отрывая взоров от своих противников, он поднял свечу так высоко, как только мог.
Лицо его выражало страшную усталость и отчаяние. Видно было, что как ни твердо он решил бороться до последних сил, он ожидает только поражения. Слова Оддо были смертельным ударом. Раз сомнение пробудилось, оно будет распространяться и расти. Ему казалось, что Оддо уже погасил и погасил навеки его священное пламя.
Маленькая птичка впорхнула в храм через широкие, настежь раскрытые двери. Она полетела прямо на свечу Раниеро. Он не успел опустить ее, птичка задела ее крылом и погасила.
У Раниеро сердце упало, и слезы брызнули из глаз. Но в первую минуту он почувствовал даже облегчение. Это все-таки было лучше, чем если бы пламя погасили люди.
Птичка продолжала летать по храму, растерянно кидаясь то туда, то сюда, как это бывает с птицами, когда они попадут в закрытое помещение.
Но вдруг весь храм огласился громким криком:
— Птичка горит! Священный огонь зажег ее крылья!
Маленькая птица жалобно пищала. Несколько минут она, словно порхающее пламя, кружилась под высокими сводами хоров. Потом она быстро опустилась и упала мертвая на алтарь Мадонны.
Но в тот самый миг, как птичка упала на алтарь, Раниеро был уже там. Он пробился сквозь толпу; ничто не могло остановить его. И пламенем, пожиравшим крылышки птички, он зажег свечу пред алтарем Мадонны.
Тогда епископ простер к нему свой посох и возгласил:
— Так хочет Бог! Бог явился свидетелем Раниеро!
И весь народ в храме, и друзья Раниеро, и недруги, все перестали сомневаться и недоумевать. Все они, воодушевленные чудом Божием, восклицали:
— Так хочет Бог! Бог явился свидетелем Раниеро!
О Раниеро остается теперь только сказать, что он до конца дней своих наслаждался великим счастьем и был мудр, заботлив и милосерден. Но народ во Флоренции постоянно называл его Pazzo degli Ranieri в память о том, что его сочли сумасшедшим. И это прозвище стало для него почетным титулом. Раниеро положил начало благородному роду, принявшему имя Пацци, которое он носит и поныне.
Следует еще упомянуть, что во Флоренции вошло в обычай устраивать каждый год в страстную субботу особое торжество в память возвращения Раниеро на родину со священным огнем, причем по собору пускали летать искусственную зажженную птичку. В нынешнем году это торжество тоже состоялось бы, если бы совсем недавно его не отменили.
Но правда ли, как многие полагают, что носители священного огня, жившие во Флоренции и сделавшие ее одним из самых прекрасных городов во всем мире, брали себе за образец Раниеро, учась у него жертвовать собой, страдать и терпеть, — об этом мы предпочитаем здесь не говорить.
Ибо всего того, что было совершено благодаря огню, исходившему в те мрачные времена из Иерусалима, невозможно ни исчислить, ни измерить.

Присоединяйтесь — мы покажем вам много интересного
Присоединяйтесь к ОК, чтобы подписаться на группу и комментировать публикации.
Нет комментариев