Откровения гробовщика.

(Мистическая история)
Гробовщик Матвей Ильич никогда не делал гробы впрок. Это было первое, что он сказал мне, и последнее, что я тогда понял правильно.
Я приехал в посёлок Крайнево писать очерк о вымирающих ремёслах — молодой журналист с диктофоном и снисходительной усмешкой горожанина. Мастерская Матвея Ильича стояла на отшибе, над заросшим оврагом, и пахла в ней стружкой, воском и чем-то ещё — тонким, горьковатым, как увядшие хризантемы. Хозяин оказался сухим стариком с руками, тёмными от морилки, и глазами такой спокойной, выношенной печали, что мне стало неловко за свой диктофон.
— Пишешь про ремесло? — спросил он, проводя ладонью по свежеструганой доске, и доска под его рукой словно затихла, как затихает животное. — Ремесло — это у столяров. У меня — служба. Я последнюю одежду шью. А последняя одежда, парень, должна сидеть по мерке. Иначе покойник её носить не станет.
Я вежливо улыбнулся метафоре. Он посмотрел на меня долго, без улыбки, и в его зрачках дрогнул отсвет керосиновой лампы — электричество в мастерской он не держал принципиально.
— Думаешь, старик заговаривается. Ладно. Поживи у меня три дня. Я как раз заказ жду. Сам всё увидишь, тогда и пиши — что захочешь, что сможешь.
Я остался. Из любопытства, из профессионального азарта, из той городской самоуверенности, которую здешние осенние сумерки обдирают с человека быстро и без наркоза.
Заказ пришёл на следующее утро — но странно пришёл. Никто не стучал в дверь, никто не звонил. Матвей Ильич просто проснулся до света, долго стоял у окна, глядя в сторону посёлка, где над крышами в сером рассвете поднимались печные дымы, а потом сказал:
— Авдотья Никитична. Семьдесят девять лет. Росту — метр пятьдесят шесть. Худенькая.
— Вам сообщили? — я не слышал ни звонка, ни голосов.
— Сообщили, — ответил он и стал отбирать доски. — Всегда сообщают. Накануне.
— Накануне чего?
Он не ответил. Он работал — и работа его была страшна именно своей обыденностью. Он строгал, пилил, подгонял, время от времени останавливаясь и прислушиваясь, склонив голову набок, точно сверялся с чьим-то тихим голосом, диктующим размеры. Один раз он вдруг взял рубанок и снял с боковины тонкую, почти прозрачную стружку.
— Плечи у неё уже стали, — пояснил он, не оборачиваясь. — За ночь человек усыхает. Последняя ночь — она длинная.
Я записал это в блокнот как колоритную деталь. Рука у меня почему-то дрожала.
Вечером гроб стоял готовый — простой, сосновый, обитый изнутри полотном. Матвей Ильич накрыл его чистой холстиной, сел рядом на табурет и закурил. Мы молчали. За окном овраг наливался чернильной темнотой, и в этой темноте что-то шуршало палой листвой — мерно, терпеливо, как шуршит человек, который никуда не торопится, потому что всё его время — впереди.
Утром из посёлка пришла заплаканная женщина. Авдотья Никитична, её мать, умерла ночью. Тихо, во сне. Женщина спросила, сколько времени нужно на гроб.
— Готов, — сказал Матвей Ильич.
Женщина посмотрела на него, на меня, на холстину в углу. Она не удивилась. Никто в Крайневе, как я потом понял, давно уже не удивлялся.
В ту ночь я не выдержал и спросил его напрямую. Мы сидели у печки, огонь гудел ровно, и в этом гуле было легче задавать вопросы, от которых днём отводишь глаза.
— Откуда вы знаете? Кто сообщает?
Старик долго молчал, разминая папиросу тёмными пальцами.
— Когда мне было двадцать три, я похоронил жену, — сказал он наконец. — Гроб ей делал чужой человек, пьяный, тяп-ляп. Короткий сделал. И вот стою я над могилой и чувствую — не лежится ей. Тесно. Понимаешь? Не умом понял — хребтом. С тех пор и слышу. Вроде как долг на меня перешёл: раз я знаю, каково им в чужой мерке, — я и должен мерку снимать. Кто сообщает — не спрашивай. Я и сам не спрашиваю. Знаю только, что голос этот не злой. Усталый голос. Как у писаря, который списки ведёт от сотворения мира и конца им не видит.
Печка стрельнула угольком. Я сглотнул и задал второй вопрос — тот, что жёг меня со вчерашнего дня:
— А бывает, что голос называет имя… а человек жив? И живёт дальше?
Матвей Ильич посмотрел на меня, и впервые я увидел в его глазах не печаль, а страх. Старый, обжитый, как застарелая боль в суставах.
— Бывает. Два раза было. Первый раз — я молодой был, гордый. Назвали мне мельникова сына, парня здорового, кровь с молоком. Я не поверил. Не стал делать. Решил: померещилось. — Он затянулся, и огонёк папиросы осветил глубокие морщины у рта. — Парень через день в реке утонул. Доставали долго, три дня вода не отдавала. И хоронили его в гробу покупном, казённом. Так вот, парень тот… он не улёгся. Ходил потом. По ночам у мельницы видели — стоит у воды и плечами поводит, будто одежда ему режет, жмёт, крутит. Год ходил, пока я новый гроб не сделал, по мерке, по его настоящей мерке, и не закопал пустым рядом с могилой. Тогда только стих.
— А второй раз?
Старик загасил папиросу. Встал. Подошёл к окну, за которым над оврагом поднималась мутная, в пол-лица, луна.
— А второй раз — вчера, — сказал он тихо. — Вчера мне два имени назвали. Авдотью. И ещё одно.
У меня похолодело под ложечкой.
— Чьё?
Он не обернулся. Он смотрел в окно, и стекло отражало его лицо — а за отражением, в чёрном провале оврага, что-то медленно, терпеливо шуршало листвой.
— Своё, — сказал Матвей Ильич. — Своё имя мне назвали, парень. А себе гроб делать нельзя. Себе мерку снимешь — значит, согласился. Такой у нас уговор, у меня и у голоса. Я ему шью, а он меня не торопит. Сорок лет не торопил. А теперь, выходит, срок.
Он умер на третью ночь — ту самую, до которой просил меня пожить. Умер сидя, за верстаком, положив голову на свежеструганую доску, и лицо у него было спокойное, почти довольное, как у человека, закончившего долгую и честную работу. Перед смертью он успел сделать странное: разметил карандашом на досках гроб. Не свой — размеры были чужие, крупнее. На полях разметки стояла надпись его твёрдым плотницким почерком: «Собрать как размечено. Ничего не менять. Отдать тому, кто придёт за ним сам».
Я собрал. Не знаю, почему — руки сами делали. Я, человек, не умевший держать рубанка, собрал гроб за одну ночь, и доски ложились под мои пальцы послушно, будто помнили мастера. А под утро в дверь мастерской постучали. Три раза. Медленно.
Я не открыл. Я сидел, вжавшись в угол, и смотрел, как дверная ручка поворачивается — плавно, без усилия, — и как дверь отходит, впуская предрассветный туман. Никто не вошёл. Но гроб, стоявший посреди мастерской, скрипнул, качнулся — и стал тяжёлым. Это было видно: половицы под ним просели, как проседают под грузом. А потом из тумана в дверном проёме раздался голос — усталый, ровный, голос писаря, которому нет конца и не будет:
— Мерка снята. Передай: следующий мастер — ты. Услышишь — не отказывайся. Отказываться хуже.
Туман втянулся обратно в овраг. Гроб стоял пустой и лёгкий, как прежде. Я уехал в тот же день, бросив диктофон, блокнот и свою городскую усмешку где-то между Крайневом и станцией.
Очерк я так и не написал. Зато с прошлой осени я слышу по ночам имена. Пока — незнакомые. Я справляюсь: купил столярный инструмент, снял мастерскую за городом, научился строгать так, что доска затихает под ладонью.
Но вчера ночью голос запнулся. Впервые за год. Запнулся — и произнёс имя медленно, почти виновато.
Я не скажу вам, чьё. Скажу только, что гроб я делать начал. Потому что отказываться — хуже. Это единственное, что я знаю теперь наверняка.