Утреннее солнце на Тамани поднимается не лениво, как в средней полосе, а сразу набирает сухую, степную силу. Уже без пяти восемь оно начинает припекать затылок, и воздух над прибрежной полынью принимается дрожать. В этот ранний час в рыбацком посёлке тихо и пусто. Делать совершенно нечего, и я в который раз пересчитываю местных собак, развалившихся в тени старых просмолённых сетей.
Я знаю их всех наперечёт — двадцать семь. Пегий — раз, Черныш — два, Серый — три, Рыжик первый — четыре… А где же Рыжик второй? Наверное, зарылся глубже в складки брезента, спасаясь от солнца. Сейчас на них навалилась та особая утренняя истома, когда даже ухом лень повести. Но я уже изучила их повадки и знаю: не пройдёт и двадцати минут, как сон слетит с барбосов в одно мгновение, словно белая пена с кружки холодного пива. Острые уши встанут торчком, влажные носы повернутся к проливу, и вся стая, не сговариваясь, рысцой потянется к деревянному крыльцу конторы рыбколхоза. По этим псам можно сверять часы: ровно к девяти из моря возвращаются баркасы с ночным уловом.

Наши ребята из студенческой этнографической экспедиции ушли на промысел вместе с рыбаками ещё до рассвета, в пятом часу. В это время от берегов — от самого Ейска до Таманского полуострова — отваливают десятки судов. Я очень просилась пойти с ними, но старший нашей группы, рассудительный Сашка, только руками замахал:
— Нечего там девчонкам делать, Олеся. И рыбаки не поймут, у них свои приметы.
Пришлось остаться на берегу и беречь лагерь. Тем летом мы колесили по всему Приазовью, записывали песни и предания потомков старообрядцев-некрасовцев и липован, которых за два столетия судьба разметала по берегам Чёрного и Азовского морей — от турецких лиманов и дунайских плавней до здешних кубанских станиц. Меня поражали их старинные, словно сошедшие со страниц летописей имена: Василист Авксентьевич, Иона Дормидонтович. Они говорили певуче, с мягким южным придыханием, угощали нас вяленой таранью и терпким домашним вином, которое держали в прохладных погребах. Иногда мы ставили палатки прямо на ракушечном пляже, а в ненастье рыбаки пускали нас ночевать в пустующий поселковый клуб или в колхозную столовую, пахнувшую укропом и речной тиной.

Первыми, как всегда, возвращение лодок учуяли собаки. Вся двадцать седьмая гвардия выстроилась у кромки воды, нетерпеливо переступая лапами по мокрому песку. Вскоре в полосе прибоя показались тёмные борта, и загорелые, обветренные мужики вместе с нашими ошалевшими от восторга парнями вынесли на берег тяжёлые деревянные ящики.
И тут началось то, к чему я никак не могла привыкнуть. Старший рыбак, Алексей, высокий, с выгоревшими на солнце бровями и густой русой бородой, подхватил полный короб, подошёл к собакам и опрокинул его прямо на траву. На землю высыпалась гора крупных, жирных, отливающих серебром судаков. Псы не бросились на добычу с рычанием, а подходили степенно, строго соблюдая свою, известную только им очередность.
У меня от этого зрелища перехватило горло. Я слишком хорошо помнила конец восьмидесятых, когда мы с мамой часами стояли в душных магазинах за замороженным, потемневшим хеком, а здесь первосортный, ещё трепещущий судак шёл на корм дворовым барбосам.
— Алексей, неужели не жалко такую рыбу собакам отдавать? — не выдержала я, подойдя к нему, пока он ополаскивал руки в морской воде.
Он выпрямился, усмехнулся в бороду и оглядел меня светлыми, выцветшими от солёных брызг глазами:
— А куда её девать-то, Олеся? Спасибо хоть псы подбирают, берег чистят. Все сети этим судаком забиты, руки отваливаются его выпутывать. Нам план по осетру сдавать надо, вот где настоящая работа, а на мелочь ни сил, ни времени нет.
Он присел на перевёрнутый баркас, достал из кармана помятую пачку папирос и закурил, глядя на спокойную, гладкую, как олово, воду лимана.
— Море здесь, знаешь, обманчивое, — заговорил он негромко. — С виду — лужа лужей, глубина семь-восемь метров, в штиль хоть на лодчонке переплывай. А поднимется низовка — такую волну гонит, что железные сейнеры на берег выбрасывает. И дно у нас неспокойное, дышит.
Он махнул рукой в сторону невысокого пологого холма на окраине посёлка. Там, среди выгоревшей, рыжей полыни, открывалась небольшая котловина, заполненная густой сине-серой жижей. То был грязевой вулкан — одна из главных загадок Таманской земли. Из глубины, из-под толстых пластов глины и ракушечника, то и дело поднимались пузыри газа, и жижа лениво, со вздохом, чавкала и расходилась тугими кольцами. Наши студенты в первый же день устроили там купание — считалось, что эта солёная, пахнущая сероводородом грязь заживляет любые ссадины и лечит суставы. Я тогда не полезла: не хотелось потом два километра идти по жаре к морю, чтобы отмыться от этой тяжёлой, холодной глины.
— Ладно, пионеры, — весело крикнул Алексей нашим ребятам, которые всё ещё помогали таскать снасти. — Вечером ждём у костра. Будет шашлык из свежего осетра. Девушкам быть при полном параде!

Вечер выдался тихий, тёплый. Над морем догорал малиновый закат, в камышах перекликались болотные птицы, а от мангала тянуло таким густым, сладковатым дымком, что кружилась голова. Мы сидели на старых брёвнах вместе с моей подругой Леной и Сашкой, пили терпкое домашнее вино из эмалированных кружек и ели нежнейшую, тающую во рту осетрину. Мне казалось, что эти бородатые, пропахшие солью и рыбой люди живут в каком-то особом, почти сказочном мире, где сам берег щедро кормит человека, если только уметь его слушать и уважать.
Спустя два дня, когда солнце уже клонилось к горизонту и степь окрасилась в медовые, вечерние тона, Алексей подошёл к нашей палатке. Он был в чистой клетчатой рубахе, без обычной рабочей робы, и выглядел моложе и торжественнее.
— Пойдёмте, девчата, покажу вам кое-что, — сказал он негромко, глядя преимущественно на Ленку, которая заметно приглянулась ему ещё в первый вечер. — Только тихо, без смеха.
Мы поднялись на пологий склон холма и залегли в густой, пахнущей чабрецом и пылью траве неподалёку от грязевого озера. Алексей приложил палец к губам. Солнце садилось за лиман, небо на западе стало лиловым, а над самой котловиной стоял слабый, едва уловимый запах серы и влажной земли.
Минут десять ничего не происходило. Лишь изредка в центре серой глади лопался очередной пузырь, оставляя после себя медленную воронку. И вдруг я увидела, как по тропинке со стороны посёлка бесшумно поднимаются тени.
Это были все двадцать семь поселковых собак. Они шли цепочкой, не лая, не оглядываясь друг на друга, и рассаживались ровным кругом вокруг булькающего озера. Сев, они замерли. Вытянутые морды, острые уши, неподвижные спины — в косых лучах заходящего солнца их длинные тени падали на глину, и они казались древними изваяниями, поставленными здесь неведомым мастером для охраны подземного входа.
— Что это с ними? — едва слышно прошептала Лена, невольно прижимаясь ко мне плечом.
— Смотри, — так же тихо ответил Алексей.
Псы просидели неподвижно минуты три или четыре, глядя в самую середину серой воды, где глубже всего ворочалась земля. Потом, словно услышав неслышный для нас знак, поднялись один за другим и так же молча, без единого звука, спустились обратно в посёлок.
Я перевела дыхание и почувствовала, как по спине пробежал холодок.
— Они что, греться сюда приходят? — спросила я, стараясь придать голосу привычную бодрость.
Алексей усмехнулся и покачал головой:
— Где там греться, грязь в нём студёная, из самой глубины идёт. Да и газ тяжёлый стелется, обычно зверь эти места стороной обходит. Просто чуют они землю лучше нашего. Завтра к утру ждите шторм.
— Какой шторм? — удивилась Лена. — По радио передавали ясную погоду на всю неделю.
— Поглядим, — коротко ответил рыбак.

Ночью я проснулась оттого, что брезент палатки ходил ходуном и хлопал, как парус на ветру. Я высунула голову наружу: ещё недавно чистое, усыпанное крупными южными звёздами небо заволокло чёрными тучами. Со стороны моря доносился глухой, непрерывный гул, и в синих вспышках молний было видно, как белые гребни волн с размаху бьют в берег, взметая тучи песка и ракушек.
Утром, когда ветер немного стих, но море всё ещё кипело мутной, взбаламученной водой, мы нашли Алексея у сараев — он перебирал и чинил порванные ночной волной сети.
— Выходит, вы погоду по собакам угадываете? — спросила я, присаживаясь рядом на перевёрнутый ящик.
— По всему понемногу, — серьёзно ответил он, ловко пропуская челнок сквозь ячейки капроновой нити. — Здесь земля старая, живая. Кто тут только не жил до нас: и греки, и скифы, и генуэзцы, и казаки. Каждый думал, что пришёл навеки, а ушли все. Осталась только эта земля да вот эти сопки.
Вечером, когда над посёлком снова растянулось прозрачное, умытое дождём небо, мы сидели у костра. Алексей, видя, с каким жадным вниманием слушают его две городские студентки, разговорился по-настоящему — неторопливо, обстоятельно, как рассказывают только люди, привыкшие к долгим ночным вахтам в море.
Он поведал нам о старике Иване из соседней станицы, которого ещё застал в детстве. Отец того деда, будучи совсем мальчишкой, ещё до революции, увязался за старшими парнями раскапывать степные курганы в поисках старины. Старшие забирали серебряные чаши, ржавые клинки и бусы, а над малым только посмеивались. Однажды докопались они до глубокой каменной кладки, где лежали лишь истлевшие остатки конской сбруи и почерневшие от времени металлические бляхи. Старшие махнули рукой и ушли, крикнув напоследок: «Забирай, малец, всё твоё богатство!»
Мальчишка с обиды собрал эти тёмные бляхи в подол рубахи и принёс домой. Стал оттирать их песком и золой — а под чёрным налётом засияло чистое, тяжёлое скифское золото. Побоялся он кому-либо показать находку и решил ночью зарыть её в саду под старой грушей. Но едва уснул, как привиделся ему сон: будто стоит он на краю булькающей грязевой сопки, и тихий голос из глубины говорит ему: «Не твоё это, отдай земле, что взял. Не бойся, в нужный час мы тебе отплатим».
Проснулся парень в холодном поту, не посмел ослушаться, пошёл до рассвета к сопке и бросил все золотые бляхи в серую глубину. Прошли годы. Ни кладов он больше не находил, ни богатства не нажил — жил бедно, трудился на земле, как и все вокруг. Вырос, женился, обзавёлся детьми и не раз с досадой вспоминал свою детскую робость.
Но грянула Гражданская война. Попал он по мобилизации в белую армию, потом бежал, вернулся в родную станицу, надеясь отсидеться в тишине. И вот однажды ночью снова приснился ему тот же самый сон — серая, дышащая яма и спокойный голос: «Вставай сейчас же, бери жену и детей и уходи в плавни на Тамань. За тобой уже выехали». Он вскочил, разбудил семью, запряг лошадь и ушёл глухими степными дорогами к морю. А на рассвете в станицу нагрянул отряд, забрали всех, кто служил у белых, и никто из них домой больше не вернулся. Так отданное земле золото вернулось к нему спасённой жизнью.
Лена сидела, обхватив колени руками, и смотрела на угли костра, в которых перебегали синие огоньки.
— А правда говорят, что в этих местах бывал сам Александр Македонский? — спросила она тихо.
Алексей улыбнулся, поправил поленья кочергой:
— Про Македонского не скажу, далеко ему сюда было идти. А вот понтийский царь Митридат Евпатор — тот точно здесь правил. Говорят, он очень почитал эти огненные и грязевые сопки, приходил к ним перед походами, будто советовался с землёй.

Он помолчал, прислушиваясь к мерному шуму ночного прибоя, и добавил:
— Был ещё случай в пятидесятые годы, уже при моей памяти. Приехали сюда на практику студенты из Москвы, такие же, как вы. Пошли купаться на вулкан. Один парень брезговал, всё на берегу стоял, смеялся над товарищами. Ну, ребята в шутку подхватили его за руки и бросили в самую середину. Глубина там — с весло, утонуть невозможно, грязь сама человека наверх выталкивает. А он ушёл под воду и пропал. Ребята перепугались, кинулись искать, всю яму руками прощупали — пусто. Минут через десять сам вынырнул, бледный как мел, и стал рассказывать странные вещи. Будто там, глубоко под степью и под морем, текут огромные, чистые реки — одни из белой, светлой глины, другие из студёной прозрачной воды. Одна уходит далеко на север, другая тянется к Каспию. И будто живут эти реки своей, разумной жизнью, всё слышат и держат на себе всю нашу землю. Ребята решили, что он головой ударился, никому рассказывать не стали, но парень тот осенью забрал документы из института и уехал с геологической партией куда-то в Среднюю Азию — всё искал те подземные реки.
Костёр догорал, сыпля в тёмное небо редкие золотые искры. Где-то в темноте у конторы глухо взлаяла и сразу замолчала одна из собак.
Прошло много лет. Наша студенческая экспедиция давно разъехалась по разным городам, и я уже редко бываю на юге. До меня доходили вести, что осётр в Азовском море стал редкой добычей, что многие старые артели распались, а к грязевой сопке на окраине того посёлка теперь ведёт деревянный настил и вход туда огорожен.
Но всякий раз, когда я вспоминаю то лето, передо мной встаёт не пыльная дорога и не суета сборов, а тихий таманский вечер. Мне кажется, что стоит только солнцу опуститься в лиман, как двадцать семь собак снова бесшумно поднимаются на пологий холм и садятся вокруг дышащей земли — слушать, о чём говорят в глубине невидимые, чистые реки, питающие этот древний берег. #рг