Неотпетый.

Эту историю мне рассказывала бабушка. Она выросла в Глухове, деревне, которой теперь нет даже на картах. А ей рассказала бабка Агафья, которая всё видела своими глазами.
Глухово стояло в самом конце дороги, за старой мельницей. Дальше начинались лес и болото, туда без нужды не ходили. Деревня была маленькая, все знали друг про друга всё. Поэтому про Марью Курочкину и через полвека говорили вполголоса.
Её муж Степан умер в начале сентября. С утра колол дрова, к обеду сказал, что голова тяжёлая, прилёг на лавку и больше не встал. Лицо у него так и осталось удивлённым, будто кто-то окликнул его со спины.
За батюшкой послали в Сычёвку. Но неделю лили дожди, и мост через Сухменку снесло вместе с куском берега. Ждали три дня. Дольше было нельзя: стояло тепло. Хоронили сами. Бабка Агафья прочитала над гробом, что помнила. Мужики опустили гроб в яму, на дне которой уже стояла вода.
У ограды кто-то сказал:
— Неотпетый ведь. Нехорошо.
Марья то ли не расслышала, то ли не захотела.
Каждый вечер она ходила на могилу. Садилась прямо на глину и разговаривала с ним, как с живым. Спрашивала, как ей теперь одной, просила не уходить. Возвращалась затемно, ложилась и плакала в его рубаху, которая ещё пахла табаком.
Соседки напоминали: на сороковой день душа уходит совсем, её надо проводить. Накрыть стол, открыть окно, отпустить. Марья кивала. Стол накрыла. Окно не открыла.
На сороковую ночь с болот пришёл ветер. Гудел в трубе, хлопал ставнями. К полуночи стих разом, как отрезало. И в тишине Марья услышала, что по стеклу что-то скребёт. Медленно, с нажимом, сверху вниз.
За окном чернела ветка черёмухи.
— Ветка, — сказала Марья вслух, чтобы услышать свой голос.
Ветка не шевелилась. Ветра не было. А скрести продолжали.
Потом у самой рамы позвали:
— Ма-аша.
Так Степан звал её с крыльца ужинать: с хрипотцой, растягивая первый слог. Только теперь в голосе что-то булькало, будто говорили с полным ртом мокрой земли.
До рассвета Марья просидела в углу, закутавшись в одеяло. Утром вышла и обошла избу. На завалинке под окном лежали комья жёлтой вязкой глины. Такая глина в Глухове была только в одном месте: на кладбищенском косогоре.
Бабка Агафья выслушала её, пожевала губами и сказала:
— Неотпетый дороги не знает. Куда тянут, туда и идёт. А ты сорок дней тянула. Ты плачешь, а он по твоим слезам, как по верёвке, лезет. Не отвечай ему. Дверь не открывай, что бы ни сулил. И не реви. Терпи, пока батюшка не придёт.
Она дала Марье пучок сухого чертополоха и велела положить на порог колючками наружу.
Теперь он приходил каждую ночь. Сперва скрёбся в дверь, долго, по всем доскам, будто искал щель. Потом под окнами чавкали шаги, тяжёлые, как по трясине. И останавливались.
— Маша. Холодно мне. Пусти.
Марья зажимала рот ладонями. Плакать было нельзя, а слёзы текли сами. И с каждой слезой голос за стеной делался ближе и твёрже.
— Ты же звала, — говорил он ласково. — Сорок дней звала. Вот я и пришёл.
И ведь правда звала.
Изба выстывала, сколько ни топи. Дрова прогорали, а по полу тянуло погребом. В углах запахло сырой землёй. Днём Марья дремала сидя у печки, лечь боялась.
Однажды утром она нашла у порога Степановы сапоги. Хоронили его не в них, они с лета стояли в сенях. Голенища изнутри были мокрые, к подошвам налипла жёлтая глина.
Но хуже всего были предутренние часы. Тогда он больше не просился, а рассказывал. Про сенокос. Про ярмарку в Сычёвке в их первый год. Про красные бусы, которые он там купил и которые порвались на обратной дороге. Они тогда полдня ползали в пыли, собирали и так и не собрали все. Марья слушала и улыбалась.
А однажды поймала себя на том, что стоит у двери и рука уже лежит на засове.
Она отдёрнула руку и до утра просидела на лавке, вцепившись в неё.
Батюшка добрался только в начале ноября, когда ударил мороз и Сухменка встала. Пришёл пешком по льду. Отпел Степана заочно, прямо в избе. Потом поднялся на косогор и, как положено, высыпал на могилу горсть отпевальной земли крестом. Запечатал. Обошёл избу с кадилом, окропил углы и порог. Чертополох молча сдвинул сапогом в сторону.
Уходя, он долго смотрел на Марью. За месяц она высохла так, что её было не узнать.
— Отпусти его, дочка, — сказал он. — Ему там надо быть. А тебе здесь.
В ту ночь никто не скрёбся и никто не звал. Марья лежала и слушала. Чем дольше было тихо, тем страшнее ей становилось. Боялась она уже не мёртвого. Страшно было, что его больше нет совсем: ни за дверью, ни на косогоре. Никто не позовёт её ужинать.
— Стёпа, — шепнула она в темноту.
Ей не ответили. Под утро она уснула.
Проснулась Марья от холода. Печь остыла, дверь в сени стояла настежь, по полу намело снегу. Ночью выпал первый снег.
Через двор, за калитку и по тропе к косогору шли следы. Босые, узкие, женские.
Марья посмотрела на свои ноги: красные, сбитые в кровь. Потом на руки. Ногти были сорваны, под ними и в каждой трещинке засохла жёлтая глина.
Обратно вели те же следы. Только вдавлены они были вдвое глубже. Так ходят, когда несут на спине тяжёлое.
За её спиной скрипнула лавка. Та самая, на которую Степан прилёг в сентябре.
— Ну вот, Маша, — сказал он из избы. Голос был чистый, без земли. Совсем живой. — Сама пришла, сама и принесла. Теперь ты меня держишь. А я тебя.
В тот же день Агафья сходила на косогор. Земляной крест, который насыпал батюшка, был разрыт. Не лопатой, а руками.
Зиму Марья пережила. Видели, как она ходит за водой и колет дрова. Колола неловко, широко, по-мужски замахиваясь. Так замахивался Степан. Здоровалась через раз и всё торопилась домой.
На Николу к ней зашла Агафья. Вернулась скоро и до темноты сидела у себя, не зажигая лампы. Потом рассказала соседке: у Марьи в избе как в леднике, хотя печь топится. На столе две миски. А Марья, разливая щи, весело бросила через плечо, в пустой угол:
— Стёпа, остынет. Иди уже.
Весной могила на косогоре просела, крест повело набок. Поправлять его никто не пошёл. А тропа от Марьиной калитки до кладбища за всё лето так и не заросла, хотя днём по ней никто не ходил.
В сентябре, ровно через год, Марья не вышла к колодцу. Назавтра тоже не вышла. На третий день мужики сбили засов.
В избе было так холодно, что изо рта шёл пар. На столе стояли две миски. Одна полная, щи подёрнуты ледком, к ним не притрагивались. Другая выскоблена дочиста.
Марья лежала на лавке, руки сложены на груди, будто кто-то бережно её уложил. Лицо у неё было удивлённое. Как у человека, которого окликнули со спины.
На этот раз за батюшкой послали сразу, и дорога стояла сухая. Марью отпели как положено. Могилу копали рядом со Степановой. На втором штыке лопата ушла в пустоту и провалилась в соседнюю яму. Мужики разгребли землю и увидели его гроб. Крышка была сдвинута набок. Гроб был пустой.
Искать Степана не стали. Где его искать, догадывались все, но в избу Курочкиных с тех пор никто не входил. Гроб закрыли и засыпали. А окна избы в тот же день заколотили. Снаружи.
На сороковой день после Марьиных похорон Агафья шла мимо в сумерках. Из заколоченной избы донёсся голос, с хрипотцой, растягивающий первый слог:
— Ма-аша. Ужинать.
Ему не ответили. Марью отпели и проводили, свою дорогу она знала. А он так и остался там, куда его притащили.
Агафья перекрестилась и прибавила шагу. Голос звал ещё долго, пока совсем не стемнело. И на другой вечер звал. И через год.
Бабушка всегда заканчивала эту историю одинаково:
— Плакать надо. А держать нельзя.
Когда умер дед, она плакала сорок дней. На сорок первый сняла простыню с зеркала, вымыла полы, открыла форточку и сказала в пустую комнату:
— Иди, Коля. Я тут сама.
После этого при мне она по нему ни разу не плакала. Тогда я думала, что она чёрствая. Теперь думаю, что она просто очень хорошо помнила Глухово.