Мир книги,слова,поэзии

#интересныеавторы #Библиусвиртуальныйчитальцылюбимые#миркнигисловапоэзии Со страницы группы - "БИБЛИОБУС ВИРТУАЛЬНЫЙ. ЧИТАЛЬЦЫ ЛЮБИМЫЕ": 13 ноября 1862 года Льюис Кэррол записал в дневнике, что начал работу над книгой «Алиса в стране чудес», которую он пообещал 10-летней девочке Алисе Лидделл, ставшей прототипом главной героини. Кэрролл собирался закончить написание книги к Рождеству того года, однако рукопись была завершена лишь в 1864 году, что не помешало писателю подарить девочке «Приключения Алисы под землёй» в ноябре 1864-го. Код «Алисы»: Как разобраться в знаменитой сказке, если вы не выпускник Оксфорда «В маленькой книжке, переполненной орфографическими ошибками и стоящей непомерно дорого, помещён какой-то утомительно скучнейший, путанейший болезненный бред злосчастной девочки Сони; описание бреда лишено и тени художественности; остроумия и какого-нибудь веселья нет и признаков.» - такой отзыв на сказку Льюиса Кэрролла появился в 1879 году в России в журнале «Народная и детская библиотека». В первом переводе на русский язык книга называлась «Соня в царстве дива». Надо сказать, что до сих пор сказка, существенной частью которой являются математические, лингвистические, философские шутки, пародии и аллюзии, не всегда бывает понятна читателям. Первые отзывы на сказку в Англии тоже были негативными. В рецензии, появившейся в 1865 году, через несколько месяцев после выхода книги, историю охарактеризовали как «неестественную и перегруженную всякими странностями», от которой ребенок будет испытывать скорее недоумение, чем радость. Признание к Кэрроллу пришло только спустя десять лет. Зато с тех пор кажется, что популярность книги растет не переставая. Наверное, сегодня читатели и зрители гораздо больше готовы к восприятию абсурда, чем аккуратные и чопорные жители Англии XIX века. Но, к сожалению, большая часть шуток и пародий нам сегодня уже не очень понятна, так как основывались они на англоязычном материале, а часто и на местных слухах, историях и легендах. Уже в первой главе, во время длительного полета, скучающая Алиса задает вполне серьезные вопросы, скрытые за детской непосредственностью. Например, коверкая фразу о мышках (мошках) и кошках, она, как считают исследователи, играет в логический позитивизм: «Если некому ответить, то не все ли равно, о чем спрашивать, верно?». А пытаясь вспомнить таблицу умножения, она запутывается: «Значит так: четырежды пять - двенадцать, четырежды шесть - тринадцать, четырежды семь... Так я до двадцати никогда не дойду!». Математики уверены, что их коллега - Чарльз Доджсон, написавший эту сказку под псевдонимом Льюис Кэрролл, просто в данном примере для шутки поменял несколько раз систему счисления. В 18-ричной системе 4 на 5 действительно равняется 12, а в системе счисления с основанием 21, если 4 умножить на 6, то получится 13. Хотя лингвисты отвечают, что если перепутать похожие по звучанию английские слова twenty («двадцать») и twelve («двенадцать»), то получится тот же результат. У большинства персонажей, которые встречаются с девочкой в сказочной стране, были в Викторианской Англии реальные прообразы. Это могла быть не обязательно конкретная историческая личность, а какое-нибудь понятие или расхожая шутка. Многие из них были связаны с Оксфордом, который был для Кэрролла важной вехой в жизни. Шляпник Чтобы передать неординарность этого персонажа, понятную всем англичанам благодаря поговорке «безумен, как шляпник», в русском варианте его иногда называют «Болванщиком». Общеизвестный факт о том, что раньше для обработки фетра использовали ртуть, и вредные пары действительно могли помутить рассудок людей этой профессии, сегодня иногда опровергается историками. На прототип этого персонажа есть целых три претендента: Теофил Картер, учившийся в том же колледже Оксфордского университета, что и Кэрролл, и бывший настоящим «безумным изобретателем»; Роджер Крэб – шляпник из города Чешэм, который «чудил» из-за травмы головы, полученной в молодости на военной службе, и Джеймс Бэннинг – хозяин знаменитой шляпной мастерской в Лондоне, потомки которого до сих пор обслуживают английскую королевскую семью. Его пра-правнук и сегодня показывает фотографию знаменитого предка, который, кстати, делал шляпы и для самого Кэрролла. Мартовский заяц Еще один не совсем нормальный персонаж, появившийся в сказке из поговорки: «Безумен как мартовский заяц». Дело в том, что зайцы по весне, в период спаривания, часто прыгают как ненормальные, что и нашло отражение в английском языке. Для нас таким же образным, но только с другим смысловым оттенком, является выражение «мартовский кот». Соня Выбор этого участника «безумного чаепития» не совсем понятен современным детям, однако у юных англичан в XIX веке он вызывал такие же ассоциации с милыми домашними питомцами, как современные хомячки. Английская соня – это небольшой грызун, живущий на дереве. В XIX веке их часто держали в домах, причем было модно устраивать домики для этих питомцев в старых чайниках. Дети делали им гнездышки из соломы, и милые зверьки, полностью оправдывая свое название, благополучно спали там зиму и все остальные солнечные дни, так как сони – ночные животные. Чеширский кот Во время создания книги в Англии была популярна поговорка «улыбается, как чеширский кот». Кстати, автор тоже был уроженцем графства Чешир, поэтому, возможно, он своего «земляка» и пригрел на страницах сказки. Как объяснить это выражение, англичане точно и сами не знают: то ли в Чешире часто рисовали на вывесках таверн скалящихся львов и леопардов, которые затем «измельчали», то ли некогда вид улыбающихся котов придавали знаменитым чеширским сырам. Когда молодой Доджсон приехал в Оксфорд, там как раз шла дискуссия о происхождении этой поговорки, поэтому тема в те годы была модной. А вот способность исчезать кот у Кэрролла приобрел, вероятно, от призрака Конглтонского кота. Этот любимец одной из аббатис в Чешире однажды вернулся домой после гуляний… в виде призрака, и исчез, как только ему открыли дверь. Это привидение было в то время очень популярным, его якобы видели в разное время сотни человек. Кстати, фраза хвостатого философа: «Куда-нибудь ты обязательно попадёшь. Нужно только достаточно долго идти», по мнению исследователей, является сегодня одной из самых цитируемых. Грифон и Черепаха Квази Мифическое существо с головой орла и телом льва рассказывает Алисе, что он получил «классическое образование» — со своим учителем целый день играл в классики, а второе, не менее фантастическое, с телом черепахи, телячьей головой, хвостом и копытами, имеет в качестве имени приставку, понятную всем людям с высшим образованием. Латинское слово quasi – «якобы», «как будто», используется для придания словам значения «ненастоящий», «вымышленный» - слова «квазинаучный» и «квазиученый» имеют поэтому слегка уничижительный смысл. По поводу черепахи же ирония автора становится понятной, когда узнаешь, что в Англии тех лет была популярна имитация черепашьего супа, который варили из телятины. Королева в сказке как раз рассказывает, что квази-черепаший суп варят из этого персонажа. Вместе Грифон и постоянно плачущая Черепаха Квази представляют собой шарж на сентиментальных выпускников Оксфорда. Птица Додо Еще один не очень понятный персонаж, в котором автор зашифровал самого себя. Известно, что Кэрролл немного заикался, и когда он произносил свою настоящую фамилию, то у него получалось «До-До-Доджсон». Стихи и песни В сказке звучат больше десятка различных стихотворений, большинство из который являются пародиями на «душеспасительные» произведения, очень популярные в свое время. У детей XIX века, измученных нотациями и нравоучениями, эти веселые переделки должны были вызывать безудержный смех. Например, «Как дорожит своим хвостом малютка крокодил…» пародирует произведение английского теолога и автора гимнов, Исаака Уоттса «Противу Праздности и Шалостей» из сборника «Божественные песни для детей», а первая строфа стиха «Это голос Омара…» вызывает ассоциации с библейским выражением «Голос горлицы». Из-за последнего сходства даже разгорелся скандал: викарий из Эссекса опубликовал в газете статью, в которой обвинял Кэрролла в богохульстве. Все исследователи знаменитой сказки отмечают ее главную особенность – одним из главных «действующих лиц» в ней является сам английский язык, который ведет себя не менее безумно, чем все остальные персонажи. Из-за этого переводчики «Алисы» сталкиваются с огромными проблемами. По-настоящему передать весь юмор знаменитого произведения можно, лишь «переведя» его на аналогичный местный материал, используя стихи, песни и шутки, популярные в данной стране и в данное время, но при этом сам дух викторианской Англии будет безвозвратно утерян.

#интересныеавторы #АртурЛанской#миркнигисловапоэзии Со страницы Артура Ланского: Ольга Берггольц советская поэтесса и прозаик 16 мая 1910—13 ноября 1975 Ольга Федоровна Берггольц – женщина с поистине трагической судьбой. Она родилась в Петербурге 16 мая 1910 года в семье врача. Отец очень ценил стихи своей маленькой дочери и содействовал их публикации в заводской стенгазете. С 1925 года Ольга Берггольц состояла в литературной молодёжной группе «Смена», где и познакомилась со своим будущим мужем – Б.П. Корниловым. С 1926 года поэтесса училась на Высших государственных курсах искусствоведения при Институте истории искусств, а в 1930 году выпускница Ленинградского университета филологического факультета уезжает в Казахстан, где работает в местной газете «Советская степь». После развода с мужем и нового брака она вновь возвращается в Петербург, где сотрудничает с газетами «Электросила», «Литературный Ленинград». Большое несчастье в семье – смерть двух дочерей поэтессы, заключение в тюрьму по ложному обвинению и смерть мужа Николая Молчанова – породило новый всплеск литературной деятельности. Выходят её новые книги: очерки «Годы штурма», сборник «Стихотворения» и др. В 1941-1943 годах во время блокады Ленинграда Берггольц работала в Доме Радио, за что была неоднократно награждена. Созданные в эти годы произведения, посвященные защитникам Ленинграда, как нельзя лучше передают эмоциональное состояние жителей города. В последующие годы вышло еще несколько книг поэтессы, среди которых - автобиографическая книга лирической прозы «Дневные звезды» (1959) и сборник стихов «Узел» (1965). Свои поэтические сборники последних лет Ольга Берггольц часто завершала стихотворением «Ответ»: А я вам говорю, что нет напрасно прожитых мной лет, ненужно пройденных путей, впустую слышанных вестей. Нет не воспринятых миров, нет мнимо розданных даров, любви напрасной тоже нет, любви обманутой, больной, ее нетленно чистый свет всегда во мне, всегда со мной. И никогда не поздно снова начать всю жизнь, начать весь путь, и так, чтоб в прошлом бы – ни слова, ни стона бы не зачеркнуть. Ольга Федоровна Берггольц умерла в одиночестве 13 ноября 1975 года в Ленинграде. Ее именем названа улица в Невском районе Санкт-Петербурга.

#интересныеавторы #юрийвсеволодович #миркнигисловапоэзии Со страницы Юрия Всеволодовича: 11 ноября о житье по-барски. И.А. Бунин — А.П. Чехову. О.Л. Книппер — А.П. Чехову. 11 ноября 1901 года, из Москвы в Ялту. [30 октября 1901 года Антон Павлович писал Бунину: “Как вы поживаете, господин Букишон? Что пописываете, на чьих юбилеях гуляете?” Главным событием начала ноября для Бунина и его друзей было “водворение Пешкова [Горького] под гласный надзор полиции в Нижегородской губернии, вне Н.-Новгорода”. Местом ссылки был определен Арзамас. Горький подал прошение о разрешении ему до весны жить в Крыму. Кровожадные царские сатрапы разрешили “жить в Крыму, кроме Ялты, до апреля”. 7 ноября Горький выехал из Нижнего-Новгорода. Его поезд прибывал в Москву утром, поезд в Крым отходил вечером. Полиция, напуганная бурными нижегородскими проводами, высадила Горького на товарной станции и отправила его в Подольск — ожидать поезда на Крым. Скоро об этом стало известно в Москве, и к Горькому в Подольск выехали Бунин, Телешов, Пятницкий, вскоре приехал туда и Шаляпин…] “Дорогой Антон Павлович, низко кланяюсь вам за хлопоты и прошу извинения, что отвечаю вам так поздно. Хотя я и не гуляю больше на юбилеях, но дни идут по-прежнему ужасно быстро, и многого не успеваешь сделать. Хотелось бы повеселить вас новостями, но ведь все общеинтересное вы, конечно, знаете? О Горьком, значит, тоже, за исключением разве того, что, проводив его, мы с Шаляпиным пили до 6 часов утра. Новая квартира ваша в Звонарском переулке очень хороша, я был в ней уже два раза (один раз с Куприным), и мы занимались тем, что зажигали и тушили электричество: это очень занимает вашу супругу и сестрицу [квартиру сняли Ольга Леонардовна Книппер и Мария Павловна Чехова в доме рядом с Сандуновскими банями]. Обе они в добром здоровье и уже воспользовались близостью бань. В четверг, 15-го, я уезжаю в деревню на месяц <…>, а в конце декабря приеду в Крым. Издаю новый том своих стихов, написал два маленьких рассказа. Желаю вам всего лучшего и прошу вас передать мой поклон вашей матушке и всем, кто меня помнит. Преданный вам Ив. Бунин” В тот же день Чехову написала его жена: “Дорогуличка моя, мне хочется сказать тебе, что я тебя люблю, люблю нежно, и скучно без тебя, скучно, что не о ком думать, некого ласкать, некому Эмс [минеральная вода] подавать и лениво слезать с кровати. Терплю, потому что живу в сплошной суматохе и минуты нет свободной. Пишу тебе первый раз в новой квартире. Как у нас великолепно, Антонка! Как просторно, сколько воздуху! Тебе будет отлично здесь! Теперь осталось только повесить занавесы и положить ковры и все готово! Электричество будет у Маши, в столовой и в кабинете твоем, уж куда ни шло — 3 лампочки — 45 р. в год. Хоть год проживем барами! Ты ведь не сердишься, дусик? Ты непременно приезжай, тебе не будет хуже, можешь по неделе не выходить, а двигаться — много места, можешь гулять по квартире. Фортки большие — в одну минуту освежают. Прилагаю план — может что поймешь. <…> Машина комната совсем отдельно, кухня ей не мешает, стены здоровые. Твой кабинет — одна красота. Рядом мой маленький уголок, славненький. Одним словом, все хорошо, и ты будешь доволен. От всего близко. Вчера я тебе не писала, милый мой, т. к. разбиралась, а вечером утомлена была адски. Меня и от репетиции избавили, и вечером я была свободна. Вечером были у нас сначала мама с бабушкой, и уехали в концерт, потом пришли Соня Шлиппе, Бунин и Куприн; последний был в "Чайке" накануне и изъявлял восторги. Бунин рассказывал, как он ездил в Подольск к Горькому. Сейчас говорят в кухне, что студенты мутили у губернаторского дома. Узнаем. Уже поздно было — в час ночи. Целую тебя за письма и за объяснения в любви. Я тебя все больше и больше буду любить, я это чувствую. Я рада, что ты был у Толстого, и рада, что тебе было хорошо с ним. Ты к нему ведь еще поедешь? О чем ты говорил с ним особенно интересном? Ты тепло оделся, когда ехал к нему? Смотри, береги себя, чтоб я нашла тебя свежим и здоровым. Из старой квартиры мы выехали благополучно, судиться, конечно, не будем, — к нам отнеслись очень милостиво. При выезде нашем присутствовали д-р Оболонский и Ник. Ник. Андреев, знаешь, муж Ольги, моего товарища по гимназии. Этот день мне было очень трудно — репетиция, спектакль ("Чайка") и переездка. Перед репетицией Оболонский затащил меня наскоро позавтракать в ресторанчик, я там хлебнула чуть-чуть пива и голова у меня разболелась адски, т. ч. я еле-еле играла "Чайку", но играла хорошо. Были наши и, конечно, тоже д. Саша; они давно не видели "Чайки" и нашли, что я гораздо лучше стала играть. Артем играл первый раз. После этого я всю ночь не спала от головной боли и от нового места. <…> Букишон с поблекшими, выцветшими глазами рассказывал, как они дули шампанское в Подольске, рассказывал про Шаляпина и про немца этого [Шольц, переводчик Чехова и Горького], кот. выпучивал глаза на наших русских самородков Горького и Шаляпина. Горький, верно, расскажет тебе все. <…> А затем я начинаю тебя целовать до следующего письма вплоть — вкусно? Кланяйся мамаше, устрой, чтоб Эмс тебе подавали каждое утро, ведь Арсений может вносить — да, ведь он уходит в город, я забыла! Ну можно ставить в кабинет, и ты сам будешь брать. Только пей, пожалуйста! На каких лавочках в саду ты посиживаешь и обо мне думаешь, дусик мой родной? Целую крепенько и тепленько. Твоя собака” В квартиру с тремя лампочками Чехов попадет не скоро. Всю зиму он провел в “бессрочной ссылке” в Ялте. “В эту зиму у меня несколько раз было кровохарканье, приходилось лежать, прерывать работу, потом начинать сначала — одним словом, неважно”. Стремился в Москву: “Мне нужно жить в Москве, около тебя, нужно видеть и наблюдать жизнь”. В конце февраля в Ялту на неделю приезжала Книппер. Опять приехала в апреле — совсем больная, в Петербурге на гастролях потеряла ребенка, с осложнениями, сильными болями. 25 мая Чехов выехал с женой в Москву. 27-го или 28-го попал наконец в “барскую” квартиру. Ольге Леонардовне было очень плохо: “Страдаю так, что и петербургские, и ялтинские страдания вместе взятые, ничто в сравнении с ночкой московской”. Станиславский просидел у Чехова и больной Книппер целый день: “Очень жаль и ее, и Чехова. Он тоже неважно выглядит”.

#интересныеавторы #ЕленаДюма#миркнигисловапоэзии Со страницы Елены Дюма: 13 ноября 1850, Эдинбург — 3 декабря 1894, Уполу, Самоа Шотландский писатель и поэт, автор приключенческих романов и повестей, крупнейший представитель неоромантизма. Из вереска напиток Забыт давным-давно. А был он слаще меда, Пьянее, чем вино. В котлах его варили И пили всей семьей Малютки-медовары В пещерах под землей. Пришел король шотландский, Безжалостный к врагам, Погнал он бедных пиктов К скалистым берегам. На вересковом поле На поле боевом Лежал живой на мертвом И мертвый — на живом. Лето в стране настало, Вереск опять цветет, Но некому готовить Вересковый мед. В своих могилках тесных, В горах родной земли Малютки-медовары Приют себе нашли. Король по склону едет Над морем на коне, А рядом реют чайки С дорогой наравне. Король глядит угрюмо: «Опять в краю моем Цветет медвяный вереск, А меда мы не пьем!» Но вот его вассалы Приметили двоих Последних медоваров, Оставшихся в живых. Вышли они из-под камня, Щурясь на белый свет, — Старый горбатый карлик И мальчик пятнадцати лет. К берегу моря крутому Их привели на допрос, Но ни один из пленных Слова не произнес. Сидел король шотландский, Не шевелясь, в седле. А маленькие люди Стояли на земле. Гневно король промолвил: — Пытка обоих ждет, Если не скажете, черти, Как вы готовили мед! Сын и отец молчали, Стоя у края скалы. Вереск звенел над ними, В море — катились валы. И вдруг голосок раздался: — Слушай, шотландский король, Поговорить с тобою С глазу на глаз позволь! Старость боится смерти. Жизнь я изменой куплю, Выдам заветную тайну! — Карлик сказал королю. Голос его воробьиный Резко и четко звучал: — Тайну давно бы я выдал, Если бы сын не мешал! Мальчику жизни не жалко, Гибель ему нипочем. Мне продавать свою совесть Совестно будет при нем. Пускай его крепко свяжут И бросят в пучину вод, А я научу шотландцев Готовить старинный мед! Сильный шотландский воин Мальчика крепко связал И бросил в открытое море С прибрежных отвесных скал. Волны над ним сомкнулись. Замер последний крик… И эхом ему ответил С обрыва отец-старик. — Правду сказал я, шотландцы, От сына я ждал беды. Не верил я в стойкость юных, Не бреющих бороды. А мне костер не страшен. Пускай со мной умрет Моя святая тайна — Мой вересковый мед! Перевод С. Я. Маршака **** Там, в горах, где села одиноки, Где у старцев розовеют щеки, А во взорах девушек Покой, — Там вершины светятся весельем, А меж них по ласковым ущельям Все поет и дышит Тишиной. Если б вновь тех высей мог достичь я, Где над красным взгорьем пенье птичье, А в долинах — Зелена трава, Где сгорает день в мильонах блесток И в высотах тьмы тысячезвездных Светом и движеньем Ночь жива! О, мечтать! Проснуться, устремиться В эту даль без края без границы, Тишь дыханьем возмутить Посметь! О, туда, где в кряжи вековые Входят лишь великие стихии — Ветры, грозы, реки. Жизнь и смерть. *** Рождество на море Снасти обледенели, на палубах сущий каток, Шкоты впиваются в руки, ветер сбивает с ног — С ночи норд-вест поднялся и нас под утро загнал В залив, где кипят буруны между клыками скал. Бешеный рев прибоя донесся до нас из тьмы, Но только с рассветом мы поняли, в какой передряге мы. «Свистать всех наверх!» По палубе мотало нас взад-вперед, Но мы поставили топсель и стали искать проход. Весь день мы тянули шкоты и шли на Северный мыс, Весь день мы меняли галсы и к Южному вспять неслись. Весь день мы зазря ладони рвали о мерзлую снасть, Чтоб не угробить судно да и самшм не пропасть. Мы избегали Южяого, где волны ревут меж скал, И с каждым маневром Северный рывком перед нами вставал. Мы видели камни, и домики, и взвившийся ввысь прибой, И пограничного стражника на крыльце с подзорной трубой. Белей океанской пены крыши мороз белил, Жарко сияли окна, дым из печей валил, Доброе красное пламя трещало по всем очагам, Мы слышали запах обеда, или это казалось нам. На колокольне радостно гудели колокола — В церковке нашей служба рождественская была. Я должен открыть вам, что беды напали на нас с Рождеством И что дом за домиком стражника был мой отеческий дом. Я видел родную столовую, где тихий шел разговор, Блики огня золотили старый знакомый фарфор; Я видел старенькой мамы серебряные очки И такие же точно серебряные отца седые виски. Я знаю, о чем толкуют родители по вечерам, — О тени дома, о сыне, скитающемся по морям. Какими простыми и верными казались мне их слова, Мне, выбиравшему шкоты в светлый день Рождества! Вспыхнул маяк на мысе, пронзив вечерний туман. «Отдать все рифы на брамселе!» — скомандовал капитан. Первый помощник воскликнул: «Но корабль не выдержит, нет!» «Возможно. А может, и выдержит», — был спокойный ответ. И вот корабль накренился, и, словно все оценив, Он точно пошел по ветру в узкий бурный пролив. День штормовой кончался на склонах зимней земли; Мы вырвались из залива и под маяком прошли. И, когда на открытое море нацелился нос корабля, Все облегченно вздохнули, все, — но только не я. Я думал в черном порыве раскаянья и тоски, Что удаляюсь от дома, где стареют мои старики. *** Там, в садах, далеко, По лугам седым, От костров осенних Восходящий дым. Лето миновало, Стебля нет с цветком, Над костром багряным Серый дым столбом. Пойте песню часа! Всюду — знак есть чар: Летом цвет расцветший, Осенью — пожар! *** Лицо у луны как часов циферблат Им вор озарен, залезающий в сад, И поле, и гавань, и серый гранит, И город, и птичка, что в гнездышке спит. Пискливая мышь, и мяукающий кот, И пес, подвывающий там, у ворот, И нетопырь, спящий весь день у стены, — Как все они любят сиянье луны! Кому же милее дневное житье, — Ложатся в постель, чтоб не видеть ее: Смежают ресницы дитя и цветок, Покуда зарей не заблещет восток. *** Река с водой густою, Песок в ней — как звезда. Деревья над водою, Вода бежит всегда. Там смотрят в листья волны, Из пены замки там, Мои плывут там челны К безвестным берегам. Бежит вода в теченье, Уж мельница — вдали, Долины в отдаленье, Холмы в туман ушли. Мелькает зыбь, как сети. Сто верст бежит поток, А там другие дети Мой приютят челнок. Перевод Константина Бальмонта

#интересныеавторы #владимирфадеев #миркнигисловапоэзии Со страницы Владимира Фадеева: НЕ ЗАБЫВАЙТЕ О РОССИИ… 13 НОЯБРЯ 1875 года родился Касаткин (Косаткин)-Ростовский Федор Николаевич, русский поэт, прозаик, драматург. Из древнего рода князей Ростовских, ведущего свое происхождение от святого Владимира, святой Ольги и Всеволода Большое Гнездо. Уже в начале XX века получил известность как поэт-семеновец. Первая книга «Стихотворения» вышла в 1900 году, за ней последовали другие – «Стихотворения» (1907), «Песни разлуки» (1911), «Огни в пути» (1911), «Легенды и рассказы» (1911). В 1912 году на поэтическом конкурсе в память Отечественной войны 1812 года текст его песни-гимна «1812 год» («Раздайтесь напевы победы…») был принят для войск гвардии, армии и скаутов. Песня завершалась словами: …И все мы пойдем, как и деды, На бой, увлеченьем горя, Раздайтесь, напевы победы! За Веру, за Русь, за Царя! Участник Первой мировой войны. В 1917 году в Петрограде вышла его книга стихов «С войны (Листки походной тетради)». В 1918 году, будучи полковником, сформировал в Новороссийске сводно-гвардейский полк. В 1919 году в Ростове-на-Дону вышла его поэтическая книга «Голгофа России», более семидесяти лет принадлежавшая к числу таких же запретных, как «окаянные дни» Ивана Бунина. В 1920 году эвакуировался из Крыма в Сербию. С 1923 года жил в Париже. Вместе с женой, бывшей актрисой петербургского Малого театра Диной Кировой (В 2007 году в Нижнем Новгороде вышла книга её воспоминаний «Мой путь служения театру»), открыл театр, поставив за шесть лет его существования 135 русских пьес, пользовавшихся большим успехом в эмигрантской среде. Перевел на французский язык сказки А.С. Пушкина. Перед началом Второй мировой войны тяжело больной князь Федор Касаткин-Ростовский с женой жили в монастырском приюте для детей-калек. В поэтической летописи Первой мировой и Гражданской войн особое место занимают молитвы и молитвенные стихи князя Федора Касаткина-Ростовского – прямого потомка шестерых русских святых из рода Рюриковичей. Скончался 22 июля 1940 года в пригороде Парижа Сен-При. Был похоронен на местном кладбище, позднее перезахоронен на Сент-Женевьев-де-Буа. В 1948 году Зарубежный союз инвалидов выпустил сборник «Крестным путём к воскресению», в который вошли некоторые произведения князя Касаткина-Ростовского, а также воспоминания его друзей и знакомых. РУССКИМ ДЕТЯМ Копите силы молодые, В изгнанье, в дальней стороне, Не забывайте о России, И нашей русской старине. Не забывайте ширь и дали, Лесов Руси, ее степей, Ее прибежища в печали: Святых церквей, монастырей… О мощи дней ее прошедших, О силе, вере, простоте И славе в вечный мир ушедших Служивших правде, красоте Ее сынов, ей жизнь отдавших, Заветам следуя отцов, Ее сбиравших, создававших На протяжении веков. Не забывайте о России! Умчится время непогод, Судьба вас к ней опять, родные, Из чуждой дали приведет. Тогда, рассеянных по свету, Пришедших к Родине детей, Страна потребует к ответу: Что вы в душе несете к ней?.. Храните ль веру вы в святыни, В заветы дедов и отцов, Не позабыли ль на чужбине Вы Славы русской вечный зов? И вы должны, неся ей знанья И речь ее храня в пути, Из дней далекого изгнанья К России – русскими прийти. ххх В годины мук и бездорожья, Когда закрыт туманом путь, Храни от горя, воля Божья, В тоске измученную грудь. Дай не упасть в пути тернистом, Уметь терпеть и не роптать, В порыве искреннем и чистом Огня души не потерять. МОЛИТВА Помоги мне, Пречистая Дева, Дай душе утомленной покой, Охрани от напрасного гнева, От тревог и неправды земной. Дай во тьме и под гнетом невзгоды От соблазнов не сбиться в пути И в ошибках пройденные годы, И грехи моих мыслей прости. Наг и нищ и духовно измучен Пред Тобой я склоняюсь в мольбе, Я невзгодами жизни научен Приносить все печали Тебе. Просвети, помоги Пресвятая, Отпусти мне на душу покой, Дни печали, грехов, забывая, С чистым сердцем предстать пред Тобой… КРЕСТ Я молитвой вчера вдохновенною Уносился в небесной тиши, И молил я рукою блаженною Исцелить мои муки души. Падал я пред иконой старинною, Мысли все совмещая в мольбе, Но к чему ж вереницею длинною Ум смущал мне ряд дум о тебе?.. И я тщетно молился, страдающий, И прощенья себе умолял. Образ твой, точно прежде, ласкающий, Предо мною, как призрак, стоял. Точно он говорил мне, таинственный: «Тщетно душу ты хочешь спасти. Я всегда буду крест твой единственный, – Вечно должен его ты нести!»

13 ноября в литературном календаре

#интересныеавторы #юрийвсеволодович #миркнигисловапоэзии Со страницы Юрия Всеволодовича: 9 ноября о непутевых племянниках. Ал.П. Чехов — А.П. Чехову. 9 ноября 1898 года, Петербург. [У Александра Павловича Чехова было три сына: два от первого брака (Николай и Антон) и один от второго — Михаил. Между ними гротескная разница: Михаил — одухотворённый, талантливый ребенок, который был прилежен в учебе и вырос в гениального актера, режиссера, педагога. Николай и Антон — чудовищные оболтусы, ненавидящие учение. Особенно отличался дурными наклонностями Николай — “исполненный пугающей животной силы, агрессивный, жестокий, необучаемый...” В 12 лет “часов не знал и комбинации стрелок не понимал”. Николай и Антон рано потеряли мать, у них была дурная наследственность (мать, как и отец, пила), отцу было некогда заниматься ими, мачеха жалела их, видимо — баловала. Хотя Михаилом отец занимался не больше, чем его братьями, и наверное мать баловала его не меньше, чем пасынков… Разница между единокровными братьями — в одной строчке из письма Александра Павловича Антону Павловичу: “Николай и Флакон [Антон] балбесничают и ничего не делают, Мишка учится прилежно и уже начинает болтать по-немецки”. В 1898 году Николай (14 лет) и Антон (12 лет) заявили, что учиться больше не желают. До этого Николай был отдан в учебное заведение, в котором служил его дядя, Иван Павлович Чехов. Из октябрьского письма Александра Павловича Антону Павловичу: “Вчера же получил от Софьи Владимировны Чеховой [жены И.П., тоже педагога] письмо, в котором она категорически и нервно требует, чтобы я взял немедленно от них своего Николая за непослушание и нежелание учиться. <…> Сегодня Флакон объявил, что я волен нанимать хоть десять прецепторов [наставников, учителей] и отдавать его в какие угодно школы, а он все равно учиться не будет”. В начале ноября: “Николай ничего не делает и ежедневно скандалит. Начал уже покушаться на дамский полонез. Флакон не скандалит, но торжественно сложил учебники и тетради и еще торжественнее заявил, что учиться более не желает ни за что”. 9 ноября Александр пишет брату о совсем уж нехороших делах…] “От Николая (Михея) письма не жди: он теперь ни чтения, ни писания не признает. Наука — побоку. Занимается ничегонеделанием и грабежами. На днях он шлялся от нечего делать по вокзалу Николаевскому и произвел чудеснейшую вещь, в которую вмешались станционные жандармы и сделали мне три последовательных визита. Начал он по-американски: сначала зарабатывал пятаки, предлагая себя пассажирам в качестве носильщика багажа, затем начал бегать для пассажиров в винную лавку за водкой, потом, будучи послан за водкою, утаил деньги и скрылся. Но верх «американства» заключается в подвиге: перед отходом одного из поездов он присоединился к профессиональной воровке и вместе с нею ограбил отъезжавшего на родину мужика-мастерового. Воровка взяла себе деньги, а Михей взял на память вытащенный из кармана стекольный алмаз и продал его потом нашему дворнику за гривенник. Мало этого. Ограбив мастерового, он вместе с воровкой пил в буфете квас и потребовал от нее своей доли украденных денег. Дележ не состоялся, и потому Михей тотчас же донес обо всем жандарму. Началась катавасия, и все, только что рассказанное, сообщили мне жандармы. Струсивший дворник принес мне ручку от алмаза, и она лежит у меня живой уликой на столе, но без алмаза, который дворником был вынут из страха ответственности. Катавасия продолжается и до сего дне. Михей сдан мне на поруки до поры до времени. О том, что я переживаю, судить можешь по этому письму. Откуда у него клептомания — разобрать не могу. Просится в столяры, но уже три недели все пущенные мною в ход пружины об определении его в мастерство не дали ничего. Флакона хотел взять к себе в магазин книжник Карбасников, но произведя ему экзамен по письменной части, отказался не только взять, но даже и рекомендовать его другим книжникам. Что мне с ними делать — ума не приложу…” Сначала был пристроен Антон: “Флакон поступил в переплетное мастерство, брошюрует приложения к календарям и газетам и говорит, что весьма доволен своим новым положением («лучше, чем учиться в гимназии»)…” Николай был отвезен в Одессу и определен в юнги на Черноморско-Дунайское пароходство. До этого он “фигурировал у мирового в качестве свидетеля по уголовному ограблению пьяного мужика бабой”. Из этого видно, что время он проводил не в самой благопристойной компании. Удивительно, но это дети литератора, журналиста, человека с университетским образованием, талантливого, обладающего удивительной эрудицией… Николай долго служил матросом на Дунае, позже был списан на берег, во время Первой мировой призывался в армию, в годы революции жил в Крыму. Николай часто навещал Марию Павловну — просил денег, продуктов, откровенно терроризировал ее. Если Мария Павловна отказывала ему в деньгах, “грозил оставить от дачи одни стены”, М.П. боялась, что он ее “укокошит где-нибудь на улице или кому-нибудь поручит это сделать”. “На моем горизонте опять появился Николай. Выпросил денег на поездку в Сибирь и обещал больше никогда не показываться в Ялту. Все это надоело и скучно”, — писала Мария Павловна в 1908 году. Естественно, что Николай своего обещания в очередной раз не выполнил. Пропал он в Гражданскую. “В один из приходов, когда в Крыму господствовали белые, Николай пришел к Марии Павловне, дал ей понять, что ему надо скрываться и, прощаясь, сказал «Я ухожу в горы!» С тех пор его больше никто не видел…” Антон освоил типографское дело, позже работал на заводе “Проводник” (“Электрозавод”) в Москве. У него была жена — немка Христина-София Эбергардовна Чехова (Эрасмус), бывшая гувернантка в семье Митрофана Егоровича Чехова в Таганроге. У них были дочь Евгения и сын Владимир. Жили они в моем районе — в Лефортово. После революции и Гражданской войны судьба Антона Александровича и его детей неизвестна. “В середине 30-х годов какая-то женщина, очевидно, его жена, написала Маше [Марии Павловне] письмо из исправительно-трудового лагеря. Маша спрятала письмо за печкой. В 1940-е годы, случайно найденное секретаршей, оно было Машей уничтожено…”

#интересныеавторы #ЕленаДюма#миркнигисловапоэзии Со страницы Елены Дюма: ХУАНА ИНЕС де ла КРУС (исп. Juana Inés de Asbaje y Ramírez de Santillana) 12 ноября 1651, Сан-Мигель-де-Непантла недалеко от Мехико— 17 апреля 1695, Мехико Мексиканская поэтесса, драматург, учёный и монахиня-иеронимитка, одна из ключевых фигур латиноамериканской литературы колониального периода и эпохи испанского барокко Источник: Рувики Посвящение Читатель мой, мои стихи столь далеки от идеала… Одно достоинство у них — что я сама ценю их мало. Я не хочу их ни бранить, ни проявлять к ним снисхожденья, дабы никто не возомнил, что я им придаю значенье. Не почитателя я тщусь найти в тебе, мой добрый гений, но беспристрастного судью моих бесхитростных творений. В сужденьях независим ты, судью честней найду едва ли, — суди ж меня — мои стихи меня навек с тобой связали. Суди. На свете ничего нет выше разума от века. Не посягает даже бог на разуменье человека. Любой твой приговор приму, суди меня как можно строже: коль нелицеприятен суд — чем он суровей, тем дороже. Придворной Музе угодить ты сможешь при одном условье: злословьем в меру поперчив, ей кушанье из славословья. А я равно твоя слуга, придусь иль нет тебе по нраву: придусь — так не жалей похвал, а нет — брани меня по праву. Могла бы про свои стихи сказать себе я в оправданье, что переписывают их подчас без должного вниманья, что неразборчива рука у переписчика иного, — а если буква неверна, то сразу умирает слово, что я сама порой спешу, жалея на отделку время, что слишком краток мой досуг, обязанностей тяжко бремя, что нездоровье подвело, что я в заботах с головою, что и сейчас мое перо спешит, пришпоренное мною. В моих словах, надеюсь я, ты не усмотришь доказательств того, что я в своих грехах виню стеченье обстоятельств. Своим стихам, читатель мой, поверь, сама я знаю цену; но твой мне важен приговор, — стихи выходят на арену… Тебе на суд их отдаю: хвали, брани их с миной строгой, и пусть стихи мои идут им предназначенной дорогой. Но помни, что в твоих руках всего лишь проба, и покуда ты не распробуешь куска, не торопись порочить блюдо. *** Сонет, в котором поэтесса опровергает восхваления, расточаемые ее портрету пристрастной лестью Портрет мой не хвали - он непохож: здесь чванного искусства ухищренья и красок хитроумное сплетенье глазам внушают вкрадчивую ложь Не льсти мне, лесть, ведь все равно ты лжешь: неумолимо времени теченье, непобедимы старость и забвенье, от них, как ни надейся, не уйдешь. И твоему усердью я не рада: ты - слабый ветер в мертвых парусах, от рока ненадежная ограда, блуждающее в немощных мечтах желание. И беспристрастье взгляда здесь обнаружит призрак, тленье, прах. *** Сонет, в котором осуждается мирская суетность и оправдывается приверженность Музам Зачем, о свет, меня терзаешь ты? Ужель обидно так мое стремленье возвысить красотой свои сужденья, сужденьем не унизив красоты? Мне чужды о сокровищах мечты, ищу лишь для ума обогащенья: опасны о богатстве размышленья - они доводят ум до нищеты. Гляжу с непреходящею тоскою на ставшую добычей красоту, на алчность, что кладет конец покою... Что до меня, я лучше предпочту навек проститься с радостью мирскою, чем жизнью мнить мирскую суету. *** Сонет, в котором содержатся рассуждения о прихотях любви Его люблю я, но не любит он, безмерна скорбь моя, мне жизнь постыла; а тот, кого презреньем я дарила, увы, в меня без памяти влюблен. Сносить любимого надменный тон, быть может, сил бы у меня хватило, но день и ночь в моих ушах уныло звучит немилого докучный стон. Его влюбленность я ценю так мало: ведь я другого о любви молю, но для него любимой я не стала... Двух безответных чувств я муки длю: я от любви немилого устала, от нелюбви любимого скорблю *** Сонет, в котором судьба осуждается за двуличие Какую я обиду нанесла тебе, судьба? Какое злодеянье свершила я, коль тяжесть наказанья все мыслимые грани превзошла? Столь беспощадна ты ко мне была, что верю я: ты мне дала сознанье лишь для того, чтоб я свои страданья еще острее сознавать могла… Мне вслух ты не жалела славословья, под ним хулу и ненависть тая; от ласк твоих я истекала кровью… Но, видя, сколь щедра судьба моя и сколь я взыскана ее любовью, никто не верил, что несчастна я. *** Сонет, в котором лицемерная надежда осуждается за сокрытую в ней жестокость Надежды затянувшийся недуг, моих усталых лет очарованье, меня всегда на равном расстоянье ты держишь от блаженства и от мук. Твоих обманов вековечный круг весов не допускает колебанья, чтоб ни отчаянье, ни упованье одну из чаш не накренило вдруг. Убийцей названа ты не напрасно, коль заставляешь душу ежечасно ты равновесье вечное хранить меж участью счастливой и несчастной не для того, чтоб жизнь мне возвратить, но чтоб мою агонию продлить. *** Сонет, в котором содержится суждение о розе и созданиях, ей подобных Богиня-роза, ты, что названа цветов благоуханною царицей, пред кем заря алеет ученицей и снежная бледнеет белизна. Искусством человека рождена, ты платишь за труды ему сторицей… И все ж, о роза, колыбель с гробницей ты сочетать в себе осуждена. В гордыне мнишь ты, пышно расцветая, что смерть твоей не тронет красоты… Но миг — и ты, увядшая, больная, являешь миру бренности черты… Нам жизнью праздной внушая, ложь надежд нас мудрой смертью поучаешь ты. *** Что толку, что поля оденет в зеленое убранство май? Увы, не всякое цветенье приносит добрый урожай. И нужно ль разуму трудиться, рождая новых мыслей рой, коль множество из них, родившись, и дня не проживут порой? А те, что выживут, — калеки (столь разума напрасен труд),- ведь мысли, чем они увечней, тем долее они живут. Наш разум — словно пламень злобный: когда добычей распален, тем яростней ее он гложет, чем ярче кажется нам он. Нам больше неподвластен разум — сеньору изменил вассал: его он тем оружьем ранит, которым прежде защищал. Сколь разума проклятье тяжко, сколь непосильно бремя дум… Но дал нам бог сие занятье, чтобы наставить нас на ум. К чему в безумном честолюбье мы предков превзойти хотим? Живут, увы, так мало люди — зачем же знать так много им? Ах, если б в школах обучали тому, как в счастье жизнь прожить, как позабыть свою печаль нам, как о страданьях позабыть!.. В своем неведенье блаженном сколь счастливо бы каждый жил, смеясь без тени спасенья над предсказаньями светил. В плену у первозданной лени усни, мой ум, и мне верни убитые на размышленья, у жизни отнятые дни. Переводы Инны Чежеговой

#интересныеавторы #владимирфадеев #миркнигисловапоэзии Со страницы Владимира Фадеева: «ОЧЕНЬ СТРАШНЫЙ ПОЭТ» 12 НОЯБРЯ 1932 года 1932 года родился Валентин ПОПОВ (КАТАРСИН), поэт, писатель и художник. Поэт, прозаик и художник – очень близкое и родное мне триединство, и, конечно, ещё и поэтому я хочу вспомнить Валентина Катарсина. Почему-то он сменил фамилию на псевдоним Попов, хотя именно ему, как поэту, Катарсин подходит больше, ведь «катарсис» - процесс высвобождения эмоций в т.ч. через искусство, и именно про него сказал Илья Сельвинский: «Это „очень страшный“ поэт, рядом с его стихами многие дутые репутации лопаются, как цветные шары. Эти «шершавые, мускулистые и какие-то мозолистые стихи несут в себе, как река стрежу, могучую нежность ко всему, что достойно жалости и участия… У Попова свои мысли, свои размеры, свои слова. И каждому слову веришь». Автор четырёх поэтических сборников - «Сердцебиение», «Море в капле», «Добрые люди» и «Утренние строки» - и сборника рассказов. Поэзия Валентина Попова — это кратчайшее выражение мысли, идущее от поэта к читателю. И таковы же его картины. Умер Валентин Леонидович в 2005 году в Санкт-Петербурге. ПРАВДА ИСТОРИИ Пеньковую петлю намылил кат и тихому стрельцу надел на шею. Ещё вдова кричит: «Не виноват!» и пятеро детей молчат за нею. Но государя жёсткая рука права, хотя невинного карает. Потом Истории короткая строка жестокость государя оправдает. Так неужель у правды два лица? Да, два. И как сей парадокс ни горек — права вдова казнённого стрельца, прав, живший после них историк. Х х х И это я, что вас учил добру и отдавал последнюю рубаху, берёзу — топором, да по бедру, да так, что, белая, упала ахнув. Потом её по травам поволок, не слыша, как оставшийся без мамы скулил и звал берёзовый щенок и вздрагивал зелёными ушами… Я утром встал притихший, весь в росе, писал пером слова, читал Гогена. Да неужели я такой, как все: добро и зло во мне одновременно. Х х х Мне в Автово встречался тихий Кушнер, всегда задумчивый, как шорох, как туман, себя в себе он в это время слушал, я слышал внешнее и был изрядно пьян. Валил тяжёлый снег, асфальт «под кашей», по Петергофскому шоссе брёл белый слон, я заявил, роняя кепку: «Саша, убил старуху я, не Родион…». Он мне открыл, что хмель уводит в скотство, приводит к чувству собственной вины… Ах, милый мой, роднит поэтов сходство — они по-разному, но отроду пьяны.

Сегодня исполняется 205 лет со дня рождения Федора Достоевского — мыслителя и публициста, ставшего классиком мировой литературы и одним из самых читаемых писателей в мире. Его путь в литературе начался с романа «Бедные люди», который принес молодому писателю известность и восторженные отзывы критиков. Но всего через несколько лет Достоевскому предстояло пережить событие, навсегда изменившее его мировоззрение. «Записки из мертвого дома» — это повествование о четырех годах его каторги, рассказанная как история покаяния, сошествия во ад и воскресения человеческой души. Этому посвящен новый выпуск программы «Библейский сюжет», который выйдет в эфир сегодня в 19:00. В воскресенье, 15 ноября, смотрите в 14:10 «Игру в бисер», посвященную рассказу Достоевского «Крокодил», а в 21:55 — спектакль «Идиот. Возвращение».