Рассказы от Анны Медь

– Ань, а когда у нас самолет? – Павел стоял посреди прихожей с барсеткой в руке и смотрел на меня, будто время отлета хранится где-то у меня под кожей. Я знала ответ. Я всегда знала все за нас обоих. – Послезавтра, – отозвалась я. – А, хорошо, – расплылся в улыбке муж, – а то я думал, завтра. Он был фотограф, мой Павел. Хороший, с именем, снимал для заводской многотиражки, а под старость собирал старые камеры и возился с ними на балконе. Руки золотые, глаз точный. А голова у него была устроена по-своему: в ней помещался кадр и выдержка, но не помещалось, в котором часу идти к стоматологу и когда платить за воду, газ и свет. На кухне над столом у меня висела пробковая доска, а на ней список. Мой почерк, его дела, кому позвонить, что купить. Обновляла я его по утрам, пока варился кофе. И вот как-то утром, дописывая «Павлу: забрать объектив», я поймала себя на глупой мысли: а почему, собственно, я это делаю? Но отмахнулась и продолжила писать. На следующий день, ближе к вечеру, меня ждала претензия. – Аня! – Павел появился на кухне и с укором посмотрел на меня. – Ты почему мне не напомнила, что у Максима сегодня день рождения? Максим – его двоюродный брат, который живет через две улицы. Я не понимала, как можно забыть, когда день рождения у близкого родственника, с которым ты дружишь с детства, но да ладно. Напоминание об этом событии я приклеила на пробковую доску, но мужу было недосуг смотреть… – Все на доске, – заметила я, не отрываясь от приготовления ужина. Павел вздохнул. Потом еще раз. Еще… Он всегда так делал, когда был виноват, но признавать это не хотел. – Ну хоть бы напомнила с утра, – проворчал он, – я бы заехал к нему, поздравил. Теперь неудобно. – Паш, я написала, – повторила я, – вон, на доске. – Кто ж туда смотрит. Вот это «кто ж туда смотрит» я потом вспоминала не раз. Список был для него. Писала я его для него. А смотреть в него и вслух зачитывать написанное, должна была тоже, выходит, я. Впрочем, ничего ведь не случилось. Позвонит Максиму сейчас, тот не обидится. Я сняла с доски список и молча протянула мужу. – Читай это по утрам, – раздельно произнесла я, – для тебя же написано. Он взял список, посмотрел на него так, будто впервые видит, хмыкнул и положил на тумбочку. К вечеру список опять висел на доске, я сама его туда вернула. Ну а как иначе-то? Вечером к нам зашла соседка. Глянула на доску, на список, усмехнулась: – Ну ты прямо диспетчер. И как ты все помнишь? – Ну, кто-то же должен, – усмехнулась я. Соседка с пониманием кивнула. Через неделю мы поехали к Пашиным приятелям на дачу. Там собрались его старые товарищи по цеху, все громкие, все помнящие молодость лучше вчерашнего дня. За чаем Гена, хозяин дачи, попытался вспомнить, в каком году их директор, которого они все страшно боялись, ушел на пенсию. Муж наморщил лоб, потом повернулся ко мне. – Ань, ну когда это было? Я напомнила. Все закивали, заулыбались: во, дескать, память у женщины. Такое помнит. Павел приосанился, точно это его заслуга. А потом Генина жена Люся вспомнила: Павел давно обещал привезти снимки с выпускного их с Геной внучки, она уж сколько раз просила. – Щас, – отозвался Павел и пошел к машине. Но там ожидаемо ничего не было. – Ах ты ж... Забыл, получается… – он повернулся ко мне. – Ну а ты куда смотрела? Ты же у нас диспетчер… Меня память подводит, ты прекрасно об этом знаешь. Могла бы и подсуетиться, не? Люся махнула рукой, дескать, ничего страшного, в другой раз. А я сидела и чувствовала, как горят щеки. Забыл он, а виновата я. Прекрасно… Потом, когда мужчины ушли на перекур, а мы с Люсей принялись убирать со стола, она вдруг тихо сказала: – И не жалко тебе себя? Ты ж за него и живешь, и помнишь. А случись что с тобой, он ведь пропадет и не найдется. Я собирала со стола посуду и молчала. Пропадет и не найдется… Что ж, судя по всему, так оно и будет. Тут же следом пришла другая мысль: а если перестать? Просто перестать помнить все за него. Пусть пропадает и пусть не находится, мне-то что? Я испугалась этой мысли и затолкала ее подальше. Но она уже поселилась в моей голове... На следующее утро муж поинтересовался: – Ань, а коммуналку когда платить? Мы не пропустили?

Искала сегодня детям подарки на Новый год. В последние годы им нравится получать всякие разные азиатские сладости. Они не дорогие и интересные, потому что новые по вкусы. А современных детей сейчас сложно удивить. И тут вижу вот это вот (на фото). Я надеюсь, вы сейчас не кушаете и эти фото не испортили вам аппетит. И у меня созрел вопрос, неужели наши русские люди могут такое есть? Скажите мне, кто горазд попробовать?

– Ключ от моего дома останется у меня, Паша. И решать, куда мне идти, тоже буду я Я сказала это сыну впервые в жизни. До того дня мне даже в голову не приходило, что придется защищать перед родным человеком право выйти из собственного двора.

Будильник я заводила на пятнадцать минут седьмого Тихо, стараясь не скрипеть половицами, шла в ванную комнату. Холодная вода, быстрый слой тонального крема, купленного по акции, чтобы замазать синяки под глазами, пара взмахов щеткой по волосам. Старый халат в мелкий цветочек я аккуратно складывала и прятала на нижнюю полку шкафа, а к завтраку выходила в опрятных домашних брюках и свежей блузке. Муж не должен видеть тебя растрепанной – этому меня учила еще мать, и я держала спину прямо, а голос бодрым все тридцать с лишним лет. А когда тело перестает слушаться, сделать уже ничего нельзя. Мне было пятьдесят шесть, и я знала: стоит женщине слечь, как мужчина тихо испаряется. Если не подаст на развод, то просто начнет задерживаться в гараже, на работе, у друзей, на даче. Кому нужна обуза? *** Тридцать три года с Виктором мы прожили спокойно. Квартира-трешка в спальном районе, дочь Аленка, давно съехавшая на Петроградку в съем, дача на шестом километре. Витя работал инженером-проектировщиком, я преподавала литературу в колледже. С годами мы притерлись, как детали старого советского механизма. Бури улеглись, остались совместные походы в ТЦ по субботам, привычка Вити ворчать на ведущих вечерних новостей по телевизору и мои фирменные сырники по воскресеньям. Я знала, сколько ложек сахара ему нужно в чай, а он помнил, что я на дух не переношу запах кинзы. Все полетело вверх тормашками в один промозглый ноябрьский вторник. На углу Садовой коммунальщики не посыпали песком обледенелый асфальт, припорошенный первым снегом. Я поскользнулась в своих новых, якобы зимних сапогах на рифленой подошве. Глухой хруст, острая, ослепляющая вспышка боли в бедре – и вот я уже лежу в грязной снежной каше, а мимо торопливо идут чьи-то серые и черные ботинки. Скорая ехала долго. Внутри машины стоял тяжелый дух старой резины, бензина и спирта. Потом – слепящие лампы приемного покоя, лязг металлических инструментов... – Оскольчатый перелом шейки бедра со смещением, – сухо бросил хирург, разглядывая мутный черно-белый снимок на просвет. – Месяц строго в постели, потом ходунки, костыли. И это при хорошем раскладе. Через две недели меня привезли домой. Витя нанял грузчиков, чтобы поднять меня на четвертый этаж, лифт в нашем подъезде снова остановился. Меня уложили на нашу широкую кровать, поверх которой муж уже постелил гудящий противопролежневый матрас. Я лежала на спине, не в силах даже повернуться на бок. Каждое движение отдавалось тупой, пульсирующей болью в металлической конструкции внутри моей ноги. В горле стоял сухой ком. Я слышала, как Витя гремит кастрюлями на кухне, как шумит вода в кране, и представляла, как он злится. Ему пятьдесят восемь, у него должность, чертежи, сроки сдачи объектов. А тут я – потная, с сальными волосами, прикованная к постели, неспособная даже дотянуться до стакана с водой на прикроватной тумбочке. Я ждала, что через неделю он найдет повод сбежать из этой спальни, где теперь стоял дух камфоры и лекарств. В первое утро я проснулась от громкого щелчка электрического чайника. За окном было еще темно, мутное, серое зимнее утро. В коридоре тяжело скрипнули половицы. Дверь открылась, и вошел муж. В руках он держал старый пластиковый поднос с выцветшим рисунком клубники. На нем стояла моя пузатая синяя чашка с растворимым кофе. Рядом на тарелке криво лежал кусок хлеба с толстым ломтем сыра. Витя поставил поднос на тумбочку, сдвинув в сторону картонные упаковки с обезболивающим. Подтянул домашние тренировочные штаны и сел на край кровати. Матрас под ним глубоко прогнулся. – Ну, как ты – поинтересовался он. – Давай, Людок, поднимайся потихоньку. Завтракать будем. – Тебе на работу собираться надо, – прохрипела я, отворачивая лицо к стене, чтобы он не видел моих опухших, красных век. – Поставь. Я сама потом поем. Иди. – А я отпуск взял, – он потянулся и поправил сбившийся пододеяльник. Пальцы у него были шершавые, с въевшимися пятнами от синей ручки. – За свой счет. Начальство поорало и отпустило. Так что времени у нас навалом. Я думала, это бравада. Хватит его на пару дней. Но потянулись долгие, вязкие зимние дни. По утрам он приносил в спальню синий пластиковый таз с теплой водой. Клал на подушку махровое полотенце, чтобы не намочить наволочку, и неумело, жесткой поролоновой губкой протирал мне лицо и шею. Потом брал мою массажную щетку и долго расчесывал мне спутанные за ночь волосы. Он тянул слишком сильно, иногда делал больно, я шипела сквозь зубы, но молчала. Вечерами он втирал мне в здоровую ногу и поясницу аптечную согревающую мазь. Мазь воняла ментолом и чем-то резким, химическим. Витя сопел, с силой разминая мои затекшие мышцы. Его суставы похрустывали. Пока массировал, монотонно рассказывал о своих бытовых делах. Я смотрела на потолок и ждала подвоха. Злилась на свою беспомощность и, сама того не желая, срывалась на нем. – Ты суп пересолил, – цедила я, отодвигая тарелку. Жижка с разваренной вермишелью плескалась о края фарфоровой миски. – И морковку не обжарил. Разве это можно есть? – В следующий раз обжарю, – спокойно отвечал он, забирая тарелку и вытирая каплю бульона со столика. Ни крика, ни упрека.

В прошлый вторник я выставила сестру на лестничную клетку... прямо в ее пушистом полушубке. Мой зять Игорь стоял на резиновом коврике, приоткрыв рот, что даже стала видна золотая коронка. Лариса тяжело дышала. Она поправляла воротник и все повторяла: – Ты с ума сошла, Тома. Мама... Мама же говорила. Ты мне завидуешь. Я не стала ничего ей отвечать. Просто потянула ручку на себя и закрыла дверь. Ладони у меня были влажные и холодные, я вытерла их о домашние трикотажные штаны. *** Мое детство прошло в заботе о младшей сестре. Я стояла у газовой плиты, готовила ужин и слушала, как в соседней комнате Лялечка – так мама звала Ларису – стучит по клавишам пианино. А мама, учитель по фортепиано, давно разглядевшая в младшей дочери редкий музыкальный талант, строго поправляет ее… Лялечка была младше на два года. Мама все говорила: – Тома, ты у нас крепкая. Опора. А Ляля... Ну, слабенькая она, как и все гении. Беречь ее надо. И я берегла. Ходила в маминых перешитых пальто, пока Ларисе доставали чехословацкие туфли с ремешком. Я готовила, убирала, стирала и ходила в магазин. У меня был длинный список дел, примагниченный к холодильнику. У сестры же были мамины «да» на все просьбы. Музыкалку она окончила с отличием. Но Моцарта из нее не вышло, она отдала матери «корочку» и заявила, что по горло сыта музыкой. После школы Лариса встретила Игоря и вскоре вышла за него замуж. Через год родился Денис. Я осталась жить в старой родительской трешке, которую мать перед уходом после долгих колебаний оформила на меня. Была тому причина: когда она заболела, ухаживала за ней одна только я. Лялечка заглянула к нам лишь раз. Сказав мне, что не выносит «больничных запахов», она с этих пор разве что звонила нам раз в неделю или того реже. О квартире сестра не знала, мама просила не говорить. Замуж я не вышла – то аврал на заводе, то вот мамина болезнь, то решение Лялечкиных проблем… Так прошло много лет. Бабушкин дачный домик в Кратово, обшитый потемневшей вагонкой, по документам был общим. В тот майский выходной я приехала туда, чтобы высадить помидоры. Лариса уже была там. Она сидела на веранде в шезлонге, пила кофе и разгадывала кроссворд. – Тома, слушай, – она даже не подняла головы и продолжила вписывать буквы ручкой. – Мы тут с Игорем прикинули. Сарай надо сносить. Баню вместо него поставим из бруса. Не успела я отреагировать, как сестра тут же добавила: – С тебя триста тысяч. Я растерялась. Триста тысяч… Таких денег у меня отродясь не водилось. Кое-что, правда, было накоплено, я больше года откладывала деньги, чтобы поехать в санаторий и пролечить свои больные колени. – Ляль... у меня нет столько, – отозвалась я, – и… мне баня не нужна. Мне париться врачи запретили, сосуды… Лариса отложила ручку. – В смысле нет? Ты коммуналку только платишь и еду себе покупаешь. У тебя должны быть какие-то накопления! В горле вдруг стало сухо. – Накопления есть, но тебе я их не дам, – сухо выговорила я после короткой паузы. – Ну, ты всегда была эгоисткой, – вздохнула сестра, – ладно уж… Придумаем что-нибудь. «Облагораживать» бабушкин дом сестра вскоре передумала. Не из-за денег, просто ее увлекло что-то другое. Две недели спустя мы отмечали день рождения Ларисы. В какой-то момент именинница, хорошо приняв на грудь, посмотрела на меня и на весь стол проговорила: – Томочка, ну что ты так на заливное смотришь? Наворачивай давай. У вас там на заводе котлеты, небось, из одного только хлебного мякиша делают.

Борьку я растила с весны, с молочного пятачка, кормила из ладони... а он отблагодарил так отблагодарил. Сбежал в самый неподходящий день, какой только можно было выбрать. Всю неделю я готовилась к приезду сватов. С понедельника начала, полы намыла до скрипа, занавески перестирала. Пироги поставила, холодец сварила, винегрет нарезала, квас заквасила. Спина гудит, а в голове одно, лишь бы сватам понравилось, лишь бы Катеньку мою не осудили за деревенскую мать. Впрочем, это было не совсем обычное сватовство. Катя несколько лет жила в городе, и с Мишей они давным-давно «сосватались» сами. Это было обычное знакомство матери невесты с родителями жениха. Дочка позвонила накануне, смеялась в трубку, говорила, что приедут к обеду, просила, чтобы я не волновалась. А я и не волновалась. Я тряслась. Рита заявилась, когда я расставляла тарелки на чистой клеенке. Пришла без приглашения, как и всегда, встала на пороге. – Ну, показывай, чем кормить гостей собралась. Рита жила через два дома. Еще девчонками мы с ней на речку бегали, а теперь вот она все знает лучше всех, все видит, все замечает. И ведь каждый раз я ей открываю, каждый раз пускаю, а потом жалею. И зачем я ей только рассказала, что сваты едут? Рита обошла мою кухню, как проверяющая из района. Подняла крышку с кастрюли, понюхала холодец, пальцем по столешнице провела, посмотрела на палец и вздохнула. – Пироги у тебя, Галь, тяжелые. Городские такие не едят, им бы полегче чего, салатик какой-нибудь модный. А холодец жирноват, видишь, пленка сверху какая. И клеенка эта, господи, с васильками, ее менять пора давно, стыд один перед приличными людьми. Я стояла и слушала. Пироги я пекла по маминому рецепту, и никто никогда не говорил, что они «тяжелые». Рита тем временем взяла с тарелки пирожок, откусила, пожевала и положила обратно. – Тесто суховато. Я бы масла побольше клала. Что уж тут скажешь, у Риты на все готов ответ. Муж от нее ушел давно, дети не приезжают, а она все равно знает лучше всех, как жить, как печь, как стол накрывать. А потом она во двор вышла, оглядела грядки, покачала головой. Огурцы у меня, видите ли, мелкие. И забор покосился. Забор этот я сама чинила по весне, доски меняла, гвозди забивала. Но Рите это неважно, она видит только то, что криво, а ровное не замечает. Я поймала себя на мысли, что каждый раз одно и то же. Она приходит, раскритикует все, что я делала, и уходит. Но тут же одернула себя, не время рефлексировать, сваты едут. – Ты, Рит, зря переживаешь, – отозвалась я. – Пироги мои мать меня учила печь. а мать плохому не научит. И холодец мой еще ни один человек в деревне не забраковал. Рита поджала губы, промолчала. Вот всегда она так, когда нечем крыть, губы подожмет и тему сменит. Вот ведь как бывает, живешь рядом с человеком всю жизнь, а добрых слов от него не дождешься. Только замечания, только попреки. – Пойду гляну на поросенка твоего, визжит он что-то. Засов у тебя разболтанный, я еще в прошлый раз говорила. И ушла к сараю. Я осталась на кухне, поправила тарелки на столе и почувствовала, что руки еще подрагивают. Ничего, пройдет. Главное, чтобы за столом все было хорошо. Тут со двора донесся визг, а за ним Ритин крик: – Галя! Борька вырвался! Я выскочила на крыльцо, а Борька уже несся по улице, розовый, веселый, уши вразлет. Вот те на, был с кулачок, а вырос, в обхват не возьмешь. И вот он летит, как оглашенный, через Ефимов двор, мимо колонки, по грядкам, через канаву. Засов на загоне болтался, дверца нараспашку. Рита стояла у сарая, чистенькая, в своем шелковом платке, руки сложила на груди и смотрела, как я побежала за поросенком в домашних тапках. Я увидела открытую дверцу и все поняла. Но надо было бежать за поросенком, а не разбираться. Ефим Петрович первый выскочил из-за забора, тоже побежал ловить. За ним Колька-тракторист выбежал, потом тетя Шура с другого конца улицы прибежала. Борька петлял между грядок, опрокинул ведро у колонки, нырнул в лужу, вылез весь в черной жиже и понесся дальше. Солнце палило, пыль столбом стояла, собаки лаяли со всех дворов, куры разлетались по сторонам. Ефим Петрович поскользнулся у канавы, упал на колено, крякнул, поднялся и побежал дальше. Колька чуть не поймал Борьку за задние ноги, но тот извернулся и рванул в огород к тете Шуре, помял ей и капусту, и морковку. Я сама шлепнулась в грязь возле колонки, передник черный, лицо в брызгах, колени ноют. Рубахи у мужиков промокли от пота, тетя Шура вымазалась в глине по локоть. Все бежали, все старались, чужие грядки топтали, а Борька визжал и выскальзывал из рук, будто нарочно. А Рита стояла у моего забора. Чистая. Платок на месте, ни пятнышка. – Вот так у Галины всегда, – заявила она громко, чтобы вся улица слышала. – Вечно бардак. И тут Борька подбежал ко мне. Ефим Петрович обронил, утирая пот: – Ну, набегался? Ну вот и хорошо. Животина, она не врет, она к хорошему человеку бежит. Поросенок ткнулся пятачком в мое колено и заглянул мне в глаза. Я обхватила его, прижала к себе, не думая уже ни о платье, ни о чистоте. И впервые подумала, а ведь я могу высказать Рите все. Могу. Но одернула себя, нельзя, сваты вот-вот приедут, при людях ругаться нельзя. Ну и что, что я могу? Как будто другого раза не будет… На дороге тут зашумел мотор подъезжающей машины. И я так и обмерла, потому что стояла посреди двора в грязи с ног до головы, а к воротам подъезжало незнакомое авто. Сваты приехали раньше, чем я ждала. Солнце висело еще высоко, жара не спала, а они уже здесь. Катенька вышла первой, за ней ее жених Миша, высокий, городской, в чистой рубашке. И сватья с мужем. Я застыла посреди двора в грязном переднике, с пятнами на лице, волосы выбились из-под платка, тапки в глине. Рядом толпились соседи, которые были не чище меня. Во дворе лужа, перевернутое ведро, Борька в загоне похрюкивает, довольный, будто не из-за него только что полулицы переполошилось.

Если бы мне в молодости сказали... что я устрою скандал на собственной жемчужной свадьбе, я бы не поверила. Однако именно это я и сделала. Толик – мужик основательный, кран починит, зарплату принесет. Но от этой основательности веяло таким сквозняком, что я всю жизнь куталась в воображаемый плед. Я тянула все одна. Работа в бухгалтерии и дочка Наташка, горячее к обеду и к ужину, закрутки на зиму, а еще стирка, уборка, глажка его рубашек. Обязательно с паром, чтобы воротничок стоял. А Толик просто находился в этой же квартире. Как-то я слегла с тяжелейшим гриппом. Температура под сорок, суставы ломит, на лбу липкий пот. Я лежала в спальне и пыталась уснуть. В коридоре хлопнула дверь. Толик заглянул ко мне, потоптался у порога. – Рай, – он потер подбородок ладонью и посмотрел куда-то поверх моей головы. – А что у нас с ужином? Я смотрела на его гладко выбритое лицо. У меня пересохли губы, язык прилип к небу, я даже сглотнуть не могла. И вдруг ясно представила, вот перестану я сейчас дышать, а он постоит, посмотрит и пойдет на кухню. Потому что ужинать-то надо. Я отвернулась к стене и закрыла глаза. – Ну вот, разлеглась… – заворчал он. – Я есть хочу! – Ты забыл, где кухня? Или на холодильнике замок висит? – рассердилась я. – У меня температура сорок! – И что? Прям разогреть мужу ужин не можешь? – Не могу, – отрезала я. Он выругался, но пошел на кухню и загремел там посудой. А потом произошло вот что. Я резала лук для обжарки, когда завибрировал телефон. СМС от банка. На экране светился остаток по нашему накопительному счету. Ноль рублей. А было почти двести тысяч. Мы копили их пять лет. Точнее, откладывала в основном я, с каждой премии, с подработок. У меня стерлись межпозвоночные диски, левая нога по ночам немела до самой стопы, и врач говорил, что без нормального лечения к зиме я просто не смогу ходить. Вечером я поинтересовалась у мужа: – Толя, а где деньги со счета? – Снял, – буркнул Толик. – Мне на ремонт машины надо. – На какой еще ремонт? – я так и села. – Я же на лечение откладывала… Операция, потом санаторий… Толик поморщился. – Рай, ну кончай. Какая операция? Какой санаторий? Тебе лишь бы деньги на эти курорты спустить, грязями там мазаться. Я тебе спину сам мазью натру, все пройдет. А машина у нас еле ходит, это нормально? На дачу на чем ездить будем, если она сломается? Вода в кастрюле за моей спиной закипела, крышка начала мелко и противно дребезжать. По ноге от поясницы до пятки прострелила знакомая острая боль. Я медленно протянула руку и выключила газ. На следующий вечер Толик пришел с работы голодный. Сел за стол, привычно ожидая тарелку с горячим. Я молча поставила перед ним пустую фаянсовую миску и бросила рядом нераспечатанную пачку сухих ржаных хлебцев. – Это что? – он вскинул брови. – Деньги кончились. Пожуй хлебцы, они полезные. Шея и уши мужа вдруг покраснели. Он резко отодвинул стул и принялся готовить яичницу. Я ушла в гостиную. В ту ночь мы спали отвернувшись друг от друга, на самых краях кровати. Как-то к нам заехали гости – старинный приятель Толика Валера с женой Леной. Я накрыла стол в гостиной. Накрахмалила салфетки, достала хрусталь. Запекла буженину с чесноком, запах стоял на всю квартиру. Валера наколол на вилку кусок мяса и зажмурился от удовольствия: – Раиса свет-Васильевна! Ну ты волшебница просто! Толька, вот свезло тебе, а? Толик хмыкнул. Он покрутил в пальцах рюмку, посмотрел на меня прищуренным, каким-то оценивающим взглядом и громко выдал: – Да ладно тебе. Обычная еда. Ей же делать на работе нечего, сидит в своих бумажках, чаи гоняет. Вот у плиты и выслуживается. Ты лучше посмотри, Валер, как ее разнесло. В дверь скоро боком протискиваться будет. Я ей говорю, иди вечером вокруг дома походи. А она на диван плюхнется и лежит колодой. В квартире стало до неприличия тихо. Лена сидела, опустив глаза. Валера кашлянул и стал напряженно разглядывать узор на скатерти. Я встала, подошла к месту Толика, протянула руку и взяла его тарелку с наполовину съеденным куском буженины и картошкой и понесла на кухню. Толик непонимающе повернул голову. Я нажала педаль мусорного ведра, крышка откинулась. Шмяк. Еда с глухим звуком упала на дно ведра. – Ты прав, Толя, – улыбнулась я, вернувшись к столу. – В нашем возрасте столько жирного нельзя. Сосуды не выдержат. Побереги себя. Толик задохнулся от возмущения. Его глаза округлились. – Ты... Ты чего творишь?! – завопил он. – Валер, ты видел? Изо рта кусок вырвала и на помойку понесла. А ты говоришь, волшебница. Да ей… к специалисту нужно срочно! Гости засобирались и вскоре ушли. Толик орал на меня битый час. Я молчала. Но в тот вечер, когда он захрапел, я тихо встала и достала из комода папку с документами. Квартира и дача принадлежали мне, документы были на месте. Я убрала папку на место и легла обратно. Заснула сразу, первый раз за месяц. На следующей неделе я позвонила Зинаиде, соседке по дачному участку, которая третий год спрашивала, не хотим ли мы продать дачу ее знакомым. Я третий год обещала подумать, а тут вдруг поняла, что и правда дачу можно продать, все равно мы туда почти не ездим. На следующий день я продала дачу. Толик в это время был на работе. Деньги я разделила поровну, все-таки муж по молодости вкладывался в нее. Свою половину я отложила на операцию и на санаторий. Три дня спустя мы отмечали жемчужную свадьбу. Оплачивала банкет наша дочь Наташа. В какой-то момент Толик поднялся с бокалом и заявил, что у него есть тост. – Ну... тридцать лет мы вместе, да. Он прочистил горло и продолжил: – Рая у меня, конечно, не подарок. Характер тяжелый, зудит постоянно, готовит... ну, съедобно. Но куда деваться-то? Терплю. Ты, Рай, главное, меня слушайся. Потому что годы идут, кому ты еще нужна-то будешь, кроме меня, со своими болячками? Так что держись за меня крепче. Он самодовольно ухмыльнулся и поднес рюмку ко рту. Наташа опустила голову. Я оперлась руками о край стола, медленно встала, одернула подол платья и взяла свой бокал с минералкой. – Спасибо, Толя. Тридцать лет мы вместе, да. Но за эти тридцать лет ты ни разу не назвал меня красивой, – проговорила я. Муж крякнул и уставился на меня во все глаза. А я продолжила: – Ты не принес мне ни одной ветки сирени весной. Когда я лежала с температурой сорок, ты требовал ужин. Когда я откладывала копейки на лечение позвоночника, чтобы не остаться инвалидом, ты молча снял их все и отдал на ремонт машины. Ты оскорбил меня перед друзьями, сказав им, что выполняя работу по дому, я так «выслуживаюсь»... – Рая, ты чего? – нахмурился муж. – Сядь! – Нет, не сяду, – я посмотрела прямо на него. – Ты говорил, кому я нужна со своими болячками. Я нужна себе, Толя. Я открыла сумочку. Достала плотный белый конверт и положила его на скатерть.

Моя жизнь всегда казалась мне спокойной и даже монотонной Впрочем, недавно у нас тут такое произошло, что о монотонности пришлось надолго забыть. Я не первый год уже носила почту по нашему поселку. Всех знала, с некоторыми дружила, кого-то обходила стороной. Арсений Петрович, бывший плотник, статный мужчина восьмидесяти с небольшим лет, всегда встречал меня у своей калитки. Газету, которую я ему выдавала, он держал узловатыми пальцами крепко. Он был знатный мастер, многие вещи в поселке были сделаны его руками. Да что там, к нему даже из других городов заказчики приезжали… Весна в этом году была холодной. Шел мокрый снег, ветер бил в лицо, под ногами чавкало и хлюпало. Я подошла к дому Арсения Петровича, но на сей раз он не вышел меня встречать. Ну что ж, я оставила газету у его калитки и пошла себе дальше. Он не вышел ко мне и на следующее утро. Я увидела, что вчерашняя газета лежала на том же месте, куда я ее положила… Я постучала и позвала хозяина, но никто не отозвался. Я пожала плечами и пошла дальше, но у поворота оглянулась и посмотрела на дом. Что-то тут было не так… Совсем не так… На следующее утро мне нужно было вручить Арсению Петровичу письмо. Я подошла к его дому и увидела, что обе газеты сиротливо лежали там же… Почувствовав смутную тревогу, я вынула телефон и набрала свою знакомую Ларису, Арсений Петрович был ее свекром. Лариса вошла в его семью чуть больше года назад. До этого она жила где-то в городе, но вышла замуж за Филиппа и переехала к нему. Они жили неподалеку от нашего поселка. Мне она, честно говоря, не нравилась. Глаза у нее были нехорошие, бегающие и такие колючие, что от ее взгляда мне становилось не по себе. Всякое про нее говорили. Вроде как она медиком была по специальности. Другие уверяли, что она потомственная кто-то там, легко может человека «испортить». Я в это не верила, но Лариса мне, повторюсь, не нравилась решительно. Тем более что как только она вошла в семью Арсения Петровича, он, очень даже здоровый и крепкий человек для своего возраста, начал вдруг жаловаться на здоровье… Лариса быстро сняла трубку и на мой вопрос сообщила, что свекор уехал к знакомому на пасеку. – Давно собирался, – объяснила она, – стало быть, уехал уже. В трубке послышалось шуршание, Лариса ненадолго замолчала, потом отрывисто проговорила: – Все нормально. У меня есть запасной ключ от его дома, оставляй все у калитки, я занесу. И не строй из себя сыщика. За изгородью лежали дровяные щепки, рядом сиротливо валялся хозяйский топор. Арсений Петрович мог уехать, конечно. Но он никогда не бросал инструмент на улице… – Мне письмо ему надо отдать, его лично в руки выдают, – отозвалась я. – Ты меня слышала? – Лариса повысила голос. – Оставь, говорят же тебе, у калитки, я сама ему отдам. Мне снова стало не по себе. Я попрощалась с Ларисой и пошла дальше. Тревога не отступала. А если Арсений Петрович и не уезжал никуда? Тут мне вспомнились темные слухи про Ларису, и я вдруг подумала: а если это все правда? Вдруг она его «испортила», и он заболел? Вдруг он не уехал, а попросту слег и лежит сейчас в доме, одинокий, беспомощный? Вспомнилось мне и то, что Арсений Петрович недавно завещание оформил, на сына, разумеется, он этого и не скрывал. После его ухода Филиппу оставался отцов дом и кое-какие деньжата. Вдруг Лариса захотела сжить свекра со свету, чтобы Филипп побыстрее отцов дом и деньги получил? Впрочем, я тут же рассердилась на себя: ну что за ерунда мне в голову лезет, право слово? И пошла по своим делам. Утром ничего не поменялось. Я опять набрала Ларису и попросила ее приехать, чтобы мы могли поговорить с глазу на глаз. Пусть она расскажет нормально что да как. Лариса согласилась приехать, а я пошла в сельпо узнавать, кто что знает про Арсения Петровича. Продавщица покачала головой, не видела, мол, его уже несколько дней и не знает, что с ним. Как уезжал, тоже не видела, хотя обычно все замечает. А следом заговорила соседка Арсения Петровича Таисия Матвеевна. – Вчера молоко ему носила, стучала, кричала, не открыл… Таисия Матвеевна жила через двор от Арсения Петровича. Прежде чем ответить, она всегда переспрашивала, зато сказанного назад не брала. – А чего ты тревогу-то подняла? – поинтересовалась она. Я рассказала. Тут хлопнула дверь магазина, и вошла Лариса. – Вот она где, сыскная служба, – усмехнулась она, – что, уже и все сельпо на ноги подняла? Немногочисленные посетители повернулись к нам. – Слушай, Галя, он уехал, – повторила Лариса, – хорош уже ерундой заниматься. Давай сюда письмо, я ему родня, я передам. На вопрос про доверенность Лариса только протянула мне ухоженную ладонь. – Без доверенности не отдам, – нахмурилась я. Тут неожиданная мысль пришла мне в голову. Дверь надо бы вскрыть и посмотреть, что там. Не зря же все-таки Лариса так нервничает… – Вот что, – проговорила я, – мы все переживаем за Арсения Петровича. Так? Присутствующие закивали. – А если он никуда не уехал? – продолжила я. – В смысле? – нахохлилась Лариса. – Ты что, мне не веришь? Я что, по-твоему, врать буду? – Да нет же. Он мог сообщить тебе, что уезжает, а сам… – я пожала плечами. – Ну, всякое может быть. Может, он с радикулитом лежит? – Нет у него никакого радикулита! – разнервничалась Лариса. Я уже приняла решение. – Таисия Матвеевна, давайте участкового звать, – спокойно сказала я. – Можно узнать, зачем? – сощурилась на меня Лариса. Я внимательно посмотрела на нее: – Мало ли что. Вызвонили участкового. Сказали, так, мол, и так, есть основания полагать, что Арсений Петрович не уехал и ему нужна помощь. Участковый у нас парень молодой, толковый, с огоньком в глазах. Я его с детства знала, он все мечтал «плохих людей сажать». Он приехал, выслушал нас, взял двух свидетелей, меня в том числе, и мы пошли к дому Арсения Петровича. За нами ожидаемо пошли и «неравнодушные граждане» из сельпо. И Лариса. Пришли к дому. Участковый постучал, потом повернулся к Ларисе: – Ключ есть? – Есть. – Открывайте.

В ту субботу я полезла за маслом и сразу увидела свободное место на нижней полке Банки с груздями не было. Я встала пораньше, чтобы сварить овсянку. Отодвинула пакет с молоком. У задней стенки, где обычно намерзает холоднющий иней, осталось светлое круглое пятно. Да точно! Исчезла трехлитровая банка с белой крышкой. В ней плотно, один к одному, лежали соленые грузди. Я собирала их прошлым августом. Ползала на коленях по сухим иголкам, в то время как черная земля въедалась под мои несчастные ногти. А про спину вообще молчу. Спина потом ныла три дня, и разгибалась я с болью. Засаливала я грузди с чесночком, с зонтиками укропчика. Добавляла и дубовые лисья, чтобы грузди потом хрустели. А теперь где банка-то? Я вышла на балкон, даже не накинув кофту. Полотенце так и осталось зажатым в ладони. Только у перил я заметила его и сунула под мышку. Я выглянула в окно. Внизу, у подъезда, одиноко стоял наш «Фольксваген». Багажник был распахнут. Мой муж, Сережа, кряхтя и переваливаясь с ноги на ногу, заталкивал внутрь длинный брезентовый чехол. Потом пристроил рядом тяжелый раскладной стул с металлическими ножками. – Сереж, – я оперлась о холодные металлические перила балкона и крикнула, чтобы он мог меня услышать. – А грузди-то где? Банка целая? Мой муженек даже не вздрогнул. Он уверенно защелкнул багажник, отряхнул ладони друг о друга. Солнце било в глаза и он прищурился и задрал голову. – С собой взял, Вер, – сказал он, а ключи в его руке звякнули. – Пацанам под уху красота будет. Местные пацаны там, на реке, любят, чтоб с пряностями грибочки. Я ж тебе рассказывал. Да ты не грусти, в воскресенье приеду, ближе к вечеру. Я опешила. И молча смотрела, как он садится за руль. Мы в браке достаточно долго. Муж всю жизнь работал, не пил, но курил правда. А семь лет назад вдруг он познал рыбалку. И с того дня с апреля по ноябрь, абсолютно каждые выходные он грузил снасти и уезжал «на Пашу». Это река наша ближайшая. – От шума турбин спасаюсь, Вер, там камыши шуршат, вода тихая, сидишь так, смотришь на реку и успокаиваешься, и мысли в порядок выстраиваются. Хоть какая-то отдушина в этой жизни, – говорил он. И я верила, потому что да - тишина и правда хорошо помогает перезагрузиться. Я молча кивала. Но вот что странное. За семь лет в доме не появилось ни одной рыбьей головы. Даже захудалого малюсенького никому не нужного, кроме кошки, окунька. . Впрочем, муж объяснял это просто. - Я же поймал, взвесил рыбеху, а потом отпустил. У меня просто спортивный интерес к рыбалке. Да и жалко, что ли... *** В воскресенье вечером в замке повернулся ключ. Я сидела в кресле с вязанием. Сергей ввалился в прихожую. Бросил на тумбочку ключи, стянул кроссовки, не развязывая шнурков, потер ладони. Я подошла забрать ветровку его и бросить в стирку. После настоящей рыбалки от нее тянуло бы тиной и дымом костра. Однако ткань благоухала чужими духами. Сладкими и неприятными. – Сапоги то резиновые сушить будешь? – сказала я, глядя на его руки. - Как-то ты подозрительно выглядишь после рыбалки. И впрямь ...Ногти были идеально чистыми. Ни ободранных заусенцев от крючков, ни въевшейся земли. Чистые, розовые пластины. Сергей раздраженно дернул плечом. – Вер, ну началось. Я три часа по трассе тащился, дачники все забили. Как обычно. Спину ломит, ноги гудят. Думал, дома чай горячий будет и еда, голодный я как черт, а тут опять досмотр с пристрастием. Он снял очки и протер стекла краем футболки. – Мне что, отдохнуть нельзя? Человек просто воздухом подышал, в кои-то веки в тишине посидел, так нет, надо нервы вымотать прямо с порога. Он протопал на кухню в одних носках, включил воду в раковине. Я осталась в коридоре с его курткой в руках. Ткань была абсолютно сухой и чистой. Я засунула руку в правый карман. Он был пуст. В левом пальцы нащупали скомканную бумажку. Я вытащила... и разгладила ее на ладони. Кассовый чек из супермаркета. Адрес любопытный оказался. Совсем на другой стороне. От реки. А время – вечер субботы. В списке покупок значились: сыр камамбер, две бутылки сухого вина, оливки без косточек, влажные салфетки и детский сок с трубочкой. Какая прелесть. Свет в прихожей вдруг показался слишком резким, режущим глаза. Я аккуратно, по линиям сгиба, свернула чек и положила его обратно в карман. Зашла на кухню, молча поставила перед мужем кружку с заваренным пакетиком и тарелку с разогретыми макаронами. Пока он ел, громко прихлебывая чай, я взяла его телефон. Нажала боковую кнопку, смахнула шторку вниз и серым ползунком выключила будильник, заведенный на шесть тридцать утра. Что делать дальше, я пока не знала. В понедельник он проспал. Носился по квартире, путаясь в штанинах, ронял ключи, ругался и на будильник. И на меня ругался. На планерку к главному инженеру в итоге опоздал на сорок минут. Я в это время спокойно пила кофе у окна, наблюдая, как дворник метет желтые листья. Какой-то период времени мы почти не разговаривали. Скорее всего потому что я еще не решила тогда, как жить дальше. Решение пришло позднее. *** Спустя месяц мы праздновали тридцатилетие Дениса, нашего сына. Сдвинули два стола в гостиной, накрыли скатертью с бахромой. От духовки шел жар, утка с яблоками подрумянилась. Собралась родня, несколько друзей семьи, в том числе Николай, старый приятель мужа, с которым они когда-то действительно ездили с ночевками на Вуоксу, другую реку. Николай, грузный, раскрасневшийся от выпитого, громко хрустел огурцом и вечно что-то балаболил. – Слушай, Серега! – гаркнул он через весь стол, наливая себе еще. – Ты ж у нас теперь матерый волк! Каждые выходные на реке пропадаешь. Я тут лодку взял резиновую, мотор обкатал. Давай в следующую субботу рванем? Скинешь мне геолокацию своих рыбных мест! Я тоже хочу релакс по выходным. Сергей потянулся за салфеткой. – Да куда тебе, Коль… – он неловко промокнул губы, избегая смотреть на друга. – Там… там подъезда нет. На твоей колымаге не проехать. Глухомань. Я вообще один люблю рыбачить, если что. Сидишь себе в тишине, поплавок качается… – Да брось! – Николай хлопнул ладонью по столу. – Я на своей ласточке хоть по болоту! Или ты там, признавайся, русалку какую прикормил? Признавайся!

Пятнадцать лет назад мой бывший муж Вадим ушел... и увел с собой нашего двенадцатилетнего сына Илью. Увел не силой, Илья сам намертво вцепился в руку отца и смотрел на меня волчонком, мне даже стало не по себе. Позже, на суде, мой собственный ребенок выпрямился, одернул низ пиджака и четко, без запинки заявил: – Я хочу жить с папой. Мама нас предала. Как именно я «предала», Вадим объяснил сыну сразу после ухода. В его версии я была чудовищем, изменницей и эгоисткой, разрушившей «святую семью». Оправдываться? Я пыталась. Ползала по пыльному ковру в прихожей, совала Илюше в руки глянцевые прямоугольники наших старых фотографий, где мы втроем щуримся от солнца в Анапе, хрипела сорванным голосом, что отец просто мстит мне. Мстит за то, что я вылила в раковину его заначки спиртного и наотрез отказалась брать очередной микрокредит, чтобы закрыть его карточные долги. Но двенадцатилетний подросток верит тому, от кого пахнет уверенностью, а не заплаканной, растрепанной женщине в растянутой домашней футболке. А потом они просто исчезли. Сменили замки в квартире свекрови, куда переехали. Поменяли сим-карты. Пару раз я караулила Илью у школы, топталась в промокших сапогах в мартовском снегу, но Вадим устроил скандал с привлечением полного, красного от гнева директора и угрозами вызвать наряд. Илья тогда вышел на крыльцо, поправил лямку тяжелого рюкзака и закричал мне в лицо: – Уходи! Видеть тебя не хочу! И бросил в лужу пакет со связанным для него свитером. Я ушла. Вернулась домой и стала учиться дышать заново. Ходила на работу, поливала цветы, готовила, стирала, убирала. Так и прошло пятнадцать лет. Эта суббота начиналась точно так же, как прошлые пятьсот суббот. За окном монотонно шуршал мелкий июньский дождь, было прохладно. Я залила кипятком аптечную заварку с чабрецом, натянула старую серую кофту с катышками на локтях и собиралась сесть за кухонный стол, чтобы перебрать стопку пожелтевших библиотечных формуляров. Вдруг в дверь позвонили. Два раза. Я дошла до прихожей и приложилась глазом к мутному, исцарапанному глазку. За искаженной стеклянной линзой за дверью стояла мужская фигура с ребенком на руках. – Кто там? – Мама, – послышалось из-за двери, и у меня подкосились колени. – Мама, открой, пожалуйста. Разумеется, я открыла. На пороге стоял Илья. Ростом под метр девяносто, с темной, колючей щетиной и мелкими морщинами в углах глаз… Я инстинктивно втянула голову в плечи. Годами я прокручивала этот момент, ожидая, что он ворвется и начнет требовать переписать на него долю в квартире. Я впилась ногтями в ладони, напрягла спину, готовясь защищаться. Но Илья стоял на грязном придверном коврике совершенно неподвижно. А на руках у него, уцепившись крошечными пальчиками за воротник его мокрой ветровки, сидела девочка лет трех. На ней были розовые резиновые сапожки в песке, а из-под съехавшей набок шапки торчали хвостики, туго перетянутые кислотно-зелеными резинками.