Рассказы | Мария Лесса

В пятницу, в начале пятого, я подписывала платёжку по лизингу и в который раз сверяла одну и ту же цифру. Двадцатого числа уходил очередной взнос за цифровую машину, которая стояла у нас в цехе с сентября и пока приносила больше хлопот, чем денег. Клиент с каталогами для плиточных магазинов в третий раз менял макет и обещал принять работу не раньше среды. За стеной гудел резак, пахло краской и горячей бумагой. Этот запах я перестала замечать лет пять назад, а сегодня почему-то заметила. Константин заглянул без стука, как заглядывал всегда, когда собирался сообщить неприятное по-деловому. – Дивиденды за квартал раньше декабря не выйдут. Если только не брать из оборота, но мы же договорились… – Что не берём, – сказала я. – Я и не просила. Договорились мы в первый год, ещё до того, как он вошёл в долю: оборот – не кошелёк. Сначала зарплаты, аренда, бумага, лизинг, и только потом всё остальное, строго по долям. Личных денег у меня было ровно столько, сколько приносила директорская зарплата

— Дует, — сказал Иван и поднёс к щели между рамой и подоконником горящую спичку. Огонёк лёг набок, постоял так и погас. Мы были в маминой комнате. Иван стоял на одном колене и водил рулеткой по растрескавшейся краске. Бумажные полосы, которыми мама каждую осень заклеивала рамы, отставали от дерева, как старые обои. Между стёклами лежала вата с засохшей рябиновой кистью, такая же, как в моём детстве, только тогда рябина была красной. — Три окна, — сказал он, записывая цифры прямо на ладони. — Комната, кухня и эта маленькая. По себестоимости девяносто шесть, как договаривались. Если заказ уйдёт на завод до восемнадцатого, двадцать восьмого поставим. Не успеем, следующий свободный день в январе. Предоплата половина. — Сорок восемь, — сказала я. Считаю я быстро. Одиннадцать лет администратором на базе отдыха, где каждый рубль проходит через мою кассовую книгу, приучают к этому лучше любых курсов. С Иваном мы за эти годы поменяли на базе все окна до последнего. Слово «себестоимость» в его у

Свекрови в ноябре исполнялось семьдесят, и фильм о ней делала я. Две недели подряд после работы я садилась на кухне над обувной коробкой с карточками. Сканировала по одной, подписывала годы, раскладывала по папкам. Мирослава на старых снимках всегда стояла чуть сбоку от центра, с лицом человека, которого вот-вот попросят уступить место. До восьмидесятых я добралась во вторник. Вениамин вышел в прихожую с телефоном. Звонила Злата, его сестра. Я поняла это по тому, как он гнул голос: терпеливо, как с ребёнком, у которого опять что-то не получается. – Злат, до двадцать пятого ничего. Нет, совсем. Ты же знаешь Элю, у неё деньги не лежат. Я держала карточку восемьдесят третьего года: Вениамину три года, он стоит на дачном крыльце в сандалиях не на ту ногу. Я положила её на стекло сканера и закрыла крышку. Обижаться было бы просто и бесполезно. На объекте, когда прибор показывает не то, чего я жду, я с ним не спорю: записываю показание и иду дальше. Показание было такое: муж обсуждает с сест

В среду я вернулась из школы искусств к шести, с кейсом на плече и батоном под мышкой, и ещё в сенях поняла, что в зале хозяйничали без меня. Дверь стояла нараспашку, а я всегда притворяла её: от сквозняка и от клея, который сох на верстаке. Верстака на месте не было. Он жался к дальней стене, вплотную к батарее, куда за четыре года я не поставила бы даже гитарный чехол. Там, где он стоял, высилась стопка складных столов. Посреди пустого пола Андрей Павлович в домашней жилетке, с карандашом за ухом, тянул рулетку от окна до печки и записывал цифры на обороте квитанции за газ. — А что с верстаком? — спросила я. — Мешал, — сказал он, не оборачиваясь. — Двадцать два человека в субботу, Ульяна. Буквой «П» не встаёт, будем делать «Г». Я поставила кейс на пол. На подоконнике, где с утра лежала длинная доска, теперь стоял картонный ящик из-под яблок. Я заглянула в него и села на табурет. Это были голосовые планки баяна из школы искусств, несколько десятков латунных пластинок с язычками. С утр

Свекровь подписывала всё. Крупы в стеклянных банках, пакеты с замороженными ягодами, остатки супа, даже полбатона в хлебнице: на каждой вещи полоска малярного скотча, день недели и, если вещь предназначалась конкретному человеку, имя. Синий маркер жил в ящике у плиты и за полгода ни разу не высох. Любовь тридцать лет отработала бухгалтером в тресте столовых и ресторанов, и привычка к учёту въелась в неё глубже, чем пенсионное удостоверение. Сначала я над этим посмеивалась. Потом перестала замечать, как перестаёшь замечать часы на стене. В тот четверг я вернулась в начале одиннадцатого. У Киры в пекарне мы до девяти раскатывали и укладывали завтрашнее тесто, потом я мыла противни, потом сорок минут тряслась через полгорода с пересадкой. Квартира спала. Слава встаёт в шесть, свекровь ложится следом за ним, чтобы, как она говорит, не жечь свет попусту. На кухне пахло жареным луком и остывшей плитой. Я открыла холодильник за молоком для чая и увидела на средней полке два контейнера, состав

Валерия снимала с вешалок детские комбинезоны, а я стояла у кассы и переписывала в тетрадь то, что переписываю каждую среду перед завозом: сколько снять в банкомате, что бросить в сумку, о чём напомнить Леву на складе. Тетрадь у меня одна на всё: коричневая, в клетку, с резинкой, чтобы не раскрывалась. Аренда, вешала, чек за ламинат в примерочной, бензин. Бензин с пометкой, куда ездили и кого возили. Эту привычку я завела в первый год: деньги уходят не сразу, а мелкими кусками, и когда замечаешь, считать уже поздно. Завтра в семь утра в областном центре открывали зимний завоз: куртки, пуховики, шерстяные пальто. Это две недели в году, когда ко мне заходят даже те, кто обычно проходит мимо вывески. Кто приезжает к открытию, берёт сорт «крем» руками, по одной вещи, и уходит с товаром, который разойдётся за три дня. Кто опаздывает, берёт то, что осталось. Третий год я приезжала к семи. — Ты к обеду будешь? — спросила Валерия, натягивая куртку. — Мне до одиннадцати одной, потом касса. — К

В четверг, под самую полночь, мне оставалось перевести одиннадцать реплик. Немного, но среди них была сцена, в которой героиня сериала просит у сестры прощения так, что извинением это назвать нельзя. Мне нужно было найти русскую фразу, где слова остались бы извиняющимися, а смысл нет. В строку входит сорок два знака. На честность остаётся меньше. Я работаю дома, в бывшем кабинете Сергея, и последние три дня выходила из него только на кухню и обратно. Заказчик ждал файлы в пятницу к десяти утра. Ринат с Валерией и Дамиром жили через стену и вели себя тихо, как всегда, когда у меня сроки. Ринат подсовывал под дверь записки вроде «суп на плите». Валерия здоровалась в коридоре с вежливостью человека, который понимает, что тебя нельзя трогать, и благодарен за это. В субботу к ним приезжали её родители. Об этом в доме говорили все три дня, вполголоса и по хозяйственным поводам: вымыть окна, достать с антресолей скатерть побольше, повесить новые шторы. Последнюю реплику я нашла в двадцать три

Ксения протянула мне телефон через стол, экраном вниз, как протягивают чашку с трещиной: осторожно, чтобы не потекло. Я вытерла руки о полотенце и перевернула. «Ксюшка, привет! Видел, что в субботу ты танцуешь. Приду обязательно. Загляну к тебе в гримёрку перед выходом, обнимемся, сфоткаемся на память. Папа». Сообщение пришло в 19:42. Показала она его в девять, когда посуда была давно вымыта. Значит, больше часа носила в кармане. Последний раз он писал ей на Новый год: «С праздником, дочь!» и картинка с ёлкой. До этого — в мае, с опозданием на два дня. Все его сообщения за пять лет я знала наизусть, потому что каждое проходило через меня: «Ксюш, ответь папе, неудобно». Она отвечала. На её ответы он не отвечал. — Ты хочешь, чтобы он пришёл? — спросила я. — Не знаю. — Она ковыряла ногтем край клеёнки там, где та отстала от стола. — Он же написал. — Написал. Это не ответ на мой вопрос. — Я хочу, чтобы всё было нормально. Ксении четырнадцать. В субботу у неё сольный номер в третьем отделен

К половине одиннадцатого в четверг у моего кабинета сидело девять человек, и женщина с пакетом анализов уже дважды спросила, почему врач опаздывает. Врач не опаздывала. В расписании стояли окна по двадцать минут, на деле выходило двадцать пять, и эти пять минут к одиннадцати набегали в час. Ирина вошла без стука. По четвергам она сидит со мной на приёме не ради бумаг. Только у неё на планшете с зажимом лежит правда о наших койках: сколько свободно, кого ждём, кому что обещано. Когда Ирина входит без стука, в коридоре случилось что-то не из списка. — Пара без записи, — сказала она. — Мужчине сорок два, давит в груди, цвет плохой. Жена требует вас лично и говорит, что вы родня. Рябов Александр Борисович. Рябовых в городе много. Я сказала себе это совершенно спокойно и так же спокойно встала из-за стола. Только в коридоре сообразила, что слово «жена» отложила в сторону, не рассматривая. Они стояли в самом конце, у окна, и не сидели, что само по себе странно: люди с болью в груди обычно са

Сообщение от Майи пришло в 17:42, когда автобус только выбрался из Осташкова на трассу. Я прочитала его три раза: Майя никогда не пишет длинно. «Елена, добрый вечер. Римма звонила, просила завтра не приходить: праздник семейный, справятся сами. Я не обижаюсь. Только Виктория Альбертовна сегодня спрашивала, буду ли я. Как скажете?» За окном тянулись поля с первым недоделанным снегом, печка дула в ноги, до Твери оставалось почти четыре часа. Я попыталась представить завтрашний день без Майи. Маме исполнялось семьдесят пять. Четырнадцать человек, табуретки, одолженные у соседей, стол, раздвинутый на всю большую комнату. Пять часов в кресле, потом в туалет, потом обратно. Встаёт мама медленно, упираясь левой рукой, потому что правая после июня принадлежит ей не до конца. Римма поднимать маму умеет, это правда. Но завтра Римма будет хозяйкой стола, а у хозяйки стола рук нет: в одной половник, в другой телефон, и все спрашивают, где соль. Я написала: «Приходите к одиннадцати. День оплачу как