LubovЬ Таболина

В сибирский мороз у истока Ангары можно увидеть открытую воду. Вокруг стоит зима, берега занесены снегом, а река продолжает течь, словно холод ее почти не касается. Для тысяч птиц это спасение. Для человека, привыкшего судить о надежности льда по температуре воздуха, такая особенность реки может оказаться опасной ловушкой. Ангара вообще плохо соответствует привычному представлению о сибирской реке. Она сразу выходит из Байкала широким потоком, проходит через города и водохранилища, скрывает затопленные поселения и приносит к Енисею столько воды, что заставляет задуматься, какая из двух рек здесь главная. При этом самые тревожные истории начинаются буквально у ее истока. В Байкал впадают сотни рек, а вытекает из него одна Ангара. У нее нет долгого начала в виде ручейка, который постепенно собирает притоки: из озера сразу выходит мощный поток шириной около 1,1 километра. Название реки связывают со словами, обозначающими пасть или расщелину. Достаточно посмотреть на ее исток, чтобы пон

Жир вместо мыла, а костер вместо бани: как чукчи обманывали мороз и почему их гигиена пугала европейцев? Чукви веками жили в холоде — коренные жители самого восточного края России. Когда русские первопроходцы впервые столкнулись с их бытом, они пришли в ужас. То, что для чукчей было проявлением чистоты и заботы о здоровье, для европейцев выглядело как высшая степень антисанитарии. Ладно, неудобная гигиена, а про пугающие обычаи чукчей европейцы вообще не хотели и слышать Уберем свою брезгливость подальше и посмотрим на это глазами физиков и биологов. Оказывается, гигиена чукчей — это не отсутствие культуры, а гениальная адаптация к условиям, где вода является не средством для мытья, а смертельным врагом. Итак, тесна, полутемная яранга – домик чукчей. Температура внутри — градусов десять мороза, потому что ночью огонь почти не жгли, экономя драгоценный плавник (выброшенные морем дрова). Первым делом чукча-чум не бежит к умывальнику. Он берет мешок с оленьим жиром.  Жир на холоде тверды

В Иволгинском дацане, в специальном дворце, за стеклом сидит человек. Он не двигается, не говорит, не ест. Но буддисты говорят, что он живой. И не просто живой — он «уходит» и «возвращается». Речь о Пандито Хамбо-ламе Даши-Доржо Итигэлове, главе российских буддистов, который в 1927 году сел в позу лотоса, прочитал молитву за упокой самого себя и перестал подавать признаки жизни. Его похоронили в кедровом коробе. А в 2002 году достали обратно — и обнаружили, что тело не тронуто тлением. С тех пор прошло больше двадцати лет. Тело Итигэлова не только не разрушилось, но, по свидетельствам наблюдателей, меняется: то набухает, то усыхает, кожа то мягчает, то твердеет. Официальная наука разводит руками. Буддийская традиция видит в этом доказательство особого состояния — не смерти, а глубокой медитации. И где-то между этими двумя полюсами и находится главная загадка. Даши-Доржо Итигэлов родился в 1852 году в Забайкалье. Был XII Пандито Хамбо-ламой — главой буддийской сангхи России. Автор боле

— Деда… Деда, там кто-то идёт. По льду. Большой. Семён Петрович поднял голову от лунки. Посмотрел туда, куда показывал внук. И почувствовал, как по спине пробежал холод. Не от мороза. По льду озера, от дальнего берега, шёл медведь. Огромный, бурый, с тёмной полосой вдоль хребта. Он шёл неторопливо, вразвалку, низко опустив голову. Нюхал снег. Иногда останавливался, поднимал морду, втягивал воздух. И снова шёл. К ним. — Деда, — прошептал Денис. — Деда, это медведь? — Медведь, Дениска. — Бежим? Семён Петрович огляделся. Они сидели посреди озера. До ближнего берега, где стояла их машина, было полтора километра. Ровного, гладкого, открытого льда. Ни деревца, ни кустика, ни сугроба. А медведь был метрах в трёхстах. И шёл к ним. Бежать было некуда. Медведь бегает быстрее лошади. По льду, по снегу, по чему угодно. Полтора километра для него ничто. А для семидесятидвухлетнего старика с больными коленями и десятилетнего мальчика в тяжёлых валенках это вечность. — Нет, Дениска, — сказал Семён П

Сибирский лес в конце осени, когда сок в берёзах уже остановился. Заготовитель подходит к живому дереву, бьёт топориком под чёрный горбатый нарост на стволе, откалывает кусок твёрдой, как уголь, массы и бросает в полипропиленовый мешок. В мешке наберётся килограммов пятнадцать. Мешок поедет контейнером во Владивосток, оттуда — в Южную Корею. За килограмм заготовитель получит около девяти долларов. Этот чёрный нарост — единственный гриб, который Россия официально внесла в государственную фармакопею и зарегистрировала как лекарство. Тот же нарост сто лет кололи топором в русских избах и заваривали вместо чая, экономя на настоящем. И его же страна вывозит сырьём, мешками, чтобы спустя год купить назад экстрактом под именем «King of Mushrooms» — «король грибов». Страна, которая первой внесла этот гриб в список лекарств, вывозит его за рубеж сырьём — и не делает из него ничего. Чтобы понять, как так вышло, нужно сперва разобраться, что вообще растёт на той берёзе. Чага (Inonotus obliquus, т