История | Скучно не будет

Пачки долларов, брошенные из взлетающего вертолёта на лётное поле Минеральных Вод, милиционеры собирали ночью с фонариками. Бандиты швырнули их, как съязвил потом историк Фёдор Раззаков, «за причинённое беспокойство», и могли себе это позволить: в вертолёте лежали ещё почти десять миллионов. Беспокойство и правда вышло немалое. Ради этих денег утром 23 декабря они вывели из ростовской гимназии полтора десятка подростков с учительницей. В половине двенадцатого в бывшей школе № 25, ставшей гимназией с гуманитарным уклоном, шли уроки. Трое в масках вошли в здание, выстрелили из автомата в потолок у кабинета директора и распахнули дверь первого попавшегося класса. Пятнадцати подросткам и их учительнице Людмиле Сельховой велели выходить к автобусу (остальных ребят из класса отпустили), где ждали четвёртый бандит и шофёр, которого похитители остановили прямо на улице и под угрозой расстрела заставили ехать к школе. Одну девочку отпустили передать властям требования. Похитители хотели сига

На ручной тележке, которую трое бывших военнопленных катили летом 1945 года по немецким дорогам на восток, мелом было выведено: «Магдебург — Магадан. Хозяйство И. Ф. Семёнова-Дерунова». Надпись передразнивала армейские, ведь хозяйствами какого-нибудь полковника называли тогда в оккупационной зоне воинские части. Пункт назначения ленинградский инженер Борис Соколов и его попутчики выбрали не наобум. Многим из них, считали они, предстояло коротать дни именно там. Самому Соколову в сорок первом было тридцать лет. Главный технолог ленинградского завода, он ушёл в народное ополчение младшим лейтенантом, в августе командовал огневым взводом трёхдюймовок на шоссе Гатчина — Луга и вскоре оказался в плену. Следующие годы вместили лагеря, батрачество на латышском хуторе и шахту под Штатгагеном, где он, по его словам, оставил всю свою силу. Через мост в Магдебурге его передали своим, и после беглой медкомиссии, единственной целью которой было убедиться, что люди дойдут пешком, колонну бывших плен

Через четверть века Константин Симонов будет знать о сорок первом годе больше иного историка. Он перерыл архивы, сверил журналы боевых действий и по документам опознал многих, кого встретил в те дни. А 6 июля 1941-го двадцатипятилетний батальонный комиссар не понимал даже, где кончаются свои. Он был уверен, что фронт выстроен линиями, как на учениях: штаб дивизии, за ним штаб полка, а за ними уже передовая. Шла третья неделя войны. Западный фронт пятился к Смоленску, штабы кочевали по лесам, и редакции узнавали обстановку в лучшем случае из третьих рук. Симонов числился во фронтовой газете, но очерки отправлял и в «Известия», так что в начале июля прибился к известинской бригаде, только что прибывшей из Москвы. Компания в машине подобралась пёстрая. Поэт Алексей Сурков был старше Симонова на шестнадцать лет и успел повоевать ещё в Гражданскую (в старшие братья Симонову он годился, причём в сильно старшие), фотограф Павел Трошкин снимал для «Известий», ехал с ними и известинец Евгений

— Вы нарушаете государственную границу Советского Союза, — в который раз повторил в эфир связист сторожевого корабля «Беззаветный». С американского ракетного крейсера, шедшего параллельным курсом, вежливо ответили «о'кей» и курса не изменили. Флажный семафор с тем же текстом там тоже прочли, но крейсер продолжал идти вдоль крымского берега. Командир «Беззаветного» капитан второго ранга Владимир Богдашин посмотрел на огромный серый борт в паре десятков метров и понял, что слова на сегодня кончились. Гости эти были знакомые. Ещё в марте 1986 года эта парочка, ракетный крейсер «Йорктаун» с эсминцем «Кэрон», прошла Босфор и, зайдя к Крыму со стороны Феодосии, с включённой аппаратурой радиоразведки прогулялись вдоль Южного берега, будто по набережной в Ялте. Вошли они тогда в наши воды на десяток с лишним километров, а ушли так же спокойно, как пришли. Американцы называли это правом мирного прохода, в Москве называли иначе, и после того визита военные моряки положили на стол план, который

Вечером 9 декабря 1944 года хозяин Кремля в очередной раз поднялся из-за стола с бокалом. Он назвал фамилию командующего артиллерией, расписал, как его пушки крушат немцев по всей линии фронта, и закончил коротким окриком: — Воронов! Иди сюда! Маршал вскочил и почти бегом двинулся вдоль стола чокаться. Остальные русские сидели неподвижно и не сводили со Сталина глаз. Генерал де Голль, гость этого вечера, наблюдал за происходящим молча и, судя по его мемуарам, считал. Генерал, читатель, явился в Москву просителем, хотя держался так, будто проситель здесь хозяин. Франция только летом сбросила оккупацию, её Временное правительство союзники признали лишь в октябре, а сам де Голль хотел договора о союзе с СССР, который вернул бы его стране место среди великих держав. Путь вышел долгим, и от Баку из-за непогоды пришлось четыре дня трястись поездом, в вагоне, который, по словам де Голля, служил ещё великому князю Николаю в Первую мировую. По дороге генерал попросил сделать крюк через разруше

В ночь на двадцать третье июня 1941 года на глухое карельское озеро восточнее Беломорско-Балтийского канала сели два гидросамолёта с крестами на крыльях. С поплавков в холодную воду спустились шестнадцать человек в штатском, с немецкими автоматами и тяжёлыми мешками взрывчатки. По-немецки они между собой почему-то не разговаривали. Это были финны, а Финляндия в ту ночь официально ни с кем не воевала. Война на западе шла вторые сутки, и немецкие штабы уже смотрели на север. Канал, вырытый руками заключённых, связывал Балтику с Белым морем, а рядом с ним тянулась Кировская железная дорога на Мурманск. Взорвать шлюзы значило перерезать эту артерию одним махом. Операцию, получившую имя «Эрих», придумали немцы, но исполнителей взяли у финнов, из отряда капитана Пауля Марттины, где готовили разведчиков для дальних рейдов в Карелию. Тут и начинается самое пикантное. Финская Ставка, по словам историков, отказалась отпускать своих людей в рейд в финском обмундировании (страна ещё изображала не

Утром 10 ноября 1982 года на дачу Брежнева в Заречье приехал взволнованный и растерянный человек. Он почему-то суетился и просил пригласить Черненко, а у постели генсека вздрогнул и побледнел. Академик Чазов, стоявший рядом, видел, как гость пообещал вдове поддержку и заботу, а потом вдруг заспешил и уехал. Через два дня этот растерянный человек, Юрий Андропов, стал Генеральным секретарём ЦК, и тем же вечером на своей маленькой деревянной даче, по словам Чазова, не скрывал радости. Чтобы понять, отчего так волновался будущий генсек, придётся отмотать время на пару недель назад. Весной 1982-го Андропов, пятнадцать лет просидевший на Лубянке, перебрался на Старую площадь секретарём ЦК и сделался в партии вторым лицом (до первого было рукой подать, да только всё упиралось в здоровье двух немолодых людей). Хворал Юрий Владимирович всерьёз, по Кремлю об этом шушукались, и в конце октября академику Чазову, который заведовал Четвёртым главным управлением при Минздраве СССР, позвонил лично Б

Самовар обошёлся Александре Львовне Толстой в три года лагеря. Летом 1920 года на процессе «Тактического центра» прокурор Крыленко спросил младшую дочь писателя, в чём состояло её участие в заговоре, и она нарочно громко ответила, что ставила заговорщикам самовар. «…И поила их чаем?» — закончил за неё прокурор, и по залу прокатился смех. Одиннадцать лет спустя лагерное прошлое, начавшееся с этого самовара, помогло ей найти общий язык с заключёнными одной из крупнейших тюрем Америки. Заговорщица из Александры Львовны вышла бы никудышная. Секретарь отца в его последние годы, она и в Астапово поехала вместе с ним, а после революции взялась беречь Ясную Поляну от разорения. Собрания на её московской квартире действительно проходили, но как называлась компания и чего добивалась, хозяйка, по её словам, узнала только на допросе. Трибунал рассудил по-своему (четверых подсудимых приговорили к расстрелу, правда, высшую меру им потом заменили), и дочь Толстого отправилась в концентрационный лаг

Ноябрьской ночью 1943 года катер отходил от эльтигенского берега, где только что высадилась морская пехота. Пока шёл бой, замполита на палубе никто не видел. Нашли его лишь на обратном курсе: политработник мирно спал под тумбой штурманской рубки. Лейтенант Поженян побелел и приказал матросам выкинуть его в пенный след за кормой, а вдогонку крикнул: «Как очухается, выловите его обратно!» Матросы выполнили приказ в точности, а вымокшего до нитки офицера потом втянули обратно на борт. Так, по крайней мере, рассказывал эту историю сам Григорий Поженян, когда в середине пятидесятых сидел за столом с друзьями-писателями. Слушатели кивали и не верили ни единому слову (сомневаться вслух в их кругу было не принято, Гришу скорее подзуживали на новые байки). За тем столом бывали прозаик Михаил Алексеев и подполковник Иван Стаднюк, автор сценария комедии «Максим Перепелица». Именно Стаднюк потом и записал, чем эта байка кончилась. Поводы сомневаться у друзей имелись. Биография Поженяна и без пол

В архиве первой жены маршала Конева сохранилось письмо из Вены от 30 июля 1945 года. Между строк о детях и о том, что у них «всё кончено», маршал мимоходом сообщает: «Сейчас моя язва начинает понемногу подживать». Доктора, пишет он, настаивали на отправке в Москву, но он пока воздержится. Кто помог ему обойтись без операции, в письме ни слова. В Австрию Иван Степанович попал в июне 1945-го, сразу главнокомандующим Центральной группой войск и Верховным комиссаром. Штаб стоял в Бадене, курортном городке к югу от Вены, и рядом с маршалом жила Антонина Васильевна, с которой он познакомился зимой сорок второго под Калинином (в Бадене, по словам их дочери, она мечтала пройтись с ним под руку в вечернем платье). С первой женой отношения были уже прояснены (отсюда и сухое «жду тебя как хорошего друга» в июльском письме). Работа досталась непривычная. Вместо карт и разведсводок пошли переговоры с американцем Кларком, британцем Макрири и французом Бетуаром, приёмы, ужины, концерты. Конев неожи