О чём молчит душа

И он подхватывал синюю легковушку, которую Денис подарил мальчику на День рождения, лихо подбрасывал ее в воздух и опускал на пол, тарахтя губами. -Да, сынок, ты молодец! -А Света когда придет? -Скоро, скоро придет. Позанимается и придет. -Хорошо, я ей рисунок нарисовал в садике. Я покажу! И Миша уже мчался к рюкзачку, дергал молнию, стараясь вынуть картинку. -Мама! Мама, помоги! -Иду. Ну, ты опять все сломал. Ну, Миша! Марина устало опустилась на корточки и расстегнула рюкзак. Миша с гордостью показал ей рисунок – на зеленой поляне, рядом с большим, не поместившемся на листе, домом, стоит вся их семья – Марина, ее муж Денис,, Денис, Света и Мишка. Все улыбаются. Марина с цветами, Свете Мишка пририсовал мороженое, а себе с больший зеленый грузовичок. -Красиво, сынок, очень красиво! Обычный день, обычный вечер. И Марина, как обычно, пойдет готовить ужин. Вот только Денис вчера сказал ей, что хочет развестись. Поэтому все в мире теперь не так. Марина уже была однажды замужем. В девятнадцать лет все казалось так просто, казалось, что любовь – это когда чувства обволакивают тебя, и все проблемы решаются моментально, их как будто стирают ластиком, потому что есть же любовь. О ней столько фильмов, и все вокруг, кто влюблен, ходят счастливые, держатся за руки, улыбаются, и дома у них все замечательно… Но все оказалось не так радужно. Была жизнь, которая диктовала свои условия. Кто-то должен был ходить в магазин и готовить, убирать в квартире, платить за коммуналку. Быт дунул на любовь своим пыльным, смрадным дыханием, стало грустно. Тогда Марина поняла разницу между влюбленностью и любовью. Первая любовь, яркая, как метеор, промчавший по небу, оставила лишь черный, выжженный след, фотографии в альбоме и воспоминания, которые частенько гонишь от себя прочь. Ну, их, окаянных! Пусть сгинут в прошлом, пусть не тянут свои цепкие пальцы с сердцу… Но у Марины осталась и Светка, юркая, болтливая и неугомонная девчушка, тискающая на улице кошек и пугающая местных собак своим визгом. На момент развода Свете было шесть. Марина бросила институт, устроилась на работу. Света ходила в садик. «Бывший» платил алименты, как установил суд. Все чин чином, все по закону. Сначала Марине даже нравилось, что она сама себе хозяйка, что добилась того, чтобы после развода получать неплохие деньги. -Ну, а как иначе? – пожимала она плечами. – Мне ребенка на что содержать? -А чего развелись-то? – спрашивали девчонки, когда Марина пришла на встречу выпускников. -Да не нужны мы ему были. Пропадал по целым дням где-то, а мне всю семью тянуть!... И, как обычно, виноват был муж, за что и был наказан повесткой в суд… -Молодец, Марина! Не растерялась! Другие, ведь, так и живут, тянут эту лямку, а давно уже чужие друг другу! – кивали подруги. Только Вика, с которой Марина была знакома с малолетства, качала головой. -Поспешила ты, Мариш, просто нужно было повзрослеть. Света у вас растет. Вроде, говорят, что ребенок все равно больше к матери тянется, да только папа по выходным – это ерунда, а не семья. -Знаешь, что! – Марина отворачивалась, поджимая губы. – Чужую беду руками разведешь! Посмотрим, как у тебя все сложится!... …Света росла, самостоятельно делая уроки, потом включала телевизор и, щелкая кнопками каналов, искала фильмы про красивую жизнь. Отец иногда приходил к ней домой или брал куда-нибудь с собой – в зоопарк, в театр, просто погулять по улицам. Света все понимала, ну, мама с папой больше не вместе, бывает. Вон, у Аньки, у Лены и Машки тоже папы отдельно живут. Норма жизни! А потом в судьбе Марины появился Денис. Это было уже что-то совсем другое. Сильное, серьезное. Денис не спешил, красиво ухаживал, а когда пришел к Марине домой в первый раз, принес подарки для Светы. Ей тогда было двенадцать. -Света, познакомься, пожалуйста, это дядя Денис. -Здравствуйте, Светлана! Это вам! – Денис протянул девочке пакет. -Что это? – Света посмотрела внутрь. -Я знаю, что ты любишь рисовать, но не знал, что выбрать, поэтому набрал всего понемногу. Кисти, холсты, краски в аккуратных, ярких тюбиках. Света благодарно кивнула. -Мама! Это же те самые! Ну, краски! Помнишь, я тебе в магазине показывала! Спасибо! -Ой, Денис, они такие дорогие, зачем ты?... Мужчина только махнул рукой. -Знаешь, - потом все же пояснил он. – Если уж покупать, то хорошее. И так было во всем. Сломался у Марины утюг, Денис купил самый хороший, легкий, с паром. Нужны были Свете зимние сапоги, Денис повез их в магазин, заставил перемерить много пар обуви, какие-то сам отставлял, пристально рассмотрев мех, какие-то не нравились самой девочке. -Денис, не нужно. Я куплю все сама, - Марина недовольно нахмурилась. -Не мешай! – отмахнулся мужчина. И вот уже новенькие сапожки, кожаные, высокие, с пряжками по бокам, легли в коробку, приятно пахнув на Светлану кремом для обуви. -Носите на здоровье! – кассир улыбнулась и протянула чек. Марина хотела, было, взять его сама, но Денис ловко выхватил листик, скомкал и выбросил в урну. -Знаешь, - уже потом, вечером, когда Света ушла к подруге, сказала Марина. – Не надо за меня платить. -Почему? -Ну, ты же не Светкин папа, не муж мне. Зачем тебе лишние траты! Я откладывала ей на ботинки, у меня есть деньги. И алименты есть. Денис помолчал. Марина даже испугалась, что обидела его. -Тогда, - мужчина спокойно пожал плечами. – Тогда я стану твоим мужем. Ты согласна?... Через месяц Марина снова вышла замуж. Снова была свадьба, гости, тосты, пожелания счастья и подарки. Марина купила новое платье. То, первое, связанное с несчастным браком, она давно продала. -За молодых! – кричали подруги. -Горько! – вторили им родственники. Денис жарко, не стесняясь, целовал Марину в губы. Сегодня был их праздник, а дальше – будь что будет. Счастливая Света, которой Денис очень нравился, потому что всегда внимательно рассматривал ее рисунки и честно говорил о том, что в них хорошо, а что нет, от души веселилась на празднике. Возможно, она не смотрела на маминого жениха, как на своего нового отца. Уж очень взрослой она была для такого наивного, легкого решения, но, во всяком случае, была не против нового родственника. И потекла, заструилась между пальцев семейная жизнь. Марина иногда сравнивала себя тогдашнюю, молодую, прыгнувшую замуж сразу со студенческой скамьи, и себя сегодняшнюю, уже успокоившуюся, самостоятельную, гордо смотрящую на нового супруга, потому что ничем ему не обязана, может сама о себе позаботиться, но готова дать Денису возможность стать главой ее семьи. -Марин, - дождавшись, когда Света уйдет в свою комнату, Денис наклонился и обнял жену за плечи. – А я ребенка хочу. Давай, а? -Ну, у нас Светик есть. Ее надо на ноги поставить… Марина скептически поджала губы. Ей было абсолютно достаточно одного ребенка. К счастью, прошли бессонные ночи, когда Светка болела, когда надоедливый отит заставил женщину взять больничный и сидеть с больной дочерью дома, когда вычесывали вшей, которых Света принесла из школы…Девочка выросла, ее стало как бы меньше в самой жизни матери. Марина могла заняться собой, мужем, их общим временем для счастливого бытия. -Светка молодчина. Такая красавица, умница! Но я хочу общего ребенка, твоего и моего. Марин, у меня нет своих детей. Мне тридцать восемь, я хочу свою семью, с моими детьми тоже! Неужели, это так трудно понять? Он отчего-то завелся, начал злиться, резко отставил чашку с чаем. Напиток выплеснулся на новую скатерть, разлившись в чудное, похожее на раздавленную бабочку, пятно. -Ну, что ты сделал? Зачем скатерть испортил, теперь надо стирать! Ты тут вообще на меня не кричи! Не у себя… Тут она осеклась. Денис резко встал и ушел с кухни, так и не попробовав сахарные рогалики, которые Марина старательно пекла к ужину… …-А я тебе говорил! – друг Дениса, Игорь, поднял вверх указательный палец. – Ты при ней, как приблудная собака. Она тебя приютила, со съемной квартиры к себе забрала, хорошая, добрая. А ты ей за это подарки, продукты, ты при ней. -Брось! – Денис поморщился. – Какая разница, кто где живет? Вряд ли она согласилась бы переехать в мою, съемную. И Свете неудобно в школу ездить, и свое жилье всегда хорошо… -А не ради ли этого ты на ней и женился? – прищурился Игорь. – Все-таки ты у нас из Читы, в Москве нужно за что-то зацепиться. Нет, ты не думай, я так не считаю. А она, может, нет-нет, да и решит…А ты тут еще с ребенком… - Не знаю, - Денис сделал большой глоток из стоящего рядом бокала. – Не знаю. Мы как-то вопрос детей не обсуждали до свадьбы. Я думал, это не проблема… Игорь только поцокал языком. Он сам, дважды разведенный, решил, что ему приятнее всего жить холостяком. Ведь столько девушек хороших, ведь столько ласковых имен… Так зачем связывать себя с одной, да и вообще, связывать себя, а уж тем более мечтать о детях?... …Но Мишка появился не спросив Марину, хочет она того или нет. -И на старуху бывает проруха, - вздохнула женщина, выходя из отдела кадров. Она до последнего не хотела оформлять декретный отпуск, не хотела запирать себя в квартире, а потом, вытаскивая тяжелую коляску из подъезда, уныло смотреть на спешащих куда-то девушек, отворачиваться от зеркала, потому что талию опять разнесло. Вот со Светой Марина пополнела на четыре килограмма, округлилась так, что противно было смотреть на себя… И опять… А Мишка, родившись, серьезно, внимательно посмотрел на мать, зачмокал красными губами и уснул. Его жизнь только начиналась, и ему было абсолютно все равно, каких размеров будет его мама. Так он и появился, «общий» ребенок. Не на половину, не на кусочек, а полностью общий. -Ну, поздравляйте меня, ребята! Сын родился! – Денис, бросив все дела, звонил друзьям, маме в Читу, двоюродному брату в Омск. – Сын, говорю, родился! Родной, кровиночка, плоть от плоти, с такими же, как у Дениса, ушами. Даже родинка там же, на правом бедре, чуть повыше коленки, как у отца… Теперь, когда Денис встречался с кем-то, кто еще не знал о том, что он женился, мужчина с гордостью рассказывал, что у них с Мариной уже есть дети. Девочка-то от первого брака, а вот сын «общий». Как будто игрушки делил на те, что Марина принесла в их супружескую жизнь, и те, что подарили им на двоих. Света к младшему брату привязалась, с удовольствием сюсюкала с ним, гуляла. Он бы ее, до самого последнего ноготка, до пушистой макушки. Светка первая заметила, что у орущего по ночам Мишки вылез первый зуб, первая увидела, как он, лопоча что-то, встал на пухлые, крепкие ножки и сделал шаг вперед, упал, удивленный от самого себя и захохотал, смотря на старшую сестру. А Марина в это время что-то опять выговаривала мужу на кухне. То ли не купил картошки, то ли не пришел вовремя, и запись в парикмахерскую у жены сорвалась. Обычная жизнь, обычный вечер, обычная жизнь. -Марин, нам нужно поговорить, - Денис сразу заметил, как спина жены напряглась, выпрямилась. – Марин, я, понимаешь, я.. -Ну, не тяни! – обернулась Марина и ударилась локтем о дверцу шкафчика. Ее давно стало раздражать, что Денис мямлит, забывая, о чем начал говорить, отвлекается, постоянно тыкая пальцами в телефон. -Марин, я думаю на развод подать. Вот так как-то… И замолчал, отвернувшись к окну. Марина хотела что-то сказать, уже открыла рот, но тут губы задрожали, брови, взлетевшие, было, вверх, опустились, превратив лицо женщины в грустную маску Пьеро. Денис услышал, как хлопнула дверь комнаты, сдавленные Маринкины всхлипы. -Как он может, Вик?! Ну, что ж они все такие?! Я ему ребенка родила, просил – получил, и что теперь? Мне опять одной растить, А он налегке уйдет? -Подожди, Марин. А что случилось-то? Есть кто-то у него? Поссорились вы, наверное, просто, он потом обязательно передумает! -Есть. Я видела их вместе. Она работает то ли в его офисе, то ли рядом. Конечно, молодую себе нашел. А у меня живот висит, морщины, вон, на лице. А это все после Мишки! Если бы не эта беременность, я бы красавицей была! -Марина, замолчи! Мишка у тебя самый хороший, такой ласковый, умненький! Гордиться надо таким пареньком! -Ну, да. Сначала вот рожаешь им таких, общих, чтобы семья у них была, а потом они все равно уходят! Нет, дудки, я ему устрою веселую жизнь! -Марина, что ты придумала? Подожди, глупая! -Все, извини, мне надо идти, Мишку купать. Марина бросила трубку. -Развестись, значит? Хорошо. Тогда слушай меня внимательно! – она говорила громко, почти кричала. -Давай потише, дети услышат! -Дети? Да какое тебе до них дело? Ты же уходишь, вот и пусть слушают, какой у них папочка! Так вот, если подашь на развод, Мишу забирай с собой. Я одна двоих не потяну. Даже если ты мне свои гроши платить будешь. Ты хотел сына, так и расти его сам. Воспитай, как мужчину. Только настоящего, а не такого, как ты! Света, естественно, остается со мной, ты ей никто. Мы проживем. -Но, Марин, любой суд оставит ребенка с матерью! Зачем ты так? Миша еще маленький, он будет скучать! -Ничего, с судом, - тут она наклонилась над мужем и зло взглянула ему в глаза. – С судом я договорюсь… А Миша любит папу тоже. И новую маму, тетеньку с крашеными кудрями, тоже полюбит. Или тетенька не хочет нянчиться с твоим ребенком? Может, тоже «общих» хочет? Ну, это вы там сами решите. -Марина, перестань! Я просто хотел с тобой поговорить… -Уходи. Не о чем нам говорить. Денис быстро собрался и вышел из квартиры. Света видела, как это сделал однажды отец. Теперь отчим. А еще она слышала, как Марина ловко разделила детей. Мишку заберут, увезут, он будет расти без Светы… -Давай играть! – услышала девочка за спиной. – Что ты там смотришь? Я тоже хочу! – мальчик подставил к окну стул, взобрался на него. – Ой, папа поехал. Папа, папа, пока! Машина моргнула фарами и скрылась за поворотом… …-А что ты переживаешь? – Игорь насыпал в кружку кофе и плеснул кипятка. – И забирай пацана. А что такого? Есть сады, няньки. А Марине это все еще аукнется. Я тебе сейчас все расскажу! Подай на развод, заодно и на алименты. Пусть на работу к ней придет бумажка, что такая-то отказалась от своего ребенка и должна перечислять деньги на его содержание. Позор! Местные кумушки сразу же заклеймят ее, кукушкой сделают. Потом, разрешаешь ей видеться с ребенком, но редко, лучше вечером, а еще лучше, когда у Мишки куча кружков. Пусть он будет уставший, капризный. Тогда говори, что это она на него плохо влияет. Непутевая мать, и все тут! И сыну каждый раз рассказывай, как мама денег на него жалеет, как его видеть не хочет. Ну, усвоил? А то ребенка она подкинуть собралась. Ишь, ты! -Игорь, да я не хочу! -Чего? -Не хочу, чтобы Мише было плохо, не хочу подлостей. Я просто хочу мирно разойтись. Я встретил другого человека, я понял, что ошибся тогда, с Мариной. Ну, она же тоже раньше разводилась, это нормально, это жизнь. Просто Аня, она пока не готова жить еще и с ребенком. Нам нужно притетерться друг к другу… -Ага, а потом «общего» родите, ну, Мишка полюбит его, - Игорь, потянувшись к радио, сделал звук громче и стал раскачиваться под музыку, закрыв глаза… Денис помотал головой, как будто споря с сам собой, и ушел. -Дверь прикрой, чтоб не хлопала! – крикнул ему вдогонку Игорь… …-Ань, я сказал ей. Она разозлилась, Мишу велела забирать. Говорит, так на суде при разводе и скажет, что он со мной должен жить. Анна, в красивом платье, купленном специально для встреч с Денисом, нахмурилась. -Нет, так нехорошо. Дети должны с мамами жить. Какая же из нее мать, если она своего ребенка вот так отдает! Ужас какой! -Ань, ну, может, и хорошо? Будет у нас Мишка, ты его полюбишь. И он тебя тоже, ведь ты хорошая! – мужчина привлек Аню к себе. – Может, так надо? Аня отвернулась. -Нет, это слишком быстро. И, потом… - она замялась. – Я думала, у нас свои детки будут… …«Свои», «твои», «общие» - слова круговоротом крутились в голове, Денис ворочался, вспугивая сон. -Нет, это дико! – уговаривал он себя. – Просто дико! Но что именно, объяснить себе не мог… …-Миша! Миша, вставай! – Света одной рукой тормошила брата, а другой складывала вещи в рюкзак. – Вставай, поехали! -Куда? – мальчик сонно сел на кровати, зевая и потягиваясь. – Где мама? -На работе. Поехали к деду. -Зачем? -В гости! У деда День Рождения. -Правда? Сами поедем к дедушке? – Миша обрадовался. Денисов отец, Петр Андреевич, был первоклассным дедом. Уж он-то не делил внуков на «общих» и «половинчатых», в равной степени ругал и ласково трепал по макушке обоих. Вот у кого будет хорошо! Света наспех разогрела Мише кашу, поела сама, сгребла грязную посуду и сложила ее в раковину, схватила куртки и потащила брата на улицу. Воробьи, налипшие на кустах сирени, сварливо поднялись в воздух, вспугнутые двумя беглецами, спешащими на автобус… …-Вы что здесь? – дед Петр удивленно распахнул дверь. – Где родители? -Разводятся, - просто ответила Светлана и, чмокнув деда в подставленную щеку, потянула брата в квартиру. – Мы у тебя поживем пока? А то мама решила, что Мишка с папой уедет, а я с ней останусь. -Как? Да что такое ты говоришь? – Петр Андреевич, поглаживая усы, развесил куртки на вешалке и пошел на кухню ставить чайник. – Ладно, разберемся… …-Денис! Денис, ну, что ты так долго не отвечаешь?! Дети пропали! – Марина металась по квартире, как будто Света и Миша могли, как бусинки, закатиться под мебель, и их нужно просто оттуда вымести. -Что значит пропали? Сегодня суббота, ты должна была с ними быть! Уже пол-одиннадцатого вечера! -Я должна? А ты? Меня на работу попросили выйти. Я звоню Светке на сотовый, а он тут, на столе, лежит. Вещей детских нет некоторых, документов… Это ты их увез, да? Зачем ты меня мучаешь?! – она сорвалась на визг. -Никого я не забирал. Ты в полицию звонила? Подругам Светиным? Во дворе смотрела? -Везде я уже все смотрела, звонила, искала. Нет их нигде. Что мне делать, Денис? Что мне делать?! Мужчина почувствовал, как к сердцу подбирается страх. Руки затряслись. -Так, ладно, я сейчас приеду, - буркнул он и выбежал из квартиры. Аня, толком ничего не поняв из его возгласов, пожала плечами и захлопнула дверь. Весенний вечер, теплый, пронизанный терпким, густым ароматом цветущей черемухи, обволакивал и дурманил. Но Денис ничего этого не замечал. Он обошел все площадки, раздобыл адреса Светиных подруг и зашел к ним, но родители только разводили руками. Девочка у них не появлялась. -Надо идти в полицию! – Денис схватил Марину за руку и потащил. -Это все из-за тебя! – шептала она. – Из-за тебя! -Замолчи, потом разберемся! – оборвал он ее шипение. – Оба хороши. Когда супруги уже подходили к полицейскому участку, зазвонил сотовый Дениса. -Сынок, не спишь еще? -Нет, у нас дети пропали. Маринка на работу ушла, вечером вернулась, а их нет. Мы в полицию идем. Я тебе потом перезв… -Не надо полиции. Дети ваши приехали ко мне. Они оказались умнее вас обоих. И роднее. Ну, об этом при встрече. Приезжайте, если совесть позволит, - закончил Петр Андреевич. -Ну? Что ты молчишь? Ну? – Марина дернула мужа за руку. -Они у деда. Говорит, сами приехали… …В гостиной, как и много лет до этого, тикали часы. Красивые, в виде домика со свисающими вниз шишками, с кукушкой, что навеки заперлась в своем гнездышке, они висели здесь как будто вечность. Они видели все – радость и печаль, свадьбы и прощания, видели, как ссорятся и мирятся глупые люди, растрачивая минуты, словно просыпавшиеся из кормушки зернышки. -Значит так, - Петр Андреевич, посадив Марину и Дениса на диван, сел напротив них. – Вы там уж как хотите, а я детей разлучать не позволю. Они, в отличие от вас, родные друг другу. Устроили какую-то чехарду, то с одним живете, то с другим, везде обзаводитесь детьми, а потом тащите их дальше. Подумаешь, они же ваши, значит, должны жить, как вы скажете. Да? Он строго взглянул на супругов. --А они тоже люди. Маленькие, наивные, но помудрее вас будут! Вы в любовь только играете, как я понял. А они ею живут. И не позволю я рвать их души. Вы как хотите, расходитесь, женитесь, рожайте себе новых, «общих», я всех приму, но разлучать детишек не дам! Он ударил кулаком по столу. Марина вздрогнула, Денис хотел, было, что-то сказать, но осекся. -Так я же это просто так сказала, - тихо прошептала Марина. – Ну, про Мишу. Я думала, что Денис испугается, передумает уходить… -Нет, кукушка ты. И ты, сынок, не лучше. Идите с глаз моих! – прикрикнул дед. – Света и Миша пока у меня поживут. Как разведетесь, приходите навестить. Светлана, стоя у тонкой стены, слышала каждый звук. По ее щекам катились крупные, горячие слезы. Она и не знала, что можно так плакать. Что теперь будет, что решат эти взрослые? Страшно, горько… Света на цыпочках подошла к Мишиной кровати и погладила брата по голове. Тот улыбнулся во сне и повернулся на другой бок… ...-Марин, - после долгого молчания, наконец, сказал Денис. – Может, и правда, дети оказались умнее нас? Может, не поздно еще все исправить? Попробуем пожить вместе, обсудим все. Ведь отец детей и правда не отдаст! Я его знаю! -Не имеет права. Я их мать! – Марина снова разозлилась, но потом осеклась. Она нервно сжимала и разжимала руки, вздыхала и кусала губы. – Как я могу с тобой опять жить, если ты с другой мне изменял? Как? -Я не знаю, Марин. Не знаю, получится ли у нас. Но дети помогут, наверное. Наши дети, Маринка, твои и мои. Без дележки и скандалов… …Через две недели дети вернулись домой. Петр Андреевич строго похлопал сына по плечу. -Смотри у меня, если будете опять чудить, мигом внуков к себе заберу! – сказал он и ушел. Света и Михаил стояли и махали деду с балкона. Кажется, все стало налаживаться. Денис и Марина попробуют, они будут очень стараться сохранить свое гнездо... Но Света потом будет еще долго пугаться, когда родители ругаются, боясь, что они снова начнут делить между собой своих детей…

Он усмехнулся. Криво, безрадостно. — Ну да. Все делаем с умом. Даже разваливаемся культурно. В кабинете повисла тишина. Секретарь за столом листала бумаги, делая вид, что не слышит. — Если все указано верно, подписывайте, — сказала она наконец, бесцветным голосом. Они подписали. Почти синхронно. — У вас есть время, чтобы передумать. — Добавила секретарь. Валя поднялась первой. Пальто накинула резко, как будто сбрасывала с себя прошлое. На улице было пасмурно, воздух был густой, как перед грозой. — И все? — Федор остановился на ступеньках. — А что ты хочешь? — Не знаю. Ты стоишь, как будто после визита к стоматологу вышла на улицу. — Как остроумно, если не знать, что ты был моим лечащим стоматологом все эти годы. — Рассмеялась Валентина. — Меня всегда заботила твоя улыбка. — Ответил Федор. Фраза получилась двусмысленной. — Поскольку я сегодня без машины, то пойдем на остановку. — Можно было заказать такси. — Так не интересно. Мне нравится, как ты бурчишь. Да и времени вместе проведем больше. Валя фыркнула, но ничего отвечать не стала. В ожидании автобуса стояли, как чужие, которым вдруг стало нечего обсуждать. Домой вернулись быстро. Не было пробок. Входная дверь скрипнула, как всегда. Федор прошел вперед, привычно бросил ключи на маленький столик в прихожей. — Чай будешь? — спросила Валя. — Давай, — кивнул он, снимая куртку. Валентина наливала воду в чайник, Федя сел за стол и взял в руки газету. Все происходило так, как будто ничего не случилось. — Я составила список, — сказала она, доставая кружки и ставя на стол. — Какой? — По вещам. Ну, кто что забирает. Он приподнял брови. — Так сразу? — А зачем тянуть? Она вышла из кухни и вернулась с бумагой. Аккуратно разложила перед мужем листы. Федор читал списки, пока Валя заваривала чай. Новый комод, посуда, статуэтки, вазы - ей. Кресло, диван, инструменты, медицинские справочники - ему. Холодильник остается в квартире, пусть решает дочь. Книги поделят по алфавиту. Федор, еще раз пробежав глазами по спискам, присвистнул. — Кофемолка? — спросил он, уставившись в строчку. — Моя. Она от моей матери. — Серьезно? Мы же вместе покупали, когда первый раз решили слетать в другую страну. Ты знала, как я люблю кофе и сделала тогда мне подарок. — Я уже забыла.Тогда пусть будет твоя. Мне она не нужна. Он смотрел на нее, будто видел впервые. Она стояла с чашкой, спокойно, сдержанно, и что-то в этой ровности его раздражало. — Ты хочешь все сделать правильно, да? По-честному. Только вот честно было бы сесть и поговорить. А эти вот списки… В конце концов мы не улицу делим, а... жизнь получается. — Мы говорим. Сейчас. — Это не разговор. Это дележка. — Оставь себе кофемолку, Федь. Хочешь? И все остальное забирай. Он взял чашку, которую подала ему жена, сделал глоток. — А зачем? Мне ничего не нужно. Могла бы не составлять никаких списков. Сама знаешь, что все тебе отдам. Она не ответила. Только повернулась и вышла из кухни. Тихо, почти бесшумно. Как и последние годы. Федор остался на кухне. Допил чай, поставил чашку в раковину, не сполоснув. Открыл дверцу буфета. Взял банку с гречкой. Закрыл. Открыл снова, поставил обратно. Нервничал, места себе не находил, делая бесполезные движения. Сегодня даже газету читать не хотелось. Обычно за чтением новостей он забывал про все проблемы. На полке, за чайными коробками, он вдруг увидел старую чашку. Белую, с облупленным золотым кантом, с которой Валентина когда-то пила кофе по утрам. Он хранил ее, хотя чашка давно была треснута. Она когда-то сказала: «Не выбрасывай. Вещи, которые пережили трещины, становятся крепче». Он тогда не понял, что она имеет в виду, потому что в ее фразе не было логики. А сейчас смысл дошел и стало только хуже. Федор сел обратно за стол. Было обидно. Не на нее, не на себя. На то, что все это как будто уже было решено, без него. Вечером позвонила дочь. Ее голос был сухим и сдержанным. — Привет, пап. Вы обещали посидеть завтра с внуком. Все в силе? Мама сказала, вы подали заявление? — Да, — коротко ответил он. — Все в силе. — Это шутка? Про развод… — Нет. — Пап, вы вместе сорок лет. У вас даже в паспорте уже все стерлось. — Дочь тяжело вздохнула. Вы не обязаны быть счастливыми каждый день, но это же не повод... А может, вы просто не пробовали по-настоящему поговорить? Как люди, которые когда-то друг друга выбирали. А не как соседи. Федор молчал, не знал, что ответить. Дочь продолжила: — Я не лезу, — добавила она тише. — Просто... больно. Все это... Вы для меня были примером счастливой семейной жизни. — Нам тоже больно, — сказал он. — Видимо пример оказался дурным. Поздно вечером они снова оказались на кухне. Валя приготовила ужин. Ели молча. — Соль там. — Угу. Спасибо. Федор посолил суп, но почти не ел. Было вкусно, как всегда. Но аппетита совсем не было. — Я на следующей неделе иду к терапевту, — тихо сказала Валя. — Что-то случилось? — Нет. Просто давно надо было. Он кивнул. Но не спросил зачем, что болит, что тревожит. Не из равнодушия. Из привычки. — Еще я хочу пойти на танцы. Женщина из соседнего подъезда пригласила. Для таких, как мы. Кому уже за пятьдесят. — Танцы? — Да. Пауза. Он пожал плечами. — Хорошо. Почему бы и нет. Валентина положила ложку. Посмотрела на него внимательно. — Раньше ты бы хотя бы спросил, что за танцы. Или с кем. Или пошел бы со мной. Он смотрел в тарелку. — Раньше... мы были другими. — Да. А теперь я сама себе и муж, и собеседник, и зритель. В этом и проблема. Он закрыл глаза на секунду. Хотел возразить. Не смог. Она была права. Он не ложился спать сразу. Валентина ушла в спальню, закрыв за собой дверь. Как будто это уже не их общая спальня, а ее личная территория, куда входить не положено. Федор остался на кухне. Он открыл окно. Вспомнилась зима. Первая зима после свадьбы. Они тогда переехали в свою квартиру. Подарок родителей. Все праздники тогда смотрели фильмы, дрались подушками, ели мандарины на кухне, еще без мебели. И смеялись потому что все было впереди. Вспомнилась и поездка на автобусе в Тверь. Она задремала на его плече, а он боялся пошевелиться, чтобы не разбудить. Он тогда думал: «Так будет всегда. Я буду нужен». А потом... Он не мог сказать, когда именно это исчезло. Не одним днем, не одним поступком. Это было как медленное выветривание, сначала перестаешь держаться за руку, потом смотреть в глаза и спрашивать: «А что ты хочешь на день рождения?», «А как ты себя чувствуешь?», «Как проведем выходные?» Он открыл глаза. Кухня та же. Стены те же. И он тот же, только никто больше не ждет, что он что-то решит. Валентине в ту ночь тоже не спалось. Она выключила свет, повернулась на бок, подложила ладонь под щеку и замерла. Подушка пахла стиральным порошком, чуть-чуть мужским одеколоном, которым Федор пользовался десятилетиями. Он всегда пах одинаково и этот запах уже стал для нее родным. Сначала в воспоминаниях всплыла совсем мелочь: как он поднимался на пятый этаж пешком, потому что лифт сломался с ёлкой под мышкой, проклиная всех на свете, но улыбаясь, как дуpак. — Неси звезду и игрушки! — крикнул он тогда, задыхаясь. — Я больше не полезу! Поставим ёлку прям в подъезде. Будем праздник отмечать тут. Потом как он однажды приготовил борщ. По книге, которую купил в магазине. Борщ получился вкусным, хоть и был пересоленный. — Это я сам! Почти без убийств. — Улыбался Федя, как школьник. А потом... их первый вечер на даче. Без света. С одной единственной лампой. Они тогда только ее купили. Мебель там была старая, занавески — временные. Валентина очень боялась мышей, а он сказал: — Смотри, если мышь выйдет она будет нашей первой гостьей. Назовем ее Графиней. — Почему Графиней? — Чтобы она внушала уважение. Вдруг заведется навсегда. Как представлять ее родственникам? Она тогда смеялась, как девочка. Долго. До слез. Никак не могла остановиться. И вдруг ей стало больно. Не из-за того, что все кончилось, а из-за того, что когда-то было так хорошо. Она вздохнула, натянула одеяло до подбородка, но уснуть так и не смогла. *** На утро Федя оказался на кухне раньше нее. Варил яйца. Валентина вошла в халате, взглянула на кастрюлю, приподняла бровь. — Яйца? — Ага. — Ты ведь их терпеть не можешь. Он пожал плечами. — Захотелось. Вдруг вкус изменился за ночь. — Или ты. Чудеса в кастрюле. Он усмехнулся. — А ты чего злая? Плохо спалось? — Отлично. Потому что теперь я встаю без ощущения, что обязана кого-то кормить. — Ну так и не корми. Теперь у нас свобода. Равноправие. Она подошла к холодильнику. — Интересно, ты это равноправие заметишь, когда тебе придется самому штопать носки. — Не ношу штопаные. Выкину. Куплю новые. — Вот, вот. Выкидываем и все. Удобно. Не чинить, не беречь. — Сейчас ты про носки или про нас? — А что, разница есть? — Все у нас, значит, плохо потому, что я яйца не те варю и носки не штопаю. Логика гениальная. — Нет. Все плохо потому, что ты разучился спрашивать, как у меня дела. А как у тебя. — А ты пробовала рассказать? Или, как всегда, ждала, что я сам догадаюсь? — Да! Я ждала! Он устало усмехнулся. Она посмотрела на него с тоской и промолчала. — Дочь вчера просила приехать посидеть с внуком. — Наконец-то нарушил тишину Федя. — Я помню. Мы возьмем фрукты или вперед ногами с пустыми руками? — буркнула Валентина, захлопывая холодильник. — Я думал, ты уже все предусмотрела. — Ну да, как всегда. Я планирую, ты едешь пассажиром. — А я думал, мы разводимся. Захочешь поехать одна. Зачем совместные визиты к внуку? — Мы не умерли же. Внук общий. — С укором в голосе сказала Валя. Машина стояла у подъезда, покрытая желтой пыльцой и разводами. Федор протер лобовое рукой. — Хоть бы раз ты сказала: «Спасибо, что везешь». Или: «Хорошо, что не забыл». — Спасибо, что не забыл. — Неискренне. — А ты попробуй воспринять как есть. Они ехали молча первые двадцать минут. Радио служило фоном. Дорога была почти пустой. Валентина смотрела в окно, Федя смотрел вперед. — А он уже говорит «дедушка», — сказала вдруг Валя. — Не «деде», не «да-да». — Правда? Она кивнула. —Дочь позавчера рассказала. Они замолчали. На обочине мелькнул старый киоск. Сейчас он был закрыт, но когда-то они там покупали мороженое. В молодости. Вместе. Он проехал мимо, потом вдруг сказал: — Помнишь, ты там уронила стакан, и я тебе свой отдал. — Нет. — Ты врешь. Ты его доела, а потом сказала: «Хорошие мужчины делятся мороженым». — Умная была женщина. Где она теперь? Он не ответил. И не нужно было. Потому что в тот момент они оба вспомнили, что не всегда были такими, как сейчас. *** Дочь встретила их с внуком на руках. Передала матери. Валентина, подхватив его, поцеловала в щеку. Тот хихикнул, ткнулся в ее плечо. — Бааабааа! — Закричал он. — Кто тебя так научил орать? Ты ж почти профессор! — А это кто? Это кто такой серьезный? — Федя дотронулся пальцем до носа внука, и тот рассмеялся. — Дедааааа! — Вот. Это я понимаю. Дочь дала указания и ушла по своим делам. Валя с Федей остались сидеть с мальчиком. Когда внук уснул, они остались вдвоем в тишине. На кухне. Опять кухня. Только не их. — Он на тебя смотрит, как будто ты центр Вселенной, — сказал Федор, тихо. Валентина кивнула. — Это все потому, что я смотрю на него так же. Он поставил чашку, сел рядом. — Когда мы были моложе, мне казалось, что у нас будет пятеро таких. Она усмехнулась. — Ты едва с одной справлялся. — Ну, да. Но я хотел. Очень старался. Хотел быть нужным. — Ты и был. Знаешь, он сегодня сказал: «Дед любит бабу». — Что? — «Дед любит бабу». Видимо, услышал где-то. Я сначала не знала, что ответить. — И что ты сказала? Валентина вздохнула. — Сказала: «Иногда да. Иногда забывает». Он долго смотрел в кружку. Потом поднял глаза. — Я не забыл. Они уехали обратно поздно вечером. Радио молчало. Ни один из них не включил. Валентина смотрела в окно. Рука лежала на колене. — Завтра, если хочешь, можешь остаться в спальне, — сказала она вдруг. — Мне не мешает. На диване спать, наверное, не очень удобно. — Спасибо. Я подумаю. — Подумай. Не спеши. Мы уже достаточно наспешились в своей жизни. Он кивнул. Из машины он вышел первым, обошел ее, и открыл ей дверь. Как раньше. Она усмехнулась. — Старая школа? — Нет. Просто вспомнил, что это приятно. — Угу. Тебе или мне? — Оказывается обоим. Дома она поставила чайник. Он молча вынул две кружки. — Зеленый? — Пусть будет зеленый. — С медом? — С медом. Они сидели в кухне, как когда-то. За столом, не напротив, а рядом. За окном по подоконнику скользил дождь — легкий, весенний. — Я все еще не знаю, что с нами, — сказала она. — Но пока ты рядом, можно подождать. Он посмотрел на нее. — Я готов. Подождать. Поговорить. Постоять на сквозняке, если нужно. Только бы не по одиночке. Она не ответила. Только чуть сжала его руку на столе. На следующий день он опять проснулся раньше. Тишина в квартире была особенной. Он тихо зашел на кухню, налил воду в чайник, потом задумался и полез в шкаф за сковородкой. Приготовил яичницу. Он никогда ее не любил, но когда-то жарил для нее. Когда Валентина вышла в халате, с растрепанными волосами, сонная. Федя уже ставил тарелки на стол. — Это что? — она прищурилась. — Завтрак. — Ты же не ешь яйца. — А ты ешь. У меня возникает чувство дежавю. Мы вчера это обсуждали. Она села за стол. Вчера отказалась от яиц, сегодня решила не вредничать. — Ты забыл посолить. — Специально. Хотел, чтобы ты хоть что-то исправила сегодня. И, конечно же, чтобы у тебя появился повод поворчать. Она усмехнулась. — Молодец. Планируешь весь день быть таким обаятельным? — Нет. Это хитрый план, чтобы усыпить твою бдительность. Когда Валентина доела яичницу, вдруг неожиданно сказала: — Я подумала… Может, пока не торопиться с разводом? Просто… пожить. Врозь, но не врозь. Он кивнул. — Как будто мы на каникулах. От брака. — Или в санатории. — Без путевки. — С минимальной культурной программой. Валентина засмеялась. Взяла со стола грязные тарелки и положила в раковину. — Давай куда-нибудь съездим. Не к кому-то. Не из вежливости. Просто вдвоем. — Предложила она. Он не обернулся, но губы его дрогнули. — Я всегда хотел показать тебе Байкал. Помнишь, говорил? — Помню. Когда ты о нем говорил, то еще не умел бронировать билеты. — А теперь умею. Она развернулась к нему. — Только, Федор… если опять все пойдет не так, мы остановимся. Мы не обязаны… —Согласен. Не обязаны. Но честно? Я не хочу разрушать то, что есть. Глупостью было подавать на развод. Валя кивнула. И в этом кивке было гораздо больше любви, чем в десятках "Я тебя люблю" в их молодости. — Сходишь в магазин за капустой? — Домыв посуду, спросила Валя. — Хочу сегодня приготовить голубцы. — Ты же их не любишь. — Но их любишь ты.

Чай, уж не так и дорого ее-то окно будет– маленькое же. Одна ведь она. И работу пока не найдет. Хотя..., – мать задумалась, как бы засомневалась, – Соседи говорят – не больно-то помощи она рада. Не знаю... – Старушка что ли? – Не-ет, что ты. Девчушка, можно сказать. Хромоногая она. Мать ее померла вот недавно, жили на ее пенсию, болела мать-то, лежала уж. Может и помнишь ты – Софья, красивая такая женщина была. Почему-то мать считала, что Андрей должен был помнить тут всех. Но он уж давным давно из станицы уехал, появлялся тут редко, лишь по необходимости. Помнил он мало кого. – Не помню, мам. – А стекло-то уж давно фанерой у них закрыто зимой. Софья ведь, не выходя из дому, прожила несколько лет. Таське двенадцать было, когда она слегла, – мать вздохнула, – Мы все помогали. Всё сама девчонка. И пироги печет, и за хозяйством... До восьмого класса худо-бедно ходила ещё в школу. Ей бы работу сейчас... А где, инвалиду-то? Андрей ездил сюда не часто. Ездил – по обязанности. Матери окна сменил давно в доме, с ремонтом помогал. Но не своими руками, конечно, нанимал... Когда-то и они с другом Мишкой просто уехали отсюда в город, снимали комнату у старушки нанимались на любые работы. Стояла задача – выжить, устроиться в городе. И, чего скрывать, когда познакомился Андрей с Лизой, когда начинали они семейную жизнь, искренне радовался, что есть у нее свое жилье. Тогда с Мишкой, можно сказать, случайно начали раскручивать они свой бизнес. Глобальных планов не было, но когда дело пошло совсем неплохо, пришел и вкус денег. Буквально за четыре года они вдруг стали владельцами оконного бизнеса. Тогда, в начале двухтысячных, эта мода на пластиковые окна сделала их довольно обеспеченными людьми. Мишка женат не был, их райцентра ему уже было мало, и он перебрался в Подмосковье. Андрей тоже переехал с семьёй в Краснодар, но оконный бизнес его процветал по всему региону. Росла дочка. Больше детей жена не хотела. Прожили они почти десять лет, и разошлись по обоюдному согласию. Расстройства от развода не почувствовали – стали к тому времени чужими людьми. Лишь мать Андрея переживала о разводе, но и она со временем успокоилась. С внучкой и со снохой перезванивалась. Милена, дочка Андрея, пока была поменьше, приезжала к бабушке в гости. – Как ты один-то, Андрюш? – переживала мать, – Ведь и покушать приготовить некому. – Мам, я имею возможность и уборку заказать, и в кафе покушать. Не переживай. Есть ведь и доставка... Ехать сюда специально, чтоб ставить бесплатно кому-то чужому окна, Андрей совсем не хотел. – Мам, это ж... Специальная машина нужна, а тут расстояние, время, замеры... – Понятно, – мать вздохнула, в общем-то, понимая сына, – Ладно, я так просто спросила. Думаю – мало ли... Андрей сегодня решил остаться у матери, переночевать. Спешить нынче ему было некуда, с собой – ноут. Но работать не хотелось, да и у матери дел было немного. Неделю назад она наняла соседа, который давно уж подрабатывал, перекапывая огород под зиму. Стояли прозрачные осенние дни. Андрей решил прогуляться по станице. Он давно уж заметил, что когда у земли наступает короткая светлая предзимняя передышка, нападает на него некая задумчивость, как будто становится зорче сердце. А здесь, дома, особенно. Андрей прошел по улице, отметил что-то новое, а потом, чтоб пройти по кругу, свернул в проулок. Он опять шел там, где прошлый раз проехал на машине. И опять перед глазами – старый дом с разбитым окном. Замка на дверях, сквозь жердяной забор, он не увидел. Хата не походила на запущенную: во дворе чисто подметено, у сарая аккуратно, по-хозяйски сложен приметок сена. И Андрей вдруг ни с того, ни с сего глазами привычно начал замерять разбитое окно. Вероятно, это уже рабочая привычка. Раз разбито, раз старое – надо менять. А тут... Треснутое стекло, старательно заклеенное скотчем, ободранная рама со слоями отошедшей, высохшей краски, с выпавшими кусками замазки. Однако за этим окном – глиняные горшки с цветущими растениями, белые в голубой цветок ситцевые занавески. И в надломанном стекле играют лучи заходящего солнца. Андрей даже подумал, что у него, в огромной его четырёхкомнатной квартире, с высокими потолками и великолепными окнами, стекла грязнее. А ещё карниз упал, да так и лежит одним концом на полу. Андрей закрыл свое окно концом бархатной шторы, прицепив его за оставшийся штырь, да и забыл. На бархатных шторах давно скопились волны пыли. Давно собирался вызвать он мойщиков окон, давно собирался нанять клининговую службу, но ... Что-то в последнее время захандрил. Совсем ничего не хотелось... Хорошо, что мать не видит сейчас его жилище. На просторной его кухне, у одной стены копились пакеты хламья, плита представляла собой нечто отвратительное и липкое. Лишь картины, подлинники, которые покупал он за немалые деньги, напоминали о том, что когда-то в этой квартире было чисто, как в картинной галерее. Когда-то... И тут из-за угла тихо вышла женщина. Сначала Андрею показалось – хромая старушка. Тощая, в большой фуфайке, юбке, платке и калошах. В руке – лопата. Она тоже увидела, стоящего за забором Андрея, приостановилась, взглянула – лицо бледное, по-детски припухлое и немного курносое, выражает смесь растерянности, испуга и любопытства. – Здравствуйте, – уже вынужденно поздоровался Андрей. – Здравствуйте, – откликнулась тихо, отпустила платок ниже на лоб и двинулась к сараю. – А я смотрю – окно разбито, – оправдывал Андрей свое любопытство, идя с другой стороны изгороди в этом же направлении, что и хозяйка, – Это профессиональное, я – оконщик. Он ожидал, что девушка хоть что-то скажет, но она молчала, открыла сарай, зашла внутрь, а когда вышла, припадая чуток на ногу, Андрей, противореча своему предыдущему решению, зачем-то предложил. – А хотите, я Вам новое окно поставлю? Совершенно бесплатно..., – видимо, благодать осенних дней ударила в голову, захотелось сделать что-то хорошее. Иначе, как объяснить этот порыв? Девушка на мгновение замерла, взглянула на него большими глубокими серыми глазами, которые вдруг показались Андрею отдаленно знакомыми, а потом отмерла, как очнулась, щёлкнула щеколда, девушка помотала головой. – Нет, не нужно, – отказалась. – Так я ж... Я денег не возьму, не думайте. Мне б обмерять его только... – Спасибо Вам, но не надо, – она оглянулась уже заходя в дом. Скрипнула дверь, хлопнула и закрылась на какую-то внутреннюю железку. Боится? Неужели он ее так напугал? Дома, уж почти уснув, он вдруг ее вспомнил. Это ж она... Ага... Точно! Он даже привстал с постели. Как мог он забыть! "Косоногая сорока ходит просит пирожка" – кричали они ей вслед. Она маленькая ещё была совсем, а вот также смотрела на них своими большими глазенками, хотя выходила на улицу редко, но когда выходила... Они ждали этого, дразнили ее из-за отца. Его терпеть не могли в станице многие. Имел он свое ружье, и тщательно охранял свой сад. А росли у него какие-то исключительные груши, сливы и виноград. Все это он отвозил на базар, и тогда его считали жадным спекулянтом. Соляным разрядом из ружья однажды прилетело Мишке. Он потом целый день просидел в реке, вымачивая из ранок соль. Они мстили Таське за отца. Дразнили ее и в школе, и на улице. Это было неким увлечением и большой радостью. Соляной дробью их было не испугать, они мстили – строили козни, обдумывали планы очистки сада. И вот однажды, притаившись за малинником, решив, что дома хозяина нет, не рассчитали – стали свидетелями неприятной картины. Отец, держа Таську за тонкую ручонку, вытащил во двор и стал лупасить веником. Она тихо пищала, подвывала, но громко не кричала. Мальчишки застыли в кустарнике, боясь пошевелиться. Отец истязал девчонку так долго, что едва хватило сил, не броситься на защиту, а когда закончил, со злобой кинул веник, толкнул Таську и направился в дом. Она присела, где стояла, обняв красные исхлестанные ноги и тихо сидела так, подвывая и не шевелясь. Мальчишки подождали ещё несколько минут, и решили ретироваться. Она обернулась, услышав их, шмыгнула носом и тихо смотрела, как лезут они через забор, подсаживая и подтягивая друг друга. Андрюха всё ждал, когда кликнет она отца, боялся, что не успеют они смыться, оглядывался на нее. Но она все также сидела и смотрела на них молча. С тех пор Андрюха больше ее не дразнил, и других одергивал. – Да чего вы... Она-то тут причем, если папаня – козел. Того сада уж не было, может поэтому он не припомнил этот двор и сад. Там совсем все по-другому. – Мам, а у этой Таси хромоногой ведь раньше забор был огромный и сад, да? – Да, было... Так ведь сгорел их сад. Пожар был большой. Давно уж... Когда хозяин умер. Тогда даже говорили, что жена и подожгла. Да-а... Давняя история. Он ведь жестокий был, видать, терпела... Бедная женщина. Тася за ней столько лет ухаживала. Ох... Таська с малолетства, считай, и стряпает, и за хозяйством... – Мам, пошли сходим вместе, замеряю раму. Я предложил, но она отказалась. – Да. Такая она. Никогда ни у кого ничего не попросит. Разве что... Давай к тётке Анне сходим, соседке ее, с ней поговорим. Они, вроде, в дружбе. Баба Анна сходить к Таисье, как называла она девушку, пообещала сама. Но вскоре пришла с ответом отрицательным. Нет, бесплатно не примет. Но вот, коль с работой чего подскажете – будет Таисья благодарна. А то никак не найдет она работу. Образования, считай, нет, инвалидность, да и транспортные у них проблемы тут... Где и нашла – не поездишь. – Уборщицей она пошла бы, только чтоб не далеко, и график чтоб под наш транспорт, а то всем в шесть утра уборку подавай, а как доехать-то, коль первый автобус от нас в восемь. Вот и мается девчонка. На инвалидскую-то не больно проживёшь нынче, – ратовала баба Аня. Андрей пообещал узнать, хоть и понимал, что тут, в этом регионе, знакомых у него практически не осталось. Но попытаться что-нибудь найти было можно. Андрей уехал из станицы вовремя. Бабье лето, как капризная бабенка, обернулось и стало вдруг снежным. Бесился ледяной ветер, нахлёстывал стены мелкой водяной пылью, протяжно-нудил в водосточной трубе, которая висела рядом с окном спальни Андрея. Работа отвлекала. А ещё Андрей заказал маленькое окно. Заказал на глаз, без замеров. Но вечерами нападала неимоверная тоска. Серая мгла затягивала небо, закрывала видимые раньше крыши домов. Он лежал у себя в квартире и думал о том – как же дует сейчас в то старое оконце с разбитым стеклом. Впрочем, там примерно такие и другие окна. И если б хозяйка дала разрешение, он поменял бы ей окна во всем доме. Благотворительно – платой за украденные из ее сада в детстве фрукты. Странная она, эта Тася. Некрасивая, несчастная, совсем уж бедная, а такая гордая. Наверное, это сочетание качеств и вызывало у него интерес. Может, настолько чванливая и глупая? Или трусливая? Или ... Работу уборщицы ищет, а от новых окон в доме отказывается. Уборщицы... Тапки его прилипали к полу. Надо взять швабру... Вот и ему б уборщицу ... Окно легко зашло в его джип. И уж через неделю Андрей ехал в станицу к матери. Так часто он к ней никогда не ездил. – Мам, а я окно все же привез. – Какое окно? – Для Таисьи этой вашей. – Вот те на! – мать всплеснула руками, – Так она ж отказалася. – Ну, может, увидит, так понравится. – Не знаю, – мать качала головой, сомневалась, – Опять что ль к Анне идти? Так ты из-за этого приехал-то? – Не надо никуда ходить. Я сам. Я вот и работу ей нашел, спрошу заодно – согласна или нет? – А что за работа? – Уборщицей. Но в городе. С проживанием. Правда, временная. – Ох, не знаю, не знаю... Ну, поди. Коль получится... Андрей поехал на машине. Выгрузил окно, смело зашел в калитку. Ни одна хозяйка не откажется, увидев такое окно. Он специально взял именно само окно, а не инструмент, как делать привычнее и логичнее. Над печной трубой стоял дым, значит хозяйка дома. Морозило и этот морозец почему-то придавал уверенности и бодрости. Андрей постучал, но за дверью долго никто не откликался. Потом скрипнула дверь, шаркнула деревянная задвижка. – Баб Ань, ты? – раздался голос из-за двери. Половицы скрипнула, скульнула дверь, и все стихло. Андрей внёс окно в сенцы и встал перед комнатной дверью, не зная, что делать дальше. Он постучал в комнатную дверь и объяснил, что он вовсе не баба Аня. – Минуту... В комнате послышалось метание, слышно было, как хозяйка хлопает дверцей шкафа, наверняка, спешно натягивает на себя одежду. Андрей стоял в тёмных сенях, ждал. Наконец, решительно распахнулась дверь, серые боязливые глаза вцепились в него. Он даже не признал ее – каштановые волнистые волосы распущены, лицо такое нежное, почти детское. Сейчас перед ним она стояла не в длинной юбке и фуфайке, как в прошлый раз, а в трико и вязаной тонкой кофте. – Не бойтесь, грабить не буду, – выпалил он, – Разрешите? – он вытащил оконную раму, оклеенную защитной бумагой, – Вот, – он поставил раму на пол. – Что это? – Окно Ваше. Знаю, знаю...Вы отказались прошлый раз. Но ведь вон погода, что творит, и я подумал ... В общем... конечно, дом выстудим немного, не сезон сейчас для установки окон, но ведь и теплее будет. Это я Вам гарантирую. – Мне не нужно, я же говорила. Мне нечем Вам заплатить. Я без работы сейчас... – Так и не надо платить. У меня бизнес оконный. Почему я не могу помочь соседям матери? Считайте, что Вы стали победителем акции " Окно в подарок". – Нет, – девушка стояла перед ним и, по всей видимости, вид нового окна ее ничуть не заставил передумать, – Нет. Так нельзя. Очень жаль, но Вы зря... В общем, зря старались. Простите... – Да Вы что? – Андрей был искренне огорчён и удивлен, – Может Вы думаете, что это долго? Я выломаю старое и поставлю вам новое окно за пару часов, и, я взял все, для откосов, если позволите. Ваши цветы... – Нет, я не могу так... Когда будут у меня деньги, я займусь домом, но не сейчас... , – она была так напряжена, что Андрей физически почувствовал это – она очень ждала, когда он уйдет. Он подхватил окно, вышел в сени. – Скажите, а могу я это окно у Вас оставить? Оно мне теперь не нужно, а Вы, когда надумаете..., – он уже собирался приставить его к стене. – Нет, пожалуйста заберите его, – девушка шла следом, припадая на ногу, как бы выпроваживая из дома незваного гостя. – Ой, я чуть не забыл, – Андрей притворился ничего не понимающим, поставил все ж таки раму на пол, – Я ж работу Вам нашел! – Работу? – она посмотрела уже мягче. – Да... Работу. Уборщицы. Пойдете? – Ну... Я... А где это? – В Краснодаре, но не пугайтесь. С проживанием и всего на пару недель, а может и меньше. В общем, фронт работ осилите, и можете возвращаться сюда, домой. Оплата – сорок тысяч, уборки много, сразу скажу... – Да? – она явно заинтересовалась, глаза забегали. – И ещё питание за счёт работодателя. – Интересно, а где уборка? Это что? Офис, производство или... – Квартира. Четыре комнаты, грязь неимоверная, хозяин – сущая свинья. Они встретились глазами, она поймала его лёгкую улыбку. – Это Вы о себе, да? Андрей не ожидал такой интуиции. – О себе, – повинно кивнул, – Но сразу скажу: хоть живу и один, но интим не предлагать, – пытался шутить, – Никаких ухаживаний и заигрываний, лишь деловое партнёрство. Плачу за уборку, ну, может и за готовку чуток... Но это на Ваше усмотрение. Она опустила голову, он не видел ее глаз, никак не мог понять, что она по этому поводу думает. Прошло несколько секунд, она подняла голову, помотала головой мелко: – Нет, простите. Но я не могу... – Почему? – Хозяйство и..., – она замолчала. – Ну, две недели и мама моя Ваше хозяйство присмотрит, или баба Аня, мы договоримся. Но мне очень уборка нужна, понимаете? Не хочется, чтоб свои знали, какой я там навёл ... в общем, разговоров не хочу. А Вы моему бомонду человек чужой, от Вас не улетит. Да и земляки, считай... Выручайте, Таисья. – Ну, я не знаю. Я не умею, наверное, как надо... – Вы? – он провел рукой вокруг, – Вы умеете. Видели б Вы мое хозяйство! В общем, я даю Вам время подумать до завтра. И очень надеюсь на Вашу помощь. Соглашайтесь, Таисья. Очень выручите. А то мне уж и домой идти не хочется. Только матери это моей не говорите. Он подхватил окно и направился к двери. – Постойте. Оставьте, оставьте окно-то. Если я соглашусь, пусть оно будет в счёт оплаты тогда. А если нет – завтра заберёте, – сказала, махнув рукой,– Я подумаю... В полдень дня следующего они выехали в Краснодар. – Скажите, Вы это из жалости что ли? – встретила она его утром, и получив отрицательный ответ, опять спросила, – Тогда зачем? Рядом сесть не захотела, сидела сзади. Запихнули ее большой, для двух недель, но лёгкий не по размеру, чемодан в багажник. Ехали молча. Андрей почему-то все еще переживал, как бы она не раз думала, не заставила его повернуть, а она, по всей видимости, его стеснялась. В большой машине, как летучая мышка, забилась в угол. Пуховик бежевый, в котором ее саму найти было трудно, платок, какие-то совсем не по сезону туфли из-под длинной юбки. Больше похожа на престарелую цыганку, чем на молодую девицу. А он ещё думал сводить ее для начала в кафе. Ладно, зачем ему это? Главное, чтоб дома навела относительный порядок. И ему – гора с плеч, и ей – заработок. А через пару недель свезет, как говорят у них в станице, ее обратно, поставит окно и гудбай. Хотя настроение Андрея, загоревшееся было по дороге на малую родину, когда вез он окно, потухло. Тогда думал он, что вот подарит человеку некую радость, и возрадуется сам... Но... особой радости от подарка он не увидел, скорее наоборот– неприятие. Да и сейчас Таисья ничуть не сглаживала ему тоскливую осеннюю дорогу, грустно смотрела в окно, односложно отвечала на вопросы и молчала. Наверное, угрюмая девица. Ещё бы, с таким-то папашей, с больной долгие годы матерью... Да, жизнь у девчонки – не приведи никому. Хотя... молодая ведь, все впереди, чего бы унывать-то? Ну, да – инвалид. Так и они – не мрачные личности. У Андрея на производстве работал парень без стопы – юморист от Бога. Он вспоминал свою жену, ее наряды, которые каждый год были уже устарелыми, и менялись на новые, ее желание казаться всегда жизнерадостной. Даже если на душе – тоска, она должна была казаться всем счастливой. Ее смысл жизни был в этой фразе – "казаться всем благополучной". От этого Андрей и устал. Но, как и все семейные пары, они взаимоопылялись, и сейчас и Андрей уж пытался соответствовать – казаться всем успешным, уверенным в себе и счастливым. Он любил добротную одежду, хорошие машины и рестораны. Счастливым не был, но об этом никто не догадывался. Гостей он в дом не звал – там его одиночество и тоска явно определялись. – Не пугайтесь. Пальто можно и в Вашу комнату, а то тут у меня ещё..., – вешалка его была завещана тряпьем, – Вот Ваша будет комната, располагайтесь. Уж простите, бардак, но поэтому Вас и привез. Она осматривалась очень спокойно, раздевалась. Достала из чемодана свои домашние тапки и пошла осматривать квартиру. Делала она это молча, и лишь возле картин остановилась, потрогала раму пальцами из длинных вытянутых рукавов свитера. – Как за ними ухаживать? Я не знаю. Такие... – Раму можно и влажной, а само полотно сухой, наверное, тряпкой. Да, не волнуйтесь. Если что, ругать не буду. Давайте, наверное, чаю попьем. Пироги тут мамины... – И я привезла, – хватилась она и метнулась в свою комнату, и оттуда уже крикнула, – А плита у вас работает? Андрей даже удивился – голос грудной красивый. – Конечно, только залита вся, не пугайтесь. – Ничего, – она появилась с пакетом пирожков, – Ничего, главное, чтоб включалась. Тут, в квартире, ей все было интересно. Она пила чай, крутила головой, как галка. Андрей понял – Таисья уже изучает фронт работ, анализирует, думает, с чего начать. И вопросы соответствующие – о горячей воде, о мусорных баках, о стиралке... Ужасается роботу-пылесосу. Казалось, она приступила б уже сейчас. – Так, объявляю. Вся работа с завтрашнего дня. Я с утра – уеду на свою работу, а Вы приступайте к своей. А сегодня – вечер отдыха. Могу предложить душ. Правда, там антисанитария. Белье постельное вроде есть в шкафу. А я... Я так устал, что лягу на диванчике, а в душ утром уж, перед работой. Он нажал на кнопку стодюймового своего телевизора, Таисья заморгала глазами, смотрела на экран, не отрываясь. Андрей косился на девушку – неужто есть еще люди, которых можно удивить большим телевизором? – Тась, а у вас-то телевидение дома какое. У матери триколор ещё. А у вас? – А у нас уж давно не работает телевизор. Стоит, но не включается. А я... В общем, я книжки люблю, вот и не ремонтировала. – Ясно. Если хотите, буду возвращать Вас, посмотрю. Я техникум закончил радиомеханический, так что... Это уж потом окнами начали мы заниматься. – А окна у вас какие красивые, – она смотрела на два окна его большого зала. На подоконниках навален мусор, даже сковорода засаленная стоит на одном. Карниз поломан, шторы – кое-как. Пара запыленных горшков для цветов с высохшими ветками и паутиной. Да ни каких-нибудь, а из европейского 3-d пластика, заказанные его помощницей откуда-то из Швеции. И все это на фоне, действительно, эксклюзивных арочных окон, сделанных по спецпроекту. – Да уж, красота окон сейчас у меня налицо, – отшутился Андрей. Таисья посмотрела на него скорее жалостливо, чем осуждающе. В первый вечер посидели они недолго. Таисья, вскоре ушла к себе в комнату, а Андрей так и уснул перед включенным телевизором. А когда проснулся ночью, почему-то очень обрадовался, вспомнив, что в квартире он не один. Видно устал он быть один. Утром проснулся на запах горячего кофе. – Я тут сварила Вам, как на пакете написано. Вы не против? – Ничуть, ооо... Я и не знал, что у меня есть такой кофе. Наверное, подарил кто-нибудь. Щедро оставив денег и предложив не экономить на моющих средствах, он уехал на работу. А вечером дома опять ждал сюрприз – тушёное с мясом рагу, отсутствие штор на окнах и мусорных пакетов на кухне, а ещё кучками разложенные по всему залу его вещи. Тут было все. И то, что давно нужно было выкинуть, что лежало в мусорных пакетах, и совсем новые вещи. – Извините. Я выносила мусор, а вот это ... Надо, чтоб Вы указали, что можно выкинуть, а что разложить по ящикам. Я видела хорошие ящики для таких вещей. Пластиковые. У вас и полки есть в спальне для этого. Она, в спортивных штанах, с убранными в пучок волосами, слегка взбудораженная уборкой, растрёпанная, выглядела удивительно привлекательно. Андрей улыбнулся, а потом схватился за голову – сколько ж она всего перелопатила за день. Вечер ушел на разбор вещей. – Всё- всё. Я сдаюсь, – они разбирали уже восьмую кучу. – Ну, пожалуйста, давайте разберём ещё вот эти железки. Иначе процесс мой собъется. – Выброси все, да и делов-то... – А если там окажется что-то нужное? – Купим новое! – Ну, пожалуйста, – она присела перед кучей барахла, обхватила коленки, и Андрей вспомнил ее, такую же маленькую, сидящую во дворе. – О, Господи! Ну, давай, – он уж и сам не заметил, как начал называть ее на "ты", – Сейчас повыбрасываем все нафиг. – Это же часы! Куда вы их в мусор? Они же идут! – Они мне надоели, старье. Хочешь, забирай! – Хочу. Заберу. Милые часы, зря Вы добром раскидываетесь. – Добро... Ох уж...Надо свозить тебя в музей часов. Есть тут у нас такой. А кстати, показать тебе Краснодар? Ты была тут? – Была, один раз, с мамой, – она сказала это как-то грустно, опустив глаза, – Но я совсем маленькая была, не помню... – Так. Записываю в планы – экскурсия по Краснодару. Таисья застенчиво краснела. Господи, совсем дитя, – думал Андрей, и сам ещё, в общем-то, молодой, тридцатитрехлетний, но, казалось, такой умудренный опытом мужчина. Вкусный ужин ждал его каждый вечер. Уже блестели окна, и белоснежной стала сантехника, которую он уж собирался менять. Неужели возможно было ее отмыть? Но муки Андрея не прекращались – ежевечерне Таисья ходила за ним по пятам с вопросами о вещах. – Вам всё бы выбросить! Ну, так же нельзя! Вы вообще останетесь без штанов! – Тась, ну, вот ты мне шесть мочалок суёшь, предлагаешь выбрать. Неужто сама не можешь? – Не могу. Вдруг тут есть самая любимая, а я выброшу! Я тут не хозяйка. – Ты ж некоторые из них под ванной нашла, как они могут быть любимыми, если они там три года лежат? – А вдруг вы искали какую-то из них, и не нашли, а она была любимая... – Ооо!!! Зачем я тебя привез? – Увезите! Но тогда погрязнете в бардаке, – бурчала себе под нос. Эта тонюсенькая девочка с серыми глазами уже, казалось, управляла им, а он подчинялся. В субботу он уговорил ее поехать с ним в кафе, а потом на экскурсию по Краснодару. Погода стояла мерзкая, тянул ветер, пробивало на изморозь, только что выпавший снег набухал, жалобно хлюпая на нечищенных улицах города под ногами. Порой они сидели в машине, пережидали хлынувший дождь со снежными хлопьями. И казалось Андрею, что совсем ему все равно, как одета Тася, и все равно, что рядом с ним, успешным и обеспеченным, хромоногая девушка. А когда разделась она в кафе, оставшись в широкой теплой цыганской своей юбке и вытянутом свитере, показалось, что она тут самая стильная, самая красивая. А Тася стеснялась, робела и не могла расслабиться. Казалось, она ждёт, когда ж закончится эта мука, и они уйдут отсюда. Вот только когда подошёл к нему старый знакомы Гена, случился казус– Андрей вдруг вернулся в себя прежнего. – О, привет, Андрей Федорович. С кем это ты, познакомишь? – Да... Да это знакомая моя с родины, домработница, – отмахнулся Андрей,– По делам ездили и вот... заехали перекусить. Тася сидела с прямой спиной, смотрела прямо на Андрея и на его знакомого. – Здравствуйте, – кивнула. – Ох, каких ты домработниц выбираешь! – цокнул языком Гена, а потом провожал взглядом ковыляющую Тасю. Андрею было стыдно перед Таисьей, а Тася как будто и не обиделась. В художественной галерее она вдруг разулыбалась, вздыхала и вдыхала вкус прекрасного. – Ты любишь живопись? – Я не знаю... Андрей все хотел сделать Тасе какой-нибудь подарок. Смотрел на ее туфли, понимал, что ноги ее мёрзнут, но, вспоминая историю с окном, не решался предложить зайти в обувной. Не хотелось все испортить одним вот таким предложением. Но все же затянул он ее в художественный магазин. Набрал масляных красок, кистей, взял мольберт и холсты. – Палитру берём тебе? – Мне? – Ну, да... Я вообще никогда не умел рисовать. – И я... Почему Вы решили, что я... – Вижу потенциал. И не спорь... В интернете есть уроки, займешься. – У меня нет интернета. – У меня есть. – Нет-нет. Я и так сегодня работу прогуливаю, очень много ещё дел. Я не уложусь в две недели. – Ничего, оплачу тебе – три. И это сказано было зря. Таисья сказала, что договор есть договор, и больше договоренного она не возьмёт все равно. Она косилась на пакет с художественным реквизитом, но в руки так ничего и не взяла. Зато квартира Андрея превращалась в домашний уютный рай. Здесь Тася была художником. Стиралось, отмывалось, вычищалось и выбрасывалось все долго, но тщательно. Он уж и забыл, как может сверкать хрустальная люстра! На окнах опять цвели цветы. Но не те, которые были когда-то принесены сюда дизайнером, а другие – приносящие тепло откуда-то из детства. Такие, вроде, росли у бабушки. И вечерами, по-прежнему, находились вопросы и дела к Андрею, но они его совсем не напрягали, а наоборот – летел он домой на крыльях. Здесь ждал его аромат теплого ужина, заботливая, немного излишне суетящаяся Тася, и уютная квартира. – Андрей, а Вы давно звонили дочке? – Да...вроде... Ну, да... Давненько... – Извините, я сую нос, куда не надо... – Надо. Спасибо, Тась. Сейчас наберу. Она будет с интересом смотреть телевизор, который никогда не включала без него. Смотреть широко распахнутыми глазами и тщательно скрывать свой интерес. – Давай фильм хороший посмотрим. – Как хотите. Может я пойду к себе? – Посиди ещё чуток. Мороженого хошь? Мороженое – была ее слабость. И смотрел он фильмы ее глазами, и один раз чуть не заплакал вместе с ней на фильме, который смотрел уж третий раз. Тася влияла на него как-то особенно. Оказалось, что она довольно начитанна. Гораздо начитаннее его. Дочь бабы Ани возила ей книги, и она перечитала всю классику, знала стихи. А ещё ему просто нравилось, когда он, вечером, усталый валяется на диване перед телевизором и видит в отражении большого зеркала в прихожей, как зашла она в ванную, как вышла оттуда, припадая на ногу, с полотенцем на голове в простом домашнем халатике. Такая светлая, мокрая и немного усталая. Ноги худенькие вызывали совсем не те ассоциации, какие вызывают женские ноги у молодых мужчин – он вспоминал эти же ноги, но детские, исхлестанные жёстким веником. И хотелось оберечь их, защитить, как тогда... И злился он сам на себя. Приближался день их отъезда, а он все придумывал и придумывал задачи. – Тась, ну, еще недельку. Вот привезут тюль, кто мне ее повесит? – Нет, договор есть договор. Если будет нужно, дела накопятся, я ещё приеду. А пока... Я уже бездельничаю. – Здрасьте! Стираешь, в магазин бегаешь, убираешь... Где тут безделье? Но Таисья, как всегда, стояла на своем. Он переночевал у матери, а утром уже был у нее – окно можно было сделать быстрее, но он не спешил. Рядом была привычная женщина – Тася, она готовила обед, играло радио России, за окном шел тихий снег. И не хотелось никуда уезжать. – Вот и готово. – Оставьте, я все тут сама уберу. – Ну, уж нет. Теперь я у тебя в работниках. – Кстати, надо рассчитаться. Сколько я должна за окно? – Сколько? Сейчас соображу..., – он подметал мусор возле окна, – Ага сообразил – ты должна будешь ещё раз ко мне приехать на две недели. – Дороговато берете, Андрей,– улыбнулась Таисья. – Так ведь и окно-то – загляденье. Снег за новым белоснежным окном и правда делал его сказочным. Они прощались. – Тася, я хочу сказать тебе, что ты – удивительная девушка. Я старше тебя на шесть лет, но я многому бы поучился у тебя. – Вы? У меня? Ну, что Вы! – она улыбалась. – Да-да... И многим бы следовало поучиться. Вот я уверен. Андрей ехал обратно, снег летел в стекло. Запорошенные поля, как будто в сказочном сне, мелькали за окном. И казалось – трасса, как мост, висит где-то в пространстве между небом и землёй. И Андрей тоже – висит. Он ехал домой, в чистую свою квартиру, но возвращаться туда не хотелось. И ясно было – почему. Нужно было время, чтобы разобраться в своих чувствах, желаниях, мыслях. Он влюблялся не раз. Ох, какое это было чувство! Будоражило, окрыляло, вдохновляло на подвиги. Хотелось доказывать свое достоинство, свою состоятельность и брутальность. А здесь... Здесь совсем другое. Таисья знала его как бы изнутри, со всеми его недостатками, грязным бельем, тайнами и капризами. Он прожил с женой долгих десять лет, но такой близости душ и у них не было. Они красовались друг перед другом даже дома, не было расслабления. Но и представить себя рядом с Тасей он пока не мог. Временами не мог. Что скажут люди, коллеги? Она не такая как все. Хоть куклой ее наряди, такой она не станет. И отметина эта – хромоногость, как знак. Да, она не такая, как его окружение, как женщины его окружения. Андрей промаялся целый месяц. Он несколько дней держался, не звонил ей. Но однажды вечером, выпив пива, не сдержался, набрал. – Тась, я скучаю по тебе. А ты? Она положила трубку. Господи, что он творит! Скорей набрал опять – она трубку не взяла. Через неделю позвонил опять. Трубку она взяла, молчала, а он болтал, молол какие-то глупости, рассказывал о проблемах в хозяйстве, хотел насмешить. Она слушала, и непонятно было – улыбается или серьезна? – Тась, ты здесь? Скажи, ты хотела бы, чтоб я приехал? Ты мне очень нужна, – он говорил как будто бы о хозяйстве. – Андрей, пожалуйста, не приезжайте. И не звоните мне больше. А для хозяйства, найдите другую женщину. Я Вас вот сейчас прошу, и больше не буду. – Тася, – он задохнулся ее именем, – Тась, но почему? – Вы же понимаете. Вы все понимаете. Пожалуйста, не просить объяснять то, что Вам и так понятно. Да, уже по телефонным разговорам она поняла, что отношение его к ней, не как к домработнице. И он полетел в станицу. Эти ее слова так испугали его. Только благодаря им он и понял, как страшно ему ее потерять. И все равно ему, что скажут люди, и все равно, как там будет дальше... Тася – его женщина, с детства, с тех самых пор, когда он начал за нее заступаться. Он даже не поехал к матери, остановился возле дома Таси, стучал, колотил в новое окно, пока не вышла из соседнего дома баба Анна, и не сказала, что Тася нашла работу где-то в районе, сняла там комнату и уехала. Ни адреса, ни места работы соседка не знала. – Оставил бы ты ее, Андрюша. Она человек с израненной душой. – Это почему? Потому что отец бил? – Ты знаешь чё ли? – Да видели мы как-то в детстве, – Андрей упал на холодную скамейку. – Да... И ее бил, и ножку он ей выдернул, сломал, когда маленькая была. Лечили, лечили тогда, да вот... И мать ее – бедная женщина. И померла от этого, хоть и унес ирода Бог уж. Столько страданий... – Люблю я ее, баб Ань. Чего делать-то мне? – Андрей сидел, опершись в колени, держался за голову. – Забудь. Постарайся забыть. Ведь изранишь, если разлюбишь, а она и так – подранок, считай. – Тогда и я подранком стану, – он пошел к машине. Он честно хотел забыть, уходил с головой в дела, чаще встречался с дочкой, пробовал завести роман. Но так и не смог. Весной заарканил знакомого программиста, и тот вычислил местонахождение Таси по новому номеру телефона, который он выклянчил у бабы Ани. Она работала кассиром в небольшом супермаркете, в Таганроге. Он приехал туда, долго смотрел на нее через стекло, а потом набрал разного мороженого не глядя, какое под руку попадется, встал в очередь. Она узнала его, лишь когда пробивала мороженое, в больших глазах вспыхнул испуг, но лишь на мгновение. – У меня нет холодильника. Куда мне мороженое деть? – спросил он. – Оставь, я уберу здесь. Мы заканчиваем в девять, – вот так просто, без ломания, без истерик. Просто констатация – ты меня нашел. До девяти он маялся в машине. Съездил, купил цветы. Он не понимал, что его ждёт. Представлял, как выйдет она из магазина, отдаст ему мороженое и отправится своей дорогой. Что тогда делать? Бежать следом, но она упрямая... Таська, Таська... Неужто не понимает она, как дорога ему? И когда в десятом часу, с большим пакетом она вышла из магазина с парой коллег, он не бросился навстречу с цветами, как собирался. Нашло какое-то оцепенение. Он медленно вышел из машины, и колени его дрожали. Она огляделась, попрощалась с женщинами и направилась к нему, прихрамывая и немного улыбаясь. – Не волнуйся так. Ты чего, Андрюш? Хорошо все. И мороженое цело, – она протягивала пакет. Руки его были мокрые. Они поехали в гостиницу, потому что она жила не одна, снимала квартиру с девушкой на двоих. Гостиницу предложила она сама. В первой гостинице не оказалось мест, и Андрей нервничал, что не подумал об этом раньше. Но как он мог подумать? А когда остановился перед второй гостиницей, вдруг застыл, не побежал на ресепшен. – Что случилось, Андрей? – тихо спросила Тася. – Тась, а я помню тебя маленькую. Я видел, как хлестал тебя отец веником. – Да, я знаю. Я всегда тебя помнила. И не забывала. Ты тогда все оглядывался, боялся, что выйдет отец. И потом помню – ты меня от мальчишек закрыл, когда они шишками пуляться начали. И ещё в школе – я с лестницы шла, запнулась, а ты меня ухватил. – Да? Я не помню, Тась... – Я догадывалась. Ты и не должен помнить. Твоя жизнь насыщена друзьями, общением, событиями. Разве упомнишь хромоногую девчонку из детства? А я не забыла. Мне ведь не так часто попадались такие, как ты. – Тась, я не пойму тебя... Тогда почему ты оттолкнула меня? Уехала, на звонки не отвечала... Если ты, если... – Любила. И сейчас люблю. Трудно объяснить, Андрюш. Но вот послушай, я тебе сказку одну расскажу. Она откинулась на сиденье и, глядя вперёд, начала рассказ: – Высоко-высоко в синем небе летели два лебедя. Они всегда летали только парой, и больше всего боялись потерять друг друга. В общем, такая лебединая верность. Куда лебедь, туда и лебёдушка. И вот однажды решили они взлететь в самые высокие выси. Но перед тем как отправиться в путь, собрались сил набраться и ещё раз вблизи на землю взглянуть. Но в траве был силок. Лебедь взлетел, а вот лебёдушка попалась – билась, металась, кричала, ломала крылья. Он летал над ней, звал. И она вырвалась всё-таки на волю. Да... Но только крылья она себе обломала – лететь не могла. И лебедь остался с ней жить в тихом болоте – затоне. Жили дружно и часто смотрели ввысь, метались и стонали от того, что мечта их не сбылась. Иногда лебедь не сдерживался, взлетал высоко, но камнем потом бросался вниз к своей лебёдушке. И вот со временем лебеди, живя на земле, перестали смотреть в небо. Они потеряли лебединую красоту и превратились в болотных гусаков. Тася замолчала. Андрей тоже все понял. Он молчал, глядя перед собой. – Тась. Мы не пойдем в гостиницу. Я отвезу тебя сейчас на квартиру, и завтра ты дашь мне ответ на вопрос – выйдешь ли за меня? Только учти, это я с обломанными крыльями сейчас. Это ты зовёшь меня ввысь, а я разучился летать. Я всю зиму пытался, но я не могу без тебя совсем. Это я очень нуждаюсь в тебе, и я тебя тяну в болото. Ты подумай, стоит ли оставаться со мной? Или все же ... лететь... Мороженое растаяло. Он так и сделал, отвёз ее на квартиру, а сам отправился в гостиницу. Сейчас он был, как иссохший старик. Хотелось выть на луну, и луна, подстать настроению, была хмурая с прозеленью, как недоспелая груша. Он смотрел на нее из окна гостиницы, она висела низко, чуть ли не меж ветвей деревьев, там, где сиротливо чернело обветшалое пустое гнездо. Уснул он лишь под утро, буквально на час. Проснулся и стал смотреть на часы. Звонить было страшно, и он выжидал и выжидал время. Примерно в одиннадцать она позвонила сама. – Ты спал? – Конечно. Крепко спал, и ты меня разбудила. – Так и будешь врать всю жизнь? – А ты готова слушать мою правду всю жизнь? Небольшая пауза, вздох и очень серьезно: – Только правду и готова. Он никак не мог сглотнуть ком, вставший в горле, молчал. – Андрюш, наверное, мне две недели придется отработать. – Не придется, я договорюсь, – наконец очнулся он. – Нет, нет... Так неловко, – и Андрей, вспомнив с кем имеет дело, согласился. Он готов был ждать..., – Андрюш, а ведь я рисовала твоими красками. Я тебе сейчас пришлю фото моей первой картины. На фото – дом с разбитым окном, очень похожий на дом Таси. За окном в осколках разбитого стекла бьётся лебёдушка, а над крышей летает ее друг – белый лебедь.

- Два ребенка, мама! – Нина встала и отошла к окну. – И она с ними вполне справляется. Кухня в доме родителей была большая, просторная и очень светлая. Любимое место всей семьи. Отец долго примерялся, как поставить дом на участке. - И так хорошо, и этак. Хочется мне, чтобы солнышко в окна заглядывало почаще. Уютно так-то, светло. Мама радовалась, как ребенок, когда он привел ее первый раз в уже готовую кухню. - Такую хотела? Угодил? - Не то слово! – Лариса гладила стол и шкафчики, стараясь сдержать слезы. – Как в сказке! Спасибо, родной мой! Нина с Мишей сидели за столом и тихонько наблюдали, как родители смотрят друг на друга, как говорят что-то, разглядывая новую мебель. Для Нины этот момент так и остался в памяти самым главным об отце. Его лицо, когда он смотрел на маму. Вся ее радость отражалась там как в зеркале. Вот так должно быть... Чтобы радость другого была дороже собственной… Мужа себе она искала потом именно по этому параметру. И нашла. Из двух парней, что ухаживали за ней, Алексея и Егора, выбрала Егора. Увидела в его глазах то самое отражение, когда сказала о своем повышении на работе. - Ты умница! - Боюсь… - У тебя все получится! Алексей же, усмехнувшись, покачал головой: - Посмотрим. Смотреть с ним Нине было больше не на что и не за чем. Она дала согласие Егору и свадьбу сыграли через полгода. Двое детей один за другим, хлопоты, заботы и всегда рядом муж, для которого любая радость Нины, как своя. В семье Егора приняли не сразу. Но внимательный, всегда готовый помочь, он быстро растопил ледок, который сковал сердца родителей, когда они узнали, что Егор сирота, а из «приданного» у него только комната, оставшаяся в общежитии от матери. - Лишь бы человек был хороший! – припечатал, в ответ на вздохи Ларисы, муж. – Время покажет. Ты тоже не сильно у родни спрашивала, когда за меня замуж собралась. А я помню, они были против. Лариса фыркнула. Было дело! И сбежали они тогда, прямо как в кино, уехав в город, работать. Пожалела ли она об этом? Да ни разочка за всю жизнь! Лариса вздохнула. Как знать, может и сладится по-хорошему? Не зря говорят, что дочка по материнской дорожке ходит. К зятю приглядывалась больше года, аж до первой внучки. Присмотрелась и успокоилась. Ладный парень, рукастый и с головой. Нину любит, а что еще надо? Нина же с каждым днем все больше льнула к своей половинке, обвивала вьюнком, опутывала. Чтобы покрепче, чтобы навсегда. Тоже по примеру матери. Та всегда говорила, что руганью много в семье не настроишь, разве что стенку хорошую между людьми. А вот лаской да любовью и дворец построить можно. Дворец - не дворец, а дом они с отцом построили. Крепкий, большой, чтобы всем места хватило. Жаль, что пожить не успели там толком. Когда не стало мужа, Лариса сорвалась. Как жить-то дальше? Она легла на застеленную кровать в спальне, отвернулась к стене и перестала разговаривать. Нина плакала, просила, приносила и укладывала рядом внучку, которая только-только появилась на свет. Все впустую. Лариса не реагировала ни на что. Она как будто перестала видеть и слышать то, что происходит вокруг. Билась у нее, не давала покоя одна мысль: «За что? Почему так рано? Ведь и не пожили совсем! Только-только дом достроили, дочь замуж выдали, сына в армию проводили. Теперь бы и жить! Почему так?» Нина плакала почти все время, скованная страхом потерять и мать вслед за отцом. И тогда за дело взялся Егор. О чем он говорил с матерью, сидя возле нее дни и ночи напролет, взяв отпуск на работе, Нина не знала. Он ее просил не вмешиваться. - Ниночка, ты и так вся на нервы изошла. Лица нет. И Варя плачет с тобой все время. Давай, ты постараешься успокоиться, а я постараюсь тебе и маме помочь. Нина послушалась, впрочем, как и всегда. Занимаясь ребенком, она прислушивалась к тихому голосу мужа за дверью родительской спальни. Он то говорил, то молчал и эти паузы были иногда очень долгими. На вторые сутки, он молча прошел на кухню, сделал чай и снова ушел в комнату, где были задернуты шторы и царила почти темнота, но уже не было слышно плача. Лариса поднялась через неделю. Вышла на кухню, ни на кого не глядя, провела рукой по столешнице, смахнув крошки, которые не успела убрать после завтрака Нина, и тихо-тихо заплакала. С этого дня Лариса Егора иначе как сыном не называла. Посоветовавшись с ним, она попросила Нину: - Переезжайте ко мне. На что мне такой дом одной? А вы на съемной квартире живете. Будет тесно – я во флигель уйду. Живите! Только чтобы рядом, чтобы вместе. – Лариса прижала к себе внучку. – В вас жизнь моя. - А Егор что, мама? Это ему решать. - Он согласен. Я ему обещала, что, если хоть раз вмешаюсь в ваши дела, дом продам и отделю вас. - Вот еще! – Нина отмахнулась. Под боком у матери Нина решилась на второго ребенка через год после рождения дочери, а еще спустя два года вышла на работу. Мишка, младший брат, Нины, отслужив в армии, вернулся домой не один. Худенькая, бледная девушка робко выглядывала из-за его плеча, держа на руках крепкого карапуза. Нина, глядя, как побледнела мать, мигом сообразила, что сейчас будет скандал и, незаметно подмигнув брату, разахалась: - Это кто такой красивый? Такой хороший? Пойдешь ко мне на ручки? Вот, молодец! Тяжелый ты какой! Хорошо тебя мамка кормит, вон какие щечки! Что вы встали на пороге? Миша! Маленький Пашка сидел на руках у Нины тихо, мусоля баранку, которую она ему выдала. Он вообще был парнем некапризным. Марина, его мать, прятала глаза, не зная куда деваться от недоуменного и чуть брезгливого взгляда Ларисы. - И где он ее взял, Нина? – поздно вечером Лариса сидела у себя в спальне, качая внучку. – Не сказал ничего, не написал! Кто так делает? - Может быть тот, кто умеет принимать решения, мама? – Нина складывала детские вещи, которые гладила. – Что тебе не так? Девочка вроде тихая, скромная, а то, что ребенок… Так мы же ничего о ней пока не знаем. Помнишь, как папа говорил? Время покажет. - Только что покажет, Нина, что? – Лариса чуть повысила голос, но тут же снова притихла, заворковала, укачивая хныкнувшую и завозившуюся Варю. - Посмотрим. В доме родителей Михаил не остался. - И так народу много. Мы лучше сами. Сами так сами. Лариса возражать не стала. За те две недели, которые Марина прожила в ее доме, пока Михаил искал квартиру, она поняла, что найти общий язык с будущей невесткой ей будет сложно. Ларису в Марине раздражало буквально все. И тихий голос, и то, как она робко поднимала глаза на Мишу, каждый раз, когда нужно было что-то спросить. Было в Маринкином взгляде что-то такое, от чего Лариса сразу поняла – сын теперь принадлежит вовсе не ей, а вот этой большеглазой девчонке, хоть и ставшей матерью в таком раннем возрасте, но так и оставшейся несмышленышем, для которой Михаил стал истиной в последней инстанции. Она смотрела на Мишу так, что Лариса невольно вспоминала себя в молодости. Вот так же и она смотрела перед свадьбой на будущего мужа - ожидая счастья и желая отдать ему все. Вопросов к Марине у Ларисы было много, но ответы пришлось подождать. Девушка не спешила делиться тем, что было с ней до того, как она познакомилась с Михаилом. Ее историю Нина узнала незадолго до свадьбы от Миши и, выслушав, обняла его, крепко прижав к себе. - Мужик, Мишка! Горжусь тобой! Будьте счастливы! И помни, я всегда рядом, всегда помогу. - Спасибо… Ты только, Нин, маме не рассказывай, ладно? Или скажи то, что посчитаешь нужным, без подробностей. Поймет - не поймет, не знаю… - Что-то рассказать придется, конечно. Но ты не волнуйся, разберемся. С Мариной Миша познакомился через своего сослуживца. В хлебосольный, гостеприимный дом родителей Гриши парни ходили в увольнение. - Ешьте, ешьте, мои хорошие! – подкладывала лакомые кусочки ребятам мать Григория. – Мамка далеко, а я рядом. Ешь, Мишаня! Вернешься домой толстым и красивым, мать твоя мне «спасибо» скажет. Тетя Галя смеялась, глядя, как уплетают за обе щеки ее пирожки парни и подливала в тарелки наваристый борщ. Именно она и рассказала Мише историю Марины, когда сын сказал ей о том, что друг совсем потерял голову от соседки. - Сложно там все, Мишаня. Девка она хорошая, правильная. Пусть и одной матерью воспитанная, но дельно. Да только на таких хороших девочек всегда найдется какой-нибудь нехороший человек, если хороший вовремя не объявится рядом. Вот и Маришке досталось. Шла из училища вечером, уж темно было. Встретить некому, мать в ночную работала. У остановки подловили ее трое… Нашли Маринку только под утро. Как выжила – никто не понял. Сильно избили ее. И взяли-то всего ничего – цепочку золотую с шеи сняли, подарок матери, да денег триста рублей из кошелька. Плохо другое… - Я понял… Ребенок у нее после этого? - Да. Их ведь нашли, Миш. Тех, кто с ней такое сотворил. Оказалось, что двое залетных, а третий - ее одноклассник бывший. Все сох по ней, а она от него бегала, боялась. Родители у него важные люди, никогда бы ее не приняли в дом. Да и парень этот только на словах ласковый, а на деле… На суде уж прощения у нее просил, сказал, что только сам, другие не трогали… Я не знаю, почему, но ребенка она оставила. Может, со здоровьем что, ведь молоденькая совсем, а может, решила, что дите не виновато ни в чем. Не скажу, не знаю. Мальчишка у нее хороший растет, здоровенький. Да только люди у нас, сам знаешь… в чужом глазу… Нет ей ни дороги тут, ни жизни, Мишаня. Но если ты что надумал, то я тебя прошу, только не из жалости. Ты парень умный, порядочный, я тебя давно поняла. Но если ты ее пожалеешь, а не любя за себя возьмешь, жизни вам не будет. Так что думай как следует, прежде, чем что-то решишь, понял меня? - Понял, тетя Галя! Матери Нина рассказала только самую суть. - Ты понимаешь, мама, что Миша делает? Папа бы им гордился, значит и нам его не судить. Пусть живут, а там посмотрим. Лариса перевела глаза на зятя, который сидел рядом с женой, и кивнула. - Пусть. Скромную свадьбу сыграли скоро, и Михаил с женой перебрались в съемную квартиру. Нина, посоветовавшись с мужем, вызвала брата на разговор. - Мишаня, ты как планируешь? Отцовский дом делить будем? Ты сын, решишь здесь жить – я пойму. - Нет, Нин, свой думаю ставить. А там мама живет, и ты тоже. Так и живите. - Тогда вот. – Нина положила на стол карточку. - Что это? - Это доля твоя за дом. Мы на квартиру копили. - Я не возьму! - Возьмешь. И дом построишь. Свой. Так правильно, Миш. А еще, Егор говорил, что недалеко от мамы участок продают недорого. Здесь хватит и его купить, и коробку поставить. А дальше уж сам. Мы поможем. Лариса смотрела, как живут дети и радовалась. И у Ниночки все хорошо – детки растут, муж – золото, и у Миши – дом почти готов, дочка – красавица. Только Марина непонятная совсем. С Ларисой вроде уважительно, без споров, но близко не подпускает, все с оглядкой. - Что она дикая такая, Нин? Что ей все не так? - Мамочка, ну что ты хочешь от нее? Ты подумай, сколько она натерпелась?! И ладно еще то, что с ней случилось, а то, как люди потом пальцем тыкали? Это тут никто ничего не знает и слава Богу, она хоть голову подняла. Погоди пока. Успокоится и все будет хорошо. Лариса к дочери прислушалась и постаралась помягче общаться с невесткой. Это дало результат. Марина стала спокойнее, приветливее, а дочку свою, Иришку, доверяла свекрови спокойно и охотно. Видела, как бабушка любит девочку. Беда пришла, когда Иринке исполнилось три года. День рождения дочки Михаил решил совместить с новосельем. - Как по заказу! Два праздника и две радости, да, мам? – он заехал ненадолго к матери, чтобы помочь Егору, который заканчивал пристройку к дому. - Да, сыночек, ты прав! Гулять-то когда думаешь? - На выходных. Сейчас здесь закончим и в центр поеду. Хочу Иришке самую красивую куклу купить. - Дядя Миша, можно, я с тобой? – Варвара оглянулась на мать. – Я помогу выбрать! - Поехали! Ты в этом всяко лучше меня сообразишь! – Михаил чмокнул племянницу в курносый, как у отца, нос. Звонок раздался спустя час, после того, как Миша с Варварой уехали. - Смирнова? Нина Евгеньевна? - Да… - Варвара Смирнова ваша дочь? Нина выслушала то, что ей сказали и выронила телефон из рук. Егор еле успел подхватить жену, которая побледнела и осела на пол. - Что? Нина! - Варя в реанимации. А Миша… - Нина в голос взвыла, прижавшись к мужу. То, что было потом, слилось для нее в один страшный нескончаемый день. Он длился и длился, хотя часы отсчитывали сутки за сутками как положено. Нина не могла уснуть и поэтому для нее день продолжался, а ночь его не сменяла, принося хоть какое-то облегчение. Четверо суток под реанимацией, почти без новостей, с одной лишь ненавистной фразой от врачей: «Ждите!». Умом Нина понимала, что больше они ничего ей сказать пока не могут, но сердцем рвалась туда, к дочке, и жаждала услышать хоть что-то еще. Что-то, что даст хоть какую-то надежду. И когда она это, наконец услышала, сразу даже не поняла, что ей сказали. - Девочка пришла в сознание, показатели уже лучше, будем переводить в палату. Егор метался между больницей и домом. Боясь оставить жену одну, он понимал, что без него не справятся и Лариса с Мариной. То, что творилось сейчас между ними – было страшно. Лариса, растрепанная, бледная, тихо кинула Марине почти сразу после случившегося: - Не он должен был… Маринка задохнулась, глядя в помертвевшие, пустые глаза свекрови, и выпустила из рук ладошку Иринки, которая тут же вцепилась в ее юбку, требовательно дергая: - Мама! Марина знала, что имела в виду свекровь. Накануне они разговаривали, и Марина сказала, что сама собирается ехать за продуктами к столу и подарками дочке. Незадолго до этого она получила права, чем Миша страшно гордился, и старалась выезжать в город почаще по совету мужа. - Практику нарабатывай. И мне спокойнее будет, когда научишься. Разговор их никто не слышал, и Егор не понял сразу, почему Лариса, вместо того, чтобы поддержать невестку, молча отстранила от себя детей и ушла в спальню, хлопнув дверью. - Что такое с бабушкой? – Егор повернул к себе лицом заплаканного Павлика. - Бабушка что-то сказала маме. Дядя Егор, мне страшно! – Пашка смотрел на мать, которая сидела в коридоре у стены, спрятав лицо в ладонях. Иришка молча залезла на руки к матери и старалась оторвать ее пальцы от лица. Ее упорные попытки увенчались успехом и Марина, наконец, всхлипнула и разревелась, обняв дочку. После тех слов Лариса больше не разговаривала с невесткой. Молча она проводила сына, молча заботилась о внуках, которые толком ничего не понимая, притихли, и даже не просились домой, видя, как взрослые ходят мимо, молчат и только изредка смотрят друг на друга так, что становится страшно. Марина даже не заикалась о том, чтобы забрать детей сразу. Видела, как плохо свекрови, как та переживает и только детвора чуть отвлекает ее, поминутно прося то пить, то есть, то руки. И только, когда выписали Варю, Марина, все-таки решилась на разговор и тихо спросила: - Пора нам, мама. Надо как-то дальше… - Тебе-то надо… - Лариса осеклась, поймав внимательный взгляд зятя. – Что ж, раз решила, то идите. Только, детей-то отпускай ко мне. - Конечно! Маринка и не думала лишать Ларису внуков. Она понимала, что для нее значит внучка, оставшаяся от единственного сына. Да и к Паше Лариса всегда относилась хорошо, никогда и ничем его не выделяя среди других детей. Кроме того, надо было устраиваться на работу, а Иришка болела часто, поэтому без помощи было не обойтись. Постепенно жизнь стала налаживаться. Марина устроилась на работу в магазин игрушек. Зарплата была небольшой, но график – очень удобным. Она старалась как можно больше времени проводить с детьми. Хозяин магазина, Артем, стал присматриваться к Марине. Ему нравилась эта тихая спокойная женщина, которую не уставала нахваливать его мать, работавшая бухгалтером в его фирме. - Хорошая девочка, Артем. Умненькая и спокойная. А то, что двое деток – так это и хорошо. Значит, не бесплодная. У Лилии Ивановны были свои резоны. Женить сына она уж и не надеялась. Артему было уже под тридцать, а он все искал свою, единственную. Заметив, как сын поглядывает на Марину, она решила, что это шанс. До этого никто не вызывал у Артема такого интереса. Лиля знала, что сын пошел в отца. Тот тоже был однолюбом и женился поздно, уже к сорока, зато всю оставшуюся жизнь обожал «свой цветочек», свою Лилечку. Марина на знаки внимания Артема никак не реагировала. Хотя прошло уже два года с тех пор, как не стало Михаила, она даже мысли не допускала, что в ее жизни может появиться другой мужчина. Первые звоночки о том, что Лариса начала вести странные разговоры, Марина пропустила. Насторожилась только когда Павлик, вернувшись как-то от Ларисы, сказал: - Мама, ведь у ребенка не может быть две матери? - Наверное, нет, сынок. А почему ты спрашиваешь? - Бабушка стала Иришку «доченькой» называть. - Паша, она не хотела ничего плохого сказать. Так иногда бывает. Для бабушки внуки – это же продолжение ее детей. Вот и оговорилась. - А почему она тогда говорит, что Иришка будет жить у нее? Марина отставила в сторону миску с недорезанным салатом и повернулась к сыну. - Что сказала? Повтори. - Сказала, что Ира будет жить у нее. Ты не справляешься. Марина медленно опустилась на стул, машинально вытирая руки о фартук. - С чем я не справляюсь, сынок? Что еще бабушка говорила? - Сказала еще, что ты и о себе позаботиться не можешь. И еще сказала, что тебе меня за глаза хватит. Мам, а как это? За глаза? - Значит, что и тебя мне слишком много будет, достаточно… - машинально объяснила Марина, глядя куда-то в одну точку над головой сына. - Мам… - А? – Марина очнулась, и снова посмотрела на Павлика. - А она так может сделать? Может Иришку забрать? - Нет! – Марина ответила слишком быстро и Павлик понял, что мать боится. Это было странно. Бабушка никогда не была страшной. Наоборот, она любила их с Иришкой. Даже возила на море в прошлом году. Там было весело. Они катались на каруселях и ели столько мороженого и конфет, что у Иришки разболелся живот. Павлик решил, что этот разговор расстраивает маму, которая вдруг стала отвечать невпопад на вопросы, и ушел в комнату, играть с сестрой. Через час заглянув на кухню, он увидел, что мать так и сидит на стуле, глядя перед собой и о чем-то думает. Он тихонько забрал тарелки с едой, что приготовила мать, прикрыл дверь и пошел к сестре. Когда Марина, наконец, пришла в комнату, она увидела, что игрушки собраны, Павлик сидит рядом с сестрой, рассказывая ей сказку, а Иришка уже спит. - Спасибо, сыночек! – Марина поцеловала вихрастую макушку сына. – И ты ложись. - А ты? - И я скоро! Мне еще кое-что сделать надо. Ночью, встав попить воды, Пашка увидел, что в спальне у матери горит свет. Марина не спала. Она разбирала документы, фотографии, складывала вещи. Решение зрело с каждой минутой, и Марина гнала от себя сомнения. Ей и правда было страшно. Утром она отвела Иришку в сад и ушла на работу. Весь день она не находила себе места. Решив вечером поговорить с Ниной и Егором, она немного успокоилась, но придя за дочкой в сад, снова занервничала. - А нет ее. Бабушка забрала еще утром. Сказала, что нужно к врачу. - Какому врачу? – Марина ничего не понимала. Воспитательница лишь пожала плечами: - Не сказала. Марина почти бежала по улице к дому свекрови. Что происходит вообще? Почему Лариса так странно себя ведет? - А что ты хотела? – Лариса прикрыла дверь на кухню, не пуская Марину дальше коридора. – У тебя своя жизнь, у нас своя! Думаешь, я не знаю, что у тебя новый ухажер появился? Быстро же ты Мишу моего забыла. Ничего! Теперь про дочку забудешь. Устраивай свою жизнь как тебе хочется. Но ребенок папой другого мужчину, кроме моего сына, не назовет никогда! - А вас мамой? Назовет?– Марина тут же прикусила язык, но было уже поздно. Глядя в потемневшие глаза Ларисы, она испугалась по-настоящему. - Да. Меня она будет звать матерью. А ты ей станешь пустым местом! - Мама! – гневный голос Нины прозвучал как щелчок кнута. Она вошла в дом почти следом за Мариной, и, пока разувалась в прихожей, успела услышать часть разговора. - Ты с ума сошла! Это что за разговоры? Что с тобой? - Не вмешивайся! – Лариса прислонилась спиной к двери кухни, за которой звенели детские голоса. - Это как это? – Нина слегка оторопела. – Ты такие вещи говоришь, а я не вмешивайся? Детский крик, раздавшийся за дверью, мигом запечатал рот Ларисе, которая готова была уже что-то сказать. Она повернулась, распахнула дверь и замерла на пороге кухни, испуганно охнув. Марина, оттолкнув свекровь, кинулась к дочери, которая ревела, стоя у плиты. - Что? Ира, где болит? Она поскользнулась на мокром полу и упала на колени рядом с дочкой. Иришка трясла покрасневшей ручкой. Ковшик с остатками молока валялся рядом на полу. - Я говорила, что нельзя трогать! – Варя тоже разревелась, глядя на сестру. - Варюша, не плачь! Все хорошо будет! – Марина подхватила на руки дочь, стараясь не касаться руки ребенка. – Нина! - Ключи в машине, я не закрывала! Поезжайте, я привезу все, что нужно. Лариса столбом стояла в дверях, глядя, как бежит к ней Марина. - Я же только кашу… - Прочь! – Марина плечом сдвинула в сторону женщину и побежала к калитке. Все обошлось. Наревевшуюся и уснувшую Иришку Марина привезла домой под вечер. Попрощавшись с Егором, который забирал ее из больницы, она поднялась на крыльцо и завозилась с ключами. Странно, вроде бы запирала утром... Павлик ночевал у Нины, поэтому открыть дверь не мог. Егор забрал его сразу после школы и отвез к себе. Марина прошла по темному коридору, тихонько уложила, хныкнувшую во сне, дочку в кроватку, и пошла на кухню. Потянувшись к выключателю, она испуганно вздрогнула, услышав тихое: - Не включай. Посумерничаем. Лариса сидела у стола, обняв ладонями остывшую чашку с чаем. Марина опустила руку и, подумав, села напротив свекрови. - Как Иришка? - Поправится. Врач сказал, что следов не останется. Лариса помолчала и отодвинула от себя чашку. - Плохая из меня бабка получилась. Не уследила я. Марина молча ждала, что скажет свекровь еще. - И мать так себе. Не смогла выбор детей принять сразу. Что Егору пришлось доказывать, что хорош, что тебе… - Зато детей хороших воспитали. Лариса опустила голову. - Миши нет, а Нина на меня рассердилась так, что и разговаривать не хочет. - Это пройдет. Посердится и перестанет. Я только мечтаю, чтобы моя Иришка так ко мне относилась, как Нина к вам. Она очень вас любит. - Знаю… -Лариса помолчала, собираясь с духом. - Марина… Ты прости меня! - За Ирочку? Не надо… - Нет, не за Ирочку. Хотя, конечно, и за нее тоже, но я о другом сейчас. Неправа я была, когда решила тебя «отрезать» от семьи. Неправильно это. И ребенка у тебя забирать тоже не дело. Нина так кричала на меня, так ругалась… Что, говорит, если бы меня кто-то у тебя забрал в детстве? А я как представила… Марина, Господи, это ж надо быть такой… - Давайте на этом точку и поставим, а? – Марина потянулась и взяла свекровь за руку. – Я же все понимаю. И как больно вам, что Миши не стало, и как тоскуете вы по мужу. Раньше не поняла бы, а сейчас… - Мариночка, — Лариса перехватила пальцы невестки. – И об этом я тоже тут думала, пока вас ждала. Неправильно это. Я-то мужа потеряла – мы жизнь прожили, а ты молодая совсем. Не дело тебе крест на себе ставить. Жизнь, она ведь как ниточка с узелками. Встретил человека хорошего - завязал узелок на память. Глупый человек узелок разорвет, вот как я, а умный - крепче завяжет. Живи! И если найдется такой человек, что примет тебя с детьми, полюбит, я… Не знаю, рада буду или нет, врать не стану. Но против не буду точно. Завяжи новый узелок, Марина, если решишь, что тебе это нужно. И еще, – Лариса поднялась, – с детьми всегда помогу, если доверишь мне еще их. И теперь уж точно глаз с них не спущу. - Знаю. – Марина подняла глаза на свекровь. – Значит, мне можно остаться? - А ты собиралась куда-то? – Лариса остановилась, уже готовая уйти. - Думала, что уезжать придется. Ругаться я не умею, а жить и бояться – не хочу. - Нечего тебе больше бояться, Марина. Не меня уж точно. Марина кивнула, глядя вслед свекрови, которая, заглянув к внучке, чтобы поцеловать, пошла к выходу. Спустя несколько лет в детском саду младшая дочка Марины разложит перед собой цветную бумагу и карандаши. - Марья Степановна, а я успею три открытки сделать? - Почему три, Ниночка? Бабушкам же только решили делать? - А, у меня три бабушки! – Нина деловито придвинула к себе первую заготовку. - Как это? - Бабушка Катя – раз. Это мамина мама. Бабушка Лиля – два. Это папина мама. И бабушка Лариса – три. - А бабушка Лариса – это чья мама? - А она ничья мама, просто моя бабушка. Она ж меня любит, значит, ей тоже открытку надо, так? - Так! – Мария Степановна присела на стульчик рядом с Ниной. – Давай-ка я тебе помогу. Тогда ты точно успеешь.

Пенсии в России предложили защитить от взыскания по долгам ЛДПР предложила запретить взыскивать средства со страховых пенсий по старости для погашения долговых обязательств. Такая мера вошла в программу «Пенсионеры России». Исключение предлагается сохранить только для алиментов и случаев возмещения вреда жизни и здоровью. В ЛДПР считают, что пенсия должна гарантировать человеку достойную жизнь, а не становиться источником погашения кредитов и других задолженностей. «Пенсия — это деньги на жизнь, а не резерв для взысканий. Люди десятилетиями работали, создавали экономику страны и имеют право на защищённую старость. Государство обязано обеспечить пенсионерам базовую финансовую безопасность и не допустить ситуации, когда после списаний человеку просто не на что жить», — заявил лидер ЛДПР Леонид Слуцкий.

Рядом сидел мужчина в представительной рубашке, с толстыми губами, щетиной седых волос, мясистым носом, увенчанным сильными очками в дорогой оправе, на коленях кейс. Когда я зашла в электричку, они уже были тут. Их никак нельзя было принять за пару. Я думала они посторонние друг другу. Но вот объявили очередную станцию, и мужчина взял женщину за руку, как ребёнка, нежно посмотрел и деловито повёл к выходу. Здесь выходить и мне. Еду к старой подруге на пару дней, она сейчас приехала к матери в этот поселок рядом. Надо встретиться! Иришка встречает меня на станции, обнимаемся. Идём по улице, здесь я давно не была. Там, где была грунтовка лежит асфальт, на месте зарослей - клумбы. И дома – ух, дома, как деревья, стали большими. Эти дома и вся улица когда-то были университетскими дачами. Давали их преподавателям и сотрудникам областного университета. А теперь уже – это современная улица с каменными и коваными заборами и возвышающимися за ними крышами. Параллельно улице течёт речка, из которой в юности мы не вылезали. – Теперь обмелела, но окунуться можно. Ой, как же я рада, что ты приехала! – Ира обнимает меня в очередной раз. Отца Иры уже нет. А маме нужна помощь, вот и приезжают они сюда с мужем довольно часто. Так приятно увидеть тётю Олю - маму Иры. Постарела, да. Но всё такая же интересующаяся всем и жизнерадостная. Здесь я расслабляюсь и чувствую себя, как в юности - девушка с подружкой и с её мамой, зорко следящей за нашей моральной составляющей. Мы наболтались, напоказывали друг другу фото детей и внуков, нажаловались на жизненные трудности... – Мам, а дядя Юра Шуру-то привёз. Я видела на станции. – Да ты что! – всплеснула руками тётя Оля, – Значит решился всё-таки! – Видимо, решился.... Они замолчали, обе задумались. А я понимаю, что речь идёт о той странной паре, с которой ехала я в электричке. Не могла не спросить. Юрий Дмитриевич был их соседом. Год назад он овдовел. Жена его Лариса была завкафедрой у Ириных родителей. Представительная и очень амбициозная особа. Дружить с ней по-соседски было трудновато, а вот с Юрием отец Иры очень дружил. И вот, у Ларисы прямо на работе, у ещё нестарой совсем женщины, случился инсульт. Больница, лечение. Когда Юра её привез домой, она не ходила, даже сидеть не могла. Взрослый сын жил давно отдельно, а Юрий ещё даже не вышел на пенсию. Наняли сиделку...одну, вторую... Характер Ларисы они выдерживали недолго. Да и её всё не устраивало. Юрий весь извёлся. Хорошо хоть в университете пошли навстречу: быстро находили подмену при необходимости. Здесь, в посёлке, Ларисе было лучше, чем на высоком этаже квартиры. И они переехали. Ирины родители были в курсе проблемы с сиделками. Тетя Оля вспоминает: – Я всё думала-думала. Им бы добрую женщину, спокойную и очень терпеливую. А в голове сидит один образ: как-то была я у Иры, забирала правнучку Дашу из садика, надо было пораньше. Пришла в тихий час, а нянечка их меня не слышит, мальчонку успокаивает. Он орёт, спать всем мешает, а она ему спокойно так, ласково и тихо...уж не помню, что-то говорит. А я к косяку прижалась и стою, долго простояла. Мальчишка – ох уж - я б уже поддала! А она всё уговаривает, так по-доброму. Уболтала всё же – уснул. Такого спокойствия и терпения я давно не встречала. Вспоминала её потом, думаю – поучиться надо. А тут вдруг в голову пришло: Юра же хорошо платит сиделкам, всяко больше, чем няни получают, а может ... Тетя Оля тогда позвонила Ирине, спросила работает ли та няня? Ира вскоре ответила - да, работает по-прежнему. И они предложили Юрию её найти. Он откликнулся с радостью, проблема требовала быстрого решения. Тем более, что детсад находился не далеко от университета. Предложению Юрия женщина удивилась очень. Но вечером позвонила и согласилась, опыт у неё был: она много лет ухаживала за лежачей матерью, будучи уже с двумя маленькими детьми. Поэтому и не реализовала себя по полученной давным давно профессии бухгалтера, застряла в нянечках детсада. Жизнь её была – ох как нелегка. Почему бы и не попробовать, да и обстановку сменить после ухода сына не помешало бы. Хотя страшновато. Когда всю жизнь сидишь на одном месте, менять что-то страшно. Шурочка, а как вы уже поняли - это и была она, только что похоронила сына. Только оклемалась от горя и вышла на работу. Сын пил, а она пыталась всеми силами его спасти. Была у Шуры ещё и дочь, но она давно уехала на север, на заработки. – Вы не выдержите долго, – говорила ей при встрече уходящая сиделка, – Мы ещё памперс не поменяли, а она требует уже стрелки рисовать и губы красить! – Ну, губы, так губы, – спокойно произнесла Шурочка. Она была первая, кого Лариса не гнала уже на следующий день. Они поладили и даже, как показалось Юрию, подружились. Наконец-то, у него наступил покой. Было удивительно, приезжая домой, не бросаться в помощь по уходу за женой, выслушивая бесконечные жалобы и терпя злые взгляды супруги, а увидеть приготовленный для него ужин, отглаженные свежие сорочки, спокойную жену. Юрий был в восторге, благодарил соседей за совет. Шура прожила в доме Юрия два с половиной года практически постоянно. Она стала правой его рукой, другом и помощником. Она уже знала его расписание занятий, график работы, умела подготовить именно то, что нужно, собирала его в поездки, а вечерами растворялась в тишине дома, как будто её и не было. По хозяйским каким-то делам она подружилась и с тётей Олей, и летом вечерами они втроём с полусидящей на каталке Ларисой вечеряли и беседовали. Лариса, традиционно с тенями и яркими губами, в светлых брюках и вязаной шали с бахромой, подремывала на каталке, а бледная на её фоне, всегда такая спокойная Шурочка в трикотажном платье, наслаждалась такими прогулками. Шура не любила говорить о своём прошлом, но кое-что всё же тетя Оля узнала. Шура осталась одна с двумя детьми и больной матерью с долгами от нечистоплотного в денежном смысле мужа. Еле выкарабкалась тогда. А потом куролесил сын... в общем, нелегко пришлось. А здесь, в посёлке, с нелёгкой такой подопечной, ей нравилось. – Хэ! -х,– грозно руководила Лариса. – Устали, Лариса Павловна? Сейчас пойдём! Смотрите-ка какая птичка! И Лариса отвлекалась минут на пять на прыгающую синицу, а потом дремала опять, давая Шуре возможность отдыха. Дышать свежим воздухом надо. – Я даже не думал, что бывают такие женщины, – говорил Юрий отцу Иры. И вот, больше года назад Лариса скончалась. Шура мало чем могла помочь на похоронах: многое взял на себя университет. Все было организовано в городе. Она прибралась для Юрия в доме и, по договорённости с ним, уехала, отдав ключи тёте Оле. Больше её услуги по уходу за больной не требовались. Позже Юрий ей звонил – она сказала, что вернулась на прежнее рабочее место в детсад и всё у неё хорошо. Прошло время, улеглась боль потери. Юрию было всего 62. Знакомые и друзья намекали на то, что все ещё впереди, что можно, мол, и найти себе подругу. И даже помогали находить) Там же в университете, Юрий начал встречаться с милой вполне коллегой. Но что-то не срослось. Потом появилась ещё одна – старая любовь. Даже погостила в посёлке у него месяц. Тетя Оля успела с ней познакомиться, интеллигентная женщина. Женщины, которые окружали Юрия, были образованы и ухожены. Они источали ароматы недешёвых парфюмов и посещали салоны красоты. Это были женщины его мира. А недавно у тети Оли был юбилей, стукнуло 80, позвали по-соседски и Юрия. Он выпил чуток и разоткровенничался: – Трудно, конечно, жениться, когда столько лет с одной женщиной прожил, – рассуждала тетя Оля. – Я, Ольга Сергеевна, всех теперь не с Ларисой, почему-то, сравниваю, а с Шурой, – вдруг признался Юрий, – Вот понимаю, что разные мы и мысль о ней гоню от себя, а всё никак, всё к ней возвращаюсь. – Так ведь она-то жива-здорова. И найти её нетрудно. Что ж останавливает? – Да не знаю я... Миры у нас разные что ли ... – А ты с ней два года рядом был, мир её внутренний прочувствовал ведь. Даже я её поняла: мудрейшая женщина. Так что смотри ... И, коли не заметил ты, скажу: красивая она очень, не яркая, не одетая модно - да! Но красивая. Да и помоложе тебя чуток. С того дня прошло чуть больше месяца. И вот в электричке я встретила их. Таких разных, таких не похожих на пару. Но может всё и сгладится - сладится. А?

- В позапрошлом веке, дочь, – заметила мама. – Двадцать первый век на дворе. - Впервые за последние десять лет вы хоть в чем-то сошлись во мнении, – съязвила Ольга. – А до этого было с несчастным Брошкой, когда вы его тете Раисе решили отдать, потому что у меня, видите ли, аллергия! Брошку ей принес Гоша, когда им обоим было по двенадцать лет. В тот день шел дождь, и Гоша прятал щенка под курткой – сам промок насквозь, и в его темных кудрявых волосах блестели капельки воды, а щенок был сухим и сонным, задремав под Гошиной курткой. Ольга тогда так радовалась, она три года мечтала о собаке. А мама сказала: - У тебя же аллергия! Давай отдадим его соседке – будешь иногда его навещать. Из-за этого Гоши они и придумали сосватать ее папиному аспиранту Пете. Петя приехал из деревни – очередной Ломоносов, притом еще и сирота, папа сразу его чуть ли не усыновил. Мама тоже с радостью принимала Петю в гостях, потому что он чинил ей краны и вешал шторы – папа заявлял, что его профессорская голова должна думать над теоремами, а не над тем, как устоять на разваливающейся стремянке. В общем, оба они были в восторге от Пети, а Ольгу он раздражал чуть ли не больше, чем Тимур. Тимур был ее коллегой – они оба после института устроились в одну контору, и тот, явный женоненавистник, только и делал, что пытался поймать ее на ошибках в коде, чтобы доказать начальнику, что только мужчина может нормально программировать. Петя на самом деле был таким же, только свое мнение высказывал очень завуалировано. Например, одобрял, что мама сидит дома и не работает, прикрываясь, правда, тем, что женщину нужно беречь. И Ольге он слова не сказал про то, что она должна бросить свою работу, но это пока – он ведь не был не то, что ее мужем, даже женихом. - И не станет! – громогласно заявила она и покинула комнату с гордо поднятой головой. Она давно и крепко любила Гошу, хотя он был бабником и музыкантом, вокруг которого крутилось куча девчонок. Он этим пользовался, своей полигамии от Ольги не скрывал, и это приводило к тому, что регулярно с ней случались нервные срывы, которые пугали родителей. Но Ольга верила – однажды он оценит ее верность и прогонит всех своих фанаток. Брошка продолжал лаять, напоминая ей о том, что даже этой радости родители ее лишили. И теперь они хотят, чтобы у нее была такая же семья, как и у них – чтобы они с Петей бесконечно цапались и решали за своих детей как им лучше жить. Она легла на кровать и взяла телефон. По привычке зашла на страницу Гоши. Он там обнимался с очередной пышногрудой блондинкой. Она изучила ее страницу, решила, что та ей не соперница, но все равно расстроилась. И тут пришло сообщение от Тимура: «И где тут ошибка?» К письму прилагался ее сегодняшний код. Она даже проверять не стала – понятно, что если прислал, что-то там нашел. Ответила ему грубо, указав адрес, куда он может идти. «Куряева, зачем так грубо! А я собирался тебя на свидание позвать», – ответил он. «Размечтался! Я никогда не буду с таким, как ты!». Ольга отбросила телефон, угодив в стену. В комнату тут же ворвалась мама. - Что случилось? - Оставьте меня в покое! - Доченька, никто тебя не заставляет выходить за него замуж! Он хороший человек и любит тебя – просто сходи хотя бы на одно свидание! - Ага, любит, – усмехнулась Ольга. – Хотя, что ты можешь знать о любви! - Не смей так со мной разговаривать! Юры, ты это слышишь? И тут опять началось – они ругались с Ольгой, ругались друг с другом, так что бедный Брошка совсем осип. Если бы Петя ее хотя бы любил, она бы еще подумала – иногда от измен и пренебрежения Гоши ей было так плохо, что хотелось почувствовать себя хоть кому-то нужной. Но в том-то и дело, что Петя ее не любил – он сам ей сказал. - Я так считаю – от любви в браке только проблемы. Куда важнее взаимное уважение и общие цели. А за эти три года я увидел, что ты девушка порядочная и серьезная. И двигаемся мы в одном направлении: ты хочешь двое детей – и я, ты хочешь построить свой дом – и я, ты мечтаешь завести собаку – и я. Так почему бы нам не объединиться и не строить жизнь вместе? Ольга только у виска покрутила – совсем сбрендил, неужели это папа его надоумил? Она бы не удивилась, ведь папа такой же, только книжки свои и любит! Самое сложное в этом всем было то, что Петя у них разве что не ночевал, и деваться Ольге от него было некуда. И раз она не согласилась идти с ним на свидание, они придумали лучше – ушли сами, оставив молодых наедине. Петя беспечно болтал, словно так и надо, а Ольга демонстративно молчала. Но в конце вечера ей стало скучно, и она вступила в диалог. - Я не твои родители, давить на тебя не буду, – оправдывался он. – Не хочешь – будем просто друзьями, хорошо? Но имей в виду – я буду ждать тебя, если надумаешь, только скажи. Сначала Ольга решила, что это такая уловка, но Петя и правда стал подыгрывать ей и защищать ее от родительских нападок. И Ольга успокоилась – ей и без этого хватало проблем: Гоша уже в третий раз переносил их свидание, а Тимур не уставал указывать на ошибки. С первым она часами говорила по телефону, пытаясь выпросить хотя бы маленькое признание собственной важности, а со вторым часами ругалась на работе, пытаясь доказать начальнику, что она ничуть не хуже этого альфа-самца. - Куряева, ты бы лучше не ссорилась с Родионовым, а училась у него! Так ей сказал начальник в то утро среды. А она всю ночь названивала Гоше, и совсем не выспалась, поэтому опять наляпала ошибок. - Прекрасно! – громко возвестила она. – Раз он вам так нравится, можете и дальше наслаждаться его тупыми кодами! А я увольняюсь! И Ольга принялась собирать вещи. - Куряева! Почитай договор – две недели отработки! – взревел начальник. - Завтра принесу больничный, – сладким голоском пропела она. – И заявление на увольнение. Выйдя из конторы, она сразу почувствовала себя легче. И, словно это почувствовав это, ей тут же позвонил Гоша. - Прости, я телефон в гримерке забыл! Жаль, что ты на работе – у меня свободное утро, могли бы и встретиться! - А я как раз уволилась, – радостно сообщила Ольга. – Меня Тимур достал. - Хочешь, я с ним разберусь? - Не надо. Давай лучше проведем этот день вместе. Он назначил ей встречу в студии, где обычно у него проходили репетиции. Сначала все шло хорошо – он говорил, как соскучился и как ее любит. Но когда она сказала, что теперь сможет проводить больше времени с ним, потому что уволилась и новую работу искать не собирается, Гоша занервничал. А потом еще в студию нагрянула та самая блондинка, и из их разговора Ольга поняла, что ночью Гоша и блондинка были вместе. Она расстроилась и в слезах пошла домой. Мама принялась ее ругать – с такой хорошей работы уволилась! Папа обрадовался – нечего на дядю работать, пусть отдохнет, а потом свое дело откроет. - Или замуж, может, выйдешь, – с намеком проговорил он, поглядывая на Петю. Мама и папа принялись ругаться – мама обвиняла его, что из-за него она никогда не работала, и теперь, если что, останется у разбитого корыта, папа принялся обвинять ее в том, что она не ценит своей спокойной жизни – да большая часть женщин ей просто завидует! Устав от их криков, Ольга закрылась в своей комнате. Петя постучался к ней и сказал: - Правильно, что уволилась – нечего терпеть такое отношение. Не хочешь работать – отдохни. А если захочешь, я помогу тебе резюме составить и друга попрошу рекомендательное письмо сделать. Да, Петя был таким идеальным – неудивительно, что родители от него без ума. Первую неделю Ольга пыталась выловить Гошу, но он успешно от нее ускользал, при этом в социальных сетях выкладывал фотографии с той блондинкой. Поэтому вторую неделю она лежала в постели и смотрела в потолок, позволяя маме крутиться вокруг себя, притворяясь больной. На третью неделю она соскучилась и решила поискать работу. Петя и правда ей помог, и мама с папой принялись за старое – стали сватать ей Петю. - Мама, ну как ты не понимаешь – я никогда не буду с таким человеком, как он! - А с каким будешь? – закричала в ответ мама. – С этим твоим проходимцем, который ноги о тебя вытирает? Решив, что с нее хватит, Ольга поехала к бабушке. Она часто ее навещала, хотя та жила далеко – в маленьком частном домике на окраине города, сама так захотела. У бабушки был огород и кролики, Ольга обожала к ней ездить. - Ну вот, – закончила она свой рассказ. – Гоша опять мне изменяет, мама и папа хотят отдать меня силком замуж за Петю, а начальник сговорился с Тимуром. - А что Петя? Вроде же хороший парень? - Да не люблю я его! А я хочу, чтобы как у вас с дедушкой! Я же помню, как сильно он тебя любил, и как ты его любила! Дедушка умер три года назад, и это было ударом для всех – он был лучшим на свете, даже лучше, чем Гоша. И они с бабушкой всегда были для нее примером идеальной семьи. Бабушка пожевала губами и тихо сказала: - Ты знаешь, я ведь за него не по любви замуж вышла. - Что? Тебя мама с папой подговорили, да? – рассердилась Ольга. - Да погоди ты, торопыга! Дай сказать, – она взяла со стола карты и начала их тасовать. – Я жениха из армии ждала. Любила его сильно. А он по дороге другую встретил, прямо в поезде, представляешь? Как я плакала! И, когда узнала, что он женится, решила – ну уж нет, я вперед замуж выйду! А Василий с братом моим дружил – он с детства косил на один глаз и заикался, девушки не особо на него заглядывались. Я и предложила – буду тебе хорошей женой, а ты будь для меня надежным мужем. Так и договорились. - Но... Ольга не могла понять – бабушка, что, прикалывается над ней? - Я же помню, как он тебя и любил... И ты... Бабушка перетасовала карты, разложила их перед собой, улыбнулась и посмотрела на нее так, как смотрела, когда Ольга совсем маленькой была. - Ну, так любовь потом пришла. Там, где уважение и общие цели, до любви совсем недалеко. - Ты это специально говоришь! - Да зачем, глупая? Я же тебе только добра желаю! Не хочешь за Петю замуж выходить – не выходи. Любовь ведь разная бывает. Бывает как у мамы твоей – она же тогда только поступила на первый курс медицинского, хирургом мечтала стать. А летом поехала на море и встретила там твоего папу. Они оба, как с ума сошли – дышать друг без друга не могли! Уж как я отговаривал не торопиться – восемнадцать лет, ну какой брак! А она – люблю его, мама, не держи меня! Это было слишком – мама и папа в качестве безумных влюбленных. Да они же вечно как кошка с собакой! Бабушка, увидев, что Ольга в растерянности, сказала: - Эх, детка, маленькая ты у меня еще! Куда тебе спешить – не нужно тебе замуж. Погуляй пока, присмотрись – встретишь еще своего человека. А пока знаешь, что? Давай-ка заведем с тобой собаку – я давно хотела, да все никак не могла решиться. Выбери сама, хорошо? Хочешь, породистого, но я бы в приюте щеночка взяла. Все мысли о любви и выборе суженого тут же покинули Ольгу – собака, их собственная! - Да, бабуль, давай из приюта! Можно я прямо сейчас поеду? Ты со мной? Бабушка посмотрела на карты, словно они должны были ей что-то сказать, и произнесла: - Нет, езжай одна. Ольга нашла на карте ближайший приют и отправилась в путь, пока светло. И надо же – именно в этот момент ей позвонил Гоша, предложив встретиться. - А я щенка поехала выбирать, – обрадовалась Ольга. – Поехали со мной. - Щенка? – удивился Гоша. – Зачем он тебе? - Ты же знаешь – я с детства мечтала о собаке! Ты сам мне пуделя подарил, помнишь? - Ну, помню. Мне его дед подарил, а я терпеть не могу всю эту живность, вот и притащил тебе. Хорошо, что мать твоя соседке его впарила. Оль, ну зачем тебе собака – от нее только вонь да грязь! Что-то внутри у Ольги перевернулась. Но она не смогла сказать свою коронную фразу – просто положила трубку и отключила звук. Щенка она искала долго – хотелось найти того, кто сразу покажется ей знакомым и родным. В итоге остановилась на двух – один маленький белый комочек с рыжими пятнами, второй черный и лохматый, очень подвижный. - Куряева, ты ли это? Ольга обернулась – перед ней стоял Тимур. Она закатила глаза. - И что ты тут делаешь? Отвечать ему не хотелось. Но она не смогла не съязвить: - Арбузы покупаю. - А я так и подумал! Знаешь, Куряева, без тебя в конторе так скучно стало – совсем не с кем спорить! Она усмехнулась и промолчала – даже самой себе она бы ни за что не призналась, что ей тоже не хватало их споров. - А ты тоже арбузы покупаешь? – спросила она. - Я их раздаю! А, хочешь, покажу одного? Он, конечно, не такой красавчик – жизнь его немного потрепала, но я сердцем чую, что из него получится самый верный друг! Он повел ее в закуток, где в ящике лежал подросший щенок с рваным ухом. Смотрел он на них опасливо, словно ждал подвоха. А Ольга, только глянув в его испуганные глаза, поняла – это он! - Можно его забрать? – почему-то шепотом спросила она. Тимур кивнул: - Можно. Они стояли рядом и молчали. И Ольге было непривычно хорошо и спокойно.

Такие же темные волосы, та же нежность во взгляде, даже какая-то беззащитность… хочется протянуть руку, помочь, защитить… Вот только от кого - защитить? Максим уже поджидал на новой «волжанке» Виктора Степановича, своего начальника. Машину получили на днях, старый УАЗик отдали в отдел снабжения. Генеральному, которого возил Максим, было пятьдесят два года, недавно женился второй раз. В управлении поговаривали, что жена лет на двадцать его моложе. Но Максим и предположить не мог, что супругой директора окажется Катя, с которой он не виделся с выпускного вечера. Виктор Степанович - полнолицый, с выпирающим животом - галантно распахнул заднюю дверцу, Катя аккуратно села. – Доброе утро, - сказала она водителю. Максим в ответ кивнул, не поворачиваясь, и негромко ответил: - Утро доброе. Виктор Степанович не предупредил, что поедет с женой, а Максим тоже виду не подал, решив, что не его это дело. - В райцентр едем на комбинат, - распорядился генеральный. Катя не разглядела водителя и не обращала на него никакого внимания. Всю дорогу Виктор Степанович ворковал со своей молодой спутницей. Разница во внешности, конечно, была не в пользу Виктора Степановича: располневший, лысеющий, с морщинами на шее и двойным подбородком, он выигрывал только своей должностью, трехкомнатной квартирой, загородным домом и счетом на книжке. В общем, имел полный джентльменский набор зажиточного жениха 80-х годов 20-го века. Когда и где он встретился с Катей, Максим не знал, но факт оставался фактом: Катя была замужем за Виктором Степановичем. Девушка разглядела Максима, только когда приехали в райцентр. Удивленно посмотрела на водителя, улыбнулась, показав тем самым, что узнала Максима и, не сказав ни слова, пошла с мужем в контору местного перерабатывающего комбината. Весь день Виктор Степанович пробыл в райцентре. Максим успел за это время протереть стекла, сдуть все пылинки с Волги, радуясь, что доверили ему новую машину. Потом пообедал в сельской столовой, почитал газету и почти задремал, когда вдруг дверца резко открылась и испуганный Виктор Степанович крикнул: - В город, срочно! Бегом! - Зачем бегом? На колесах поедем, - как можно спокойнее ответил Максим. - Умоляю, как можно скорее, Катеньке плохо, а местным "коновалам" я не доверяю. Максим увидел, как фельдшер вел под руку побледневшую Катю, Виктор Степанович кинулся помогать. Девушку усадили на заднее сиденье. - Что случилось? – тревожно спросил Максим. - Возможно с почками что-то, - растерянно ответил Виктор Степанович, - не задавай лишних вопросов, в город, в больницу скорей... Спаси мою Катеньку! Максим взглянул на бледную Катю, повернул ключ зажигания и поехал в сторону трассы. Километров через десять свернул влево. - Куда ты поехал? – закричал Виктор Степанович. - Так короче почти на сорок километров. Никто не знает эту дорогу, даже водители скорой помощи, а я знаю, так быстрее будет. - Тогда гони, да поторапливайся! Виктор Степанович обреченно молчал, обнимал жену, гладил ее по голове, уговаривая потерпеть. В районной больнице оказали первую помощь, а теперь он хотел во что бы то ни стало довезти жену до областной больницы, где у него были знакомые врачи. В лесу дорога была сухая и почти ровная, но довольно узкая. Максим легко маневрировал, петляя между деревьев. Единственное, на что не обращал внимания, так это на ветви деревьев, порой, сухие, торчащие, которые нещадно царапали новую Волгу, на которой он ездит всего лишь неделю. Но Максим об этом не думал. Он вспоминал, как в десятом классе они пошли в двухдневный поход. Ему тогда очень нравилась Катя - его одноклассница. В шестнадцать лет Максим не смог признаться ей в любви; он даже боялся, что она узнает о его чувстве. Всё в том походе прошло без происшествий. Но когда возвращались домой и оставалось всего три километра, Катя неудачно наступила на камень и подвернула ногу. Предложили оставить девушку с кем-нибудь, а самим идти за помощью. Но Максим решительно сказал: - Не надо никого оставлять, тем более Катю с больной ногой. Он наклонился, помог ей подняться, опираясь на здоровую ногу, а потом неожиданно для девушки и для одноклассников, подхватил ее на руки и пошел вперед. Всю дорогу ему предлагали помощь, но он отказывался. Не потому, что хотел показать себя, а потому боялся доверить драгоценную ношу кому-нибудь, боялся, что другой не осилит дорогу и просто споткнется. Несколько раз останавливался, чтобы отдохнуть, а потом снова продолжал путь, мысленно повторяя одни и те же слова: «Катенька, потерпи, скоро придем». Конечно, она не слышала его слов, хотя, возможно, догадывалась, что парень был к ней неравнодушен… но она многим нравилась. Хрупкая девушка с тонкой талией с карими, почти черными глазами и нежной кожей, часто выглядела задумчивой, даже рассеянной, чем еще больше привлекала внимание. Он все-таки решился признаться, но уже потом, на выпускном, взять ее за руку, отвести в сторону и, путаясь, смущаясь, сказать, что она самая красивая девушка на свете и что он… любит ее. Катя растерялась, в глазах было удивление, потом улыбка. – Максим, ты извини, но я даже не думаю о тебе… и снова улыбнувшись, отошла от него. Да, она танцевала в тот вечер, но не с ним. А он маялся в ту ночь, думая, что он не так сказал, и очень жалел, что не смог ее проводить. После выпускного они расстались почти на тринадцать лет. Максим не видел Катю все эти годы, тем более два года он был в армии. И вот теперь Максим снова видит ее и снова пытается, как можно быстрее доставить Катю до больницы, - только теперь не на руках, а на машине. Когда подъехали к крыльцу областной больницы, Виктор Степанович только и успел сказать: - Спасибо, дорогой, выручил, быстро домчал, век не забуду. А Максим проводил их взглядом и тихо сказал: «Выздоравливай, Катя». **** Через два дня, когда с Катей уже все было в порядке, а Виктор Степанович ходил довольный тем, что вовремя доставил супругу знакомым докторам, Максима вызвал главный механик. - Жалоба на тебя, Можаров; машину тебе новую доверили, а ты государственное имущество не бережешь, Волга вся поцарапана, бампер покорежен. Как это понимать? Пьяный что ли был? - Да что вы, я не пью, вы же знаете. - Вот именно, что знаю, от того и не понимаю, как тебе, опытному водителю, машину новую угробить получилось? - Путь хотел сократить. - А машину-то зачем портить? Максим молчал. Не мог он рассказать, что спасал Катю, которая была женой генерального директора и которая, наверное, до сих пор ему дорога. Не мог, потому что не хотел, чтобы даже тень подозрения коснулась его давней школьной любви. - В общем, слушай распоряжение генерального директора: Волгу будешь ремонтировать за свой счет. Неделя тебе на все. Максим от удивления вздрогнул: - Сам Виктор Степанович распорядился? - Именно сам Виктор Степанович - наш генеральный директор. - Хорошо, - согласился Максим и вышел из кабинета. Он вышел от механика в полном смятении. Как же так? Виктор Степанович сам сказал: «век не забуду», вот получается и не забыл… по карману решил ударить. Максим не пошел к директору. Он принялся ремонтировать машину. И когда Волга была в полном порядке, подал заявление об увольнении. Виктор Степанович удивился, когда начальник отдела кадров подала ему на подпись заявление водителя Можарова: - И чего ему надо?! – Спросил недовольно генеральный. - Пусть спасибо скажет, что я за Волгу три шкуры с него не содрал. Максим не слышал этих слов, да и не надо ему их слышать. Он и так понимал, каким боком обернулась «благодарность» начальства. В тот день он вышел из конторы с облегчением, почему-то дышать стало легче. В трудовой книжке никаких нареканий, а работа… обязательно найдется, он не сомневался. Да его уже зовут на завод ЖБИ, причем машину также новую обещают. - Максим! Он услышал звонкий голос, знакомый ему со школы. В сквере, что рядом с предприятием, была Катя. Она шла своей легкой походкой по зеленой аллее и улыбалась. - Здравствуй, Катя, как ты? - Спасибо, тебе, все хорошо. - Как здоровье? - В порядке, - она слегка пожала плечами, - вот, как видишь, уже дома… - Ну я рад. - Максим, знаешь, а я думала о тебе… представляешь, думала, и не ожидала тебя увидеть тогда за рулем… - А всё, я уже тут не работаю… - Как?! - Да вот решил поменять работу… так что пойду… - Максим, - Катя виновато опустила глаза, - а может нам поговорить где-нибудь в другом месте… От таких слов Максима бросило в жар, казалось тепло прильнуло к лицу, мысли стали путаться. Он молчал. Посмотрел вдаль, где была остановка и с шумом проносился транспорт. - Катя, ты знаешь, я рад… я рад, что с тобой все хорошо… и хочу пожелать тебе здоровья и… счастья. Ты прости, идти мне надо. Кажется, она удивилась, но старалась не подавать виду. - Ну хорошо, прощай… - Да, Катя, всего доброго. Он поспешил уйти. Он торопился уйти от нее. Потом стоял на остановке и думал, что вот он случай, когда можно схватить свою школьную любовь и увезти за тридевять земель, чтобы Виктор Степанович никогда ее не нашел. Но он этого не сделал. Почему? Максим ехал в автобусе и смотрел в окно. Увидел маленький рыночек недалеко от своего дома, быстро встал и вышел. Там, на углу, стояла женщина и продавала дачные цветы. Он на ходу достал деньги, быстро рассчитался и торопливо пошел в другую сторону. Знакомый дом, знакомая дверь. Позвонил. - Максим! Вообще не ожидала тебя сегодня увидеть. - Привет, Оля! – Он обнял ее, потом подал цветы. – Розы в следующий раз будут… просто я соскучился. Он смотрел в ее лицо, и понимал, что давно любит именно Олю, и непонятно, почему третий год еще всё молчит и не скажет ей главные слова. Он только сейчас понял, почему так легко отказался встретиться с Катей, вот сейчас он это понял. Потому что у него есть Оля. - Оля, давай поженимся… я люблю тебя… Ольга, милая Ольга, он ее так давно знает… она отворачивается, смотрит в окно… - И что мне делать? – спрашивает она. - Соглашаться, если любишь… Она обнимает его, прикасается щекой к его щеке. – Люблю, иначе не ждала бы твоих слов так долго. И словно камень с души, сразу легко и все понятно. И нет никакой Кати… нет, она была, но в прошлом, а Оля – она рядом. И всегда будет рядом. Потому что Оля, с которой познакомился больше двух лет назад, и есть его любимая. А Катенька – это для Виктора Степановича.

Правый глаз Веры, который в результате манипуляций с тушью, новой подводкой и тенями, про которые Верина подружка Галка сказала, что такими только на светский раут краситься можно, стал раза в два больше, чем ему было положено от природы, и теперь даже немного пугал. Но останавливаться на достигнутом Вера, конечно, не собиралась. На огурцы, отмокающие в ванной, смотреть ей было просто некогда. А все потому, что не далее, чем неделю назад, Верин муж, тот самый Виталик, который колдовал сейчас на кухне, закрывая банки с огурцами на зиму, объявил ни с того ни с сего жене свою волю: - Хочу, чтобы ты у меня стала настоящей женщиной! И выдал Вере свою карточку с накопленной за год заначкой. Сказать, что Вера обалдела – ничего не сказать. Первой мыслью у нее было, разумеется, закатить скандал. А как же! Если Виталик умудрился скопить некоторую сумму, утаив ее от семейного бюджета, значит, он, возможно, не только зарплату не отдавал целиком, а еще в чем-нибудь приврал. И как тут разберешь, в чем именно? Думок сразу в голову лезет – не объять! А куда такое годится?! Однако, вслед за первой мыслью, Веру посетила вторая. И она, не успев даже рта открыть, плюхнулась на табурет, стоявший на кухне, и напрочь забыла про недоваренный борщ, который выкипал на плите. - Что значит, настоящей женщиной?! Это было… Ух, как это было! Захотелось заорать на весь свет и перебить новенький, буквально на днях подаренный свекровью, сервиз, о котором Вера мечтала так, как не мечтала до этого ни о чем на свете. Сервиз был дорогущий, и Вере мог присниться только в сладком сне. А свекровь взяла, да и подарила! А когда Вера заплакала, перебирая тарелки, почему-то рассмеялась: - Ой, Верочка! Ну что же ты такая глупенькая у меня?! Я для тебя все, что угодно сделаю! Только живите! Причины такого ее поступка Вере были непонятны, но объясняться свекровь не пожелала. Обняла сначала Веру, потом сына, перецеловала внуков, и отбыла восвояси. Она вообще не любила долго гостить где-то. Отговаривалась всегда тем, что дома хозяйство, за которым нужен глаз да глаз. Вера с ней и не спорила. Привозила внуков на выходные, следила, чтобы дети вели себя хорошо, и перед каждой такой поездкой придумывала, чем бы еще порадовать ту, кто приняла ее в семью спокойно и без упреков. А упрекнуть Веру было за что. Если уж даже родственники в этом плане старались изо всех сил, то чего Вере было ждать от чужой, по сути, женщины, которую она и видела-то всего раз в жизни до свадьбы. Тогда Виталик привез Веру с сыном знакомиться к своей матери. И Вера долго боялась выходить из машины, то оглядываясь на спящего сына, то спрашивая у Виталика: - Может, не надо? Что я ей скажу? А она мне?! Выгонит нас! Как пить дать – выгонит! - Да с чего ты это взяла?! – удивлялся Виталик. - А с того! Когда я Олежку родила, меня родная тетка из дома выставила. Сказала, что я теперь чужая им, если так их опозорила! А ты хочешь сказать, что твоя мама меня с распростертыми объятиями примет?! С ребенком на руках?! Ох, Виталик, и наивный же ты! Так не бывает! - А ты выводы раньше времени не делай! Может, она тебя еще удивит. Удивляться Вере не хотелось вовсе. Но не ехать же обратно, раз ворота поцелованы? Пришлось брать на руки сонного сынишку и топать вслед за женихом. Ольга Васильевна, мать Виталика, Веру все-таки удивила. Поздоровалась сдержанно, внимательно разглядывая будущую невестку, а потом взяла, да и протянула руки: - Доверишь? Я его в своей спальне уложу. Намаялся с дороги, бедняжка… И Вера, сама не зная почему, просто протянула Ольге Васильевне своего сына. А тот даже протестовать не стал. Приоткрыл глазенки, пробормотал что-то, покрепче обнимая за шею Ольгу, которая заворковала что-то, запела, успокаивая ребенка, и уснул снова. Бабушкой Ольгу Васильевну Олежка назвал сразу, как только новое слово выучил. А та протестовать не стала, чем раз и навсегда завоевала сердце Веры. Сына своего Вера родила рано. Едва восемнадцать исполнилось. О том, кто его отец, знало все село. И гудело, судачило напропалую, гадая, женится ли Митька Бугаев на Верке Старостиной, или так, обгуляет только, как и всех других девчат до нее. Репутация у Митьки была самой, что ни на есть, поганой. И Вера, конечно, об этом знала. А потому, обходила его десятой дорогой, не желая даже смотреть в его сторону. Но Митька был хитрый змей. Знал, какое слово девушке сказать да как в душеньку запасть так, что не вытравишь, как не пытайся! А там, где не получалось мирком да ладком, творил такое, что девчатам не оставалось ничего другого, как грех свой прикрывать да помалкивать. Не смолчала только Вера. Возвращаясь как-то из города, куда ездила проведать тетку, Вера припозднилась. И пришлось ей топать через поля, потому, что доехать она смогла только до соседнего поселка. Дальше водитель, как она его ни уговаривал, не поехал. - Ради тебя одной машину буду гонять? Вот еще! Ножками дойдешь! Дождя нынче нет. Вот и прогуляешься! А мне домой пора! Что было делать Вере? Пришлось добираться до дома на своих двоих. Митькин «жигуль» догнал ее неподалеку от поселка. - Вера, а что это ты так поздно и одна? Садись! Подвезу. - Не надо, Митя. Спасибо! Сама дойду! – шарахнулась было в сторону Вера, но было уже поздно… Домой она вернулась в разорванном платье и в слезах. Не заходя в дом, где спала больная мама, прошла в баню, и почти до утра пыталась смыть с себя следы потных Митькиных рук и слюнявых поцелуев. Ревела, злилась, ругала себя за нерасторопность и думала о том, как сделать так, чтобы мама ни о чем не узнала. Врач Вере весьма доходчиво объяснил, что сердце у ее матери совсем никуда не годится и нервничать ей нельзя. - От волнения может все, что угодно случиться. Вы меня понимаете? Понимала ли его Вера? Еще как! У нее, кроме мамы, близких людей и не было. Тетка не в счет. Правда, тогда Вера еще об этом не знала. Возила сумки с яйцами и молоком в город, помогала по хозяйству, ведь думала, что родня на то и нужна, чтобы в помощи не отказывать, ежели попросят. Мама Веры о том, что с дочкой приключилось, так и не узнала никогда. Вера была на пятом месяце, когда ее не стало. Ушла она тихо, во сне, оставив дочь одну-одинешеньку на белом свете. Тетка, приехавшая, чтобы помочь Вере, от племянницы и ее будущего ребенка открестилась сразу. - Сама наработала – сама и поднимай! На меня не рассчитывай! Почему сразу не пошла к участковому?! Почему не рассказала?! Уже бы замужем была! И грех бы прикрыт был! А ты что же?! Нет, Вера! Ты как хочешь, а меня во все это не впутывай! У меня своих проблем хватает! Вера, которая едва на ногах стояла, почти ничего не видя от слез, даже не сразу поняла, что ей тетка сказала. А когда, спустя несколько дней, до нее все-таки дошло, что теперь ей помощи ждать неоткуда, собралась и пошла к участковому. - Верочка, ну что ж ты сразу не сказала?! Почему молчала?! – схватился за голову участковый. – Ну я ему устрою! Небо в овчинку покажется! Митьку посадили. Когда Вера заговорила, оказалось, что у этого охламона по всему поселку детвора бегает. Аж семерых насчитали! А матери их поначалу отнекивались, когда их спрашивали, но постепенно разговорились, и дело пошло. Мать Митькина после того, как суд ему окончательный приговор вынес, Веру, которая свой срок дохаживала, при всех прокляла, прямо посреди улицы плюнув ей под ноги и пожелав, чтобы ребенок больным родился или не родился вовсе. Но жители поселка Веру в обиду не дали. В ту же ночь ворота Бугаевых смолой вымазали, а еще через пару месяцев вынудили продать дом и уехать. А Вера в срок разрешилась от бремени крепким крикливым младенцем, в котором, на удивление, не было даже намека на Митькину породу. Весь до капельки Верин сын был вылит в Старостиных. Нос и уши от отца Вериного, которого она почти не помнила, потому, что не стало его раньше, чем Вера подросла настолько, чтобы хоть какую-то память заиметь о нем, а кудри и карие, словно вишенки, глазенки – от бабушки. Соседи помогли и по хозяйству, и одежкой для малыша на первое время. Кто-то даже колыбель притащил, чему Вера была несказанно рада. Деньги, которые ей остались от матери, она старалась тратить с умом, прекрасно понимая, что родить ребенка – это только начало, а поднимать в одиночку – та еще задачка. Со звездочкой. Но едва Вера успокоилась, понимая, что без помощи не останется в случае чего, как из города нагрянула тетка. Да не одна, а с дядьями – братьями покойной Вериной матери. Их Вера до того дня и в глаза не видала, потому, что с сестрой, ее матерью, дядья не общались. - Ты, вот что, Вера… Съезжать тебе надо! – помявшись немного на пороге, выдали они опешившей молодой матери. – Дом этот наш. Родительский. И делить мы его будем по совести. Пока мать твоя жива была – и вопросов не было. У нас с нею уговор был – она живет, а мы вас не трогаем. - А теперь? - А теперь все поменялось. Нам деньги нужны! Дом мы продавать будем. - А мне теперь куда же? - Это ты сама думай. Часть материну мы тебе выделим. Не звери же мы, в самом деле, а там дальше уж сама решай – куда тебе. Задумалась Вера. В поселке за те деньги, которые ей предлагали родные, ничего не купишь. Даже домика-развалюшки. Слишком мало. А это значит, что придется в город ехать. А как там без помощи да поддержки?! Тут хоть соседи помогают. А там у Веры никого… Тетка волком смотрит. К колыбели Олежки подошла и отвернулась тут же, пробормотав себе под нос, что Вере не рожать надо было, а… Ну Вера ее слушать не стала, конечно. Не ее ума дело, кому Вере жизнь давать, а у кого отбирать ее! Сына своего Вера никому в обиду не даст! Не для того рожала! Родственники уехали, а Вера в слезы. Как не пореветь, если на душе кошки скребут, а с домом родным прощаться приходится? Святое дело! А пока она сопли на кулак наматывала, соседи по поселку понесли новости, которые узнали от тетки Вериной, по домам. Кто-то злился на родню Верину, кто-то на нее саму, не понимая ее выбора и не принимая его. Чесали языки, смакуя подробности, но и о деле не забывали. И уже на следующий день в дом Веры пришел участковый. - Ты, Верочка, вот что... В соседнем поселке женщина одна полдома продает. Хорошая женщина, положительная. Я ее знаю. Мужа схоронила, дети разъехались, а одной ей тяжело управляться. Дом у нее большой. Давай-ка я тебя в выходные отвезу туда. Ты посмотришь, познакомишься с нею, и тогда уже решишь, надо оно тебе или нет. Что скажешь? - Спасибо скажу! – Вера чуть на шею участковому не кинулась. - Вот и хорошо! Олежка как? - Растет! Сделав «козу» малышу, участковый отправился восвояси, а Вера выдохнула, погладив ладошкой мамин портрет, стоявший на самом видном месте. - Не пропадем мы, мамочка! Даже не думай! Все хорошо у нас будет! С Татьяной Петровной, хозяйкой дома, Вера общий язык нашла сразу. - Ты, Верочка, не бойся меня. Я тетка смирная. Только беспорядка не терплю. Ежели у тебя все тихо да ладно будет, так и делить нам нечего. И с малышом помогу тебе, если хочешь. Только, это если ты на работу выходить надумаешь. А если так, погулять куда – на меня не рассчитывай! Предупреждаю сразу! - А есть работа в поселке? Мне бы не помешала. - Есть. Как не быть?! Подружка моя продавца в магазин свой ищет. У нее в поселке три точки. Недавно еще один открыла. Замолвить за тебя словечко? - Да! - И то дело! Двух зайцев да разом! Хороший день! В магазине-то Вера с Виталиком и познакомилась. Он приехал в поселок, чтобы матери помочь, и та его послала купить что-то к столу. Вера ему покупки упаковала, и сама не заметила, как все о себе выложила. И об Олежке, и о Татьяне Петровне, которая малышу стала настоящей бабушкой, и о себе… Вроде и болтливой никогда не была, а поди ж ты! Разговорилась… А Виталик ее не перебивал. Слушал внимательно, а потом распрощался, уже зная, что не дадут ему спокойной жизни эти глаза-вишенки и тихий голос Веры, который набатом теперь звучал в его душе. Вернулся он, правда, к Вере не сразу. Да и как иначе? Как рассказать той, к которой душа потянулась, что жизнь у него совсем не сладкая? Что пропала куда-то среди ночи жена-гулена, бросив двоих детей, младшему из которых на тот момент было всего три месяца от роду. Что пришлось ему самому заботиться о малышах, так как мать ухаживала за больным отцом и не могла отлучиться от него даже на минуту. Что сыновья его, такие ласковые, шустрые, любимые, плачут порой по ночам, зовя сами не зная кого, ведь мать они или давно забыли, или вовсе не помнили. Не знал Виталий, как рассказать обо всем этом Вере. А потому, бродил вокруг да около магазина, в котором она работала, а зайти и поговорить не решался. Да только не учел он одного. Вера тоже его не забыла. И решила навести справки, расспросив Татьяну Петровну о Виталике. А потому, когда он все-таки решился снова появиться в магазине, Вера уже все про него знала. - Старшему твоему сколько? – огорошила она его чуть ни с порога. - Три года на днях будет. - А младшему? - Годик исполнился. - Как моему Олежке. - Вер… - С детьми меня познакомь. А там видно будет. Так и сошлись. Свадьбу сыграли тихо. Почти никого не звали. Посидели по-семейному. А после свадьбы махнули на море с детворой. И Вера радовалась этой поездке чуть ли не больше детей. Она-то нигде и никогда не бывала. Да и как ей было не радоваться?! Семья теперь у нее есть, муж, дети. Счастье… Правда, за счастье это пришлось ей побороться. Сначала, когда старший сын заболел и Вера почти два месяца провела с ним в больнице, доверив свекрови младшеньких. А потом, когда мать мальчишек явилась, чтобы потребовать детей. Ну тут уж Вера себя во всей красе показала. Детей не отдала. Съездила в родной поселок, чтобы посоветоваться с участковым, и прошла все от и до, не побоявшись трудностей, чтобы стать мальчишкам матерью не только по сути, но и на бумаге. Мать мальчиков как появилась, так и исчезла снова, не дождавшись окончательного решения суда, а Вера выдохнула, когда свекровь, обняв ее после заседания, сказала: - Теперь я за детей совершенно спокойна! Шло время, росли дети, а Вера оставалась все такой же – немного пугливой, очень тихой, улыбчивой по делу и без, но все в поселке знали – она такая до поры до времени. Мурлычет смирной кошкой, сидя на припеке и стараясь ни о чем плохом не думать, но стоит кому-то ее семью тронуть – тут же тигрицей кинется на защиту. И тут – на тебе! Она да не женщина?! Всю ночь после того, как муж вручил ей карточку, Вера не спала. Ворочалась, то и дело вставая и подходя к зеркалу. Разглядывала себя в свете ночника, поворачиваясь то одни боком, то другим, и все понять никак не могла, что с нею не так. У мужа спрашивать не хотела. Обиделась. А потому, по утру, отправив детей кого в сад, а кого в школу, пошла к своей подруге – Галине. - Галь, что делать?! Галя была такой же, как и Вера. Немного не от мира сего. А потому, решила, что самым лучшим решением в этом вопросе будет совет умных людей, которые для женщин журналы всякие сочиняют. Ну не просто так же они это делают, правда?! Не было бы там чего умного написано, так и не читал бы никто! Собрав все, что были в доме, Галина приволокла их на кухню и уже через полчаса они с Верой знали, что настоящая женщина должна правильно питаться, правильно одеваться, правильно краситься, и вообще все на свете делать правильно, а иначе она вовсе не женщина, а так – не пойми что, и сбоку бантик. И хорошо еще, если бантик у нее есть, а то, бывает и так, как у Веры. В наличии не имеется! Бантик Вера, конечно, покупать не стала. Но в город с Галиной съездила. Купила себе хорошую косметику, новую ночную рубашку и красивущие туфли, которые даже из коробки дома доставать побоялась. Чтобы мальчишки не испортили ненароком. Правда, Виталик Вериных стараний не оценил. Она как раз почти закончила наносить тени на веко, когда дверь в ванную распахнулась, и Вера со всего маха ткнула себе кисточкой прямо в глаз! И тут же решила, что настоящей женщиной ей быть вовсе даже и не хочется. - Веруня, ты чего?! – Виталик охнул испуганно, глядя, как жена скачет на одной ножке, поскуливая от боли и пытаясь протереть глаза, из которых градом катились слезы. - Это все ты! – сквозь зубы прошипела Вера, сообразив, наконец, что надо бы умыться, а не размазывать с таким трудом нанесенный макияж по лицу и ванной. – Женщину тебе подавай?! Женщину?! А я тогда кто?! Виталик, поняв, наконец, что не так, обнял жену, остановив тем самым ее метания по ванной: - Погоди, шалая! Дай, помогу! И умывая, нежно, едва касаясь, Верино лицо, он выговаривал ей: - Я, конечно, болван, но и ты хороша! Знаешь же, что я говорить хорошо не умею. И нет бы спросить! Сама себе придумала – сама обиделась! - А зачем ты мне денег дал и на то, что я не женщина, попенял? – попыталась было вывернуться из рук мужа Вера, но ее тут же призвали к порядку. - Да затем, что ты, сколько мы с тобой живем, ничего лишнего себе никогда не позволяла! Все детям или мне. Маму мою и ту балуешь, а себя – ни разу! Разве это дело?! Вот я и решил, что денежку тебе дам, а ты на что захочешь, на то и потратишь. Как те женщины, которые по магазинам ходят и покупают все, что хотят, без разбора. Тут уже пришла очередь Веры хохотать. Она так смеялась, что чуть до греха не дошло. А прибежавшие ребятишки, не разобрав поначалу, что мама смеется, а не плачет, подняли такой рев, что пришлось потратить немало времени на то, чтобы их успокоить. А вечером, уложив детей, Вера выйдет на крыльцо, поднимет начисто отмытое лицо к небу и засмеется тихонько, вспоминая тот кавардак, который она устроила в этот день. - Все! Последние отдыхать отправил! – выйдет вслед за нею Виталик и усядется рядом на ступеньки. - Хорошо укрыл? - Обижаешь! Огурчики будут – высший сорт! - Хорошо бы! Они мне скоро ой, как пригодятся! – улыбнется Вера и положит руку мужа себе на живот. - Да, ладно! И ты молчала?! – охнет Виталик, обнимая жену. - А как тебе скажешь?! У тебя то огурцы, то запросы. На меня, бедную, и времени-то нет! Она попытается еще что-то сказать, но муж не даст. Поцелует для начала, чтобы помнила о том, что женщине забывать не след, а потом прижмет к себе покрепче, чтобы понимала, где ее место. У сердца, немножко наискосок. Там, где душа дышит.

Дуся на зубоскальство отвечать не стала. Молча собрав с прилавка покупки, она затолкала их в сумку и пошла к выходу. - Ой! Гляньте на нее! Обиделась! – Наталья фыркнула, но все-таки сменила тон. – Вечером приду сериал-то смотреть, что ли? Мои оглоеды не дадут же! Да и футбол там сегодня вроде. Сашка с утра рыбу из гаража приволок. Вкусная, зараза. Хочешь, принесу посолоноваться? Дуся, не оборачиваясь, кивнула и вышла из магазина. Ругаться она не любила, да и незачем было. Кроме Натальи подруг у нее не было. Рабочий поселок был маленький, все друг друга знали. И не просто знали, а вся жизнь была на виду, не скроешь ничего. Вот и Дусину историю скрыть не удалось. А когда шепотки пошли гулять закоулками, только Наталья ее и поддержала, что было странно. Ведь до этого Дуся с ней не зналась, а так только, здоровалась. Дуся подняла лицо к небу и зажмурилась. Осеннее солнышко было еще совсем теплым. Сменив гнев на милость, оно уже не пекло, а ласково грело, обещая напоследок, перед холодной и ветреной зимой, что не спрячется навсегда, а вернется, как только придет время. Зиму Дуся не любила. Не любила холод и гололед. Ей, с ее комплекцией и умением стоять на ногах, было сложно. Хоть из дома не выходи. Но деваться-то было некуда. Нужно было работать. Да и не было рядом никого, кто мог бы помочь. Даже за хлебом сбегать и то было некому. Поэтому Дуся цепляла на обувь странную конструкцию, которая состояла из пары бельевых резинок и металлической гребенки, и шагала по утрам в неясных сумерках до родной проходной, стараясь держаться поближе к стенам домов. Это тоже было страшно, ведь крыши чистили не часто и сосульки висели гроздьями, то и дело срываясь, когда наступала быстрая, заполошная оттепель. Но упасть для Дуси было страшнее. Она понимала, что поднять ее будет сложно, да и вряд ли кто кинется. Все спешат с утра, все торопятся. Перехватив поудобнее не слишком тяжелую сумку, Дуся пошла по улице, рассеянно кивая тем, кто здоровался с ней. Таких было немного, но она давно перестала обращать на них внимание. К чему расстраиваться? У них своя жизнь, свои проблемы, а у нее – своя. И их жизнь Дуси не касается. Ей бы со своей управиться. Стайка девчонок-старшеклассниц пробежала навстречу, и Дуся вздохнула. Когда-то и она была вот такой. Быстроногой и легкой. Глазастой. С длинной, почти до колен косой. Мама не позволяла Дусе обрезать волосы, лишь чуть подравнивала их изредка, проводя натруженной рукой по золоту, рассыпавшемуся по плечам дочки. - Богато как! Не то, что мои три пера. В отца у тебя кудри-то, Евдокия. Береги! Да, тогда она была еще Евдокией. Строгой, ничего не знающей и, в этом незнании, сильной. Окончив школу в маленькой своей деревне, подалась в город, надеясь выучиться. Да только не поступила с первого раза. А возвращаться домой не стала. Там и без нее народа хватало. Евдокия была старшей из четверых. И мать, и отец всегда мечтали, что она «выйдет в люди», сможет жить в городе, имея семью и детей. Вот только ничего из их мечтаний не вышло. И винить кроме себя в этом Евдокии было некого. Сообрази она тогда съездить домой, посоветоваться с мамой, может и сложилось бы все по-другому. А так… Что получилось… С Егором она познакомилась на танцах. Ох, уж эти танцы! Сколько подметок истоптали они с девчатами на танцплощадке в парке! И откуда только силы брались, чтобы после смены бежать со всех ног домой, наводить «красоту», а потом отплясывать весь вечер? Дуся усмехнулась. Сейчас бы так! Ан, нет. Не та уже. До магазина и то дойти тяжело, а тут и вовсе оплошала бы. А тогда… Лучшей плясуньи было еще поискать! И Егор, один из лучших токарей на заводе, сразу заприметил Евдокию. Большеглазая, стройная девушка с пышной косой вдруг запрыгала на одной ножке, смеясь, а потом скинула туфельку и показала подружке: - Смотри! Опять! Не думая, что делает, он подошел тогда к Евдокии, подхватил ее на руки на глазах у всех и на испуганный вскрик только улыбнулся: - Такую как ты на руках носить надо! А это – не волнуйся! Починим! Евдокия замерла в его руках, глядя прямо в глаза незваному кавалеру, а потом уперлась в грудь Егора ладошками: - Пусти! Скромность ее Егор оценил и ухаживать решил, как положено. Только, хватило его ненадолго. Родителей, которые направили бы его, подсказали, как надо, у парня уже не было. Он жил сам-себе, прислоняясь то к одной, то к другой компании. Где-то ему были рады, откуда-то гнали взашей, но он не унывал, пытаясь найти себе тех, кто стал бы близкими людьми, с которыми можно идти по жизни, не боясь невзгод. Но то ли чувствовали люди какую-то червоточину в Егоре, то ли не хотели дело иметь с незнакомцем, а только все не складывалось у него с друзьями. И как назло, в то время, когда он познакомился с Евдокией, те, кто был с ним рядом, не отличались ни умом, ни сердцем. - Что ты вокруг нее ходишь? Не знаешь, как девку уломать, что ли? Действуй! Евдокия на тот момент влюбилась в Егора уже по самую макушку. Даже уши остались за той чертой, когда голова еще включается, а совесть, шагнуть туда, откуда возврата уже не будет, не дает. На уверения милого Евдокия отнекивалась недолго. Верила… А только, зря, как оказалось. Вся любовь их с Егором закончилась сразу, как только она сказала ему, что ждет ребенка. Те же «друзья», что и прежде, подняли, ошалевшего от неожиданности, Егора на смех: - Мало ли, от кого нагуляла! Ну ты и лопух, Егорушка! Нельзя же таким доверчивым быть! Все, что он тогда сказал ей, Евдокия выслушала спокойно, без воплей и слез. Молча кивнула, легонько толкнула ладонью в грудь, заставив шагнуть за порог и закрыла перед носом дверь. А потом, дождавшись, пока шаги Егора по гулкому длинному коридору общаги стихнут, села на табурет у маленького столика, где еще лежали ее тетрадки и учебники, и завыла. Плачем это назвать было сложно. Это был уже солидный такой, прорезавшийся, бабий вой, который появляется только тогда, когда понимает женщина, что выхода нет, а идти дальше все равно придется. С того дня Евдокия стала Дуськой. Слухи по поселку разлетелись вмиг. Кто-то стыдил Егора, кто-то ее. И только Наташка, с которой Дуся никогда прежде не общалась толком, пришла как-то вечером к ней, поставила на стол литровую банку с медом: - От бати моего. Пасека у родителей своя. А потом оглядела комнату, покачала головой, и сказала: - Не реви, дурочка! Теперь не одна будешь. А на чужие языки внимания не обращай. Потреплют тебя, обмусолят и выплюнут, когда найдется другая такая. Надолго никаких сплетен не хватает. Дуся потом не раз думала, что не будь рядом Наташки, она не выдержала бы всего того, что случилось после. Именно Наташка держала ее, не жалея и не давая раскиснуть. Ругала, заставляла что-то делать и не спускала с нее глаз. Это позже уже Дуся узнала, что делала это все Наталья не просто так. - За сестру грехи замаливаю. Такая же была, как и ты. Глупая. Нагуляла, а потом не вывезла. Будь я рядом – может и уберегла бы ее. А я любилась со своим Сашкой… Не до того мне было. - Что случилось с ней? - Ничего хорошего. Не спрашивай! Не хочу об этом! Одно могу сказать, сестры у меня больше нет, а есть хороший памятник, который мы с Сашкой поставили ей… И фотографию тоже нашли хорошую. Она там молодая и красивая. Такая, как была… До всего… Дуся спрашивать больше ничего и не стала. И так все понятно было. Но прятаться от Наташки перестала и не обращала больше внимания на ее резкие слова и подначки. Ребенка Дуся потеряла на пятом месяце. Очнувшись в больнице, не сразу поняла, что случилось. Последнее, что помнила, был цех, где работала, и испуганные глаза напарницы: - Дуся! Ты что? Плохо тебе? Врачи хмурились, отказывались разговаривать с ней, а на все вопросы отвечали коротко: - Время покажет. Время и показало. Узнав, что детей у нее больше не будет, Дуся молча вышла из кабинета заведующего отделением и пошла прямо по коридору. Дойдя до окна, она задергала створку, злясь и ломая ногти. - Не старайся, милая, не надо! Давно уж заколочено. Не одна ты тут такая. Санитарка, которая мыла полы, швырнула в ведро тряпку, вытерла наскоро руки об халатик, а потом обняла Дусю, крепко прижав ее к себе. - Ты поплачь, девонька, легче станет. А потом уж подумаешь, как тебе дальше. Мать-то есть у тебя? Дуся молча кивнула, чувствуя, как уходит темнота перед глазами от этих мокрых, крепких рук, так похожих на мамины. - Вот и беги к ней! Шибко беги! Только она тебя спрячет да пожалеет. Поняла меня? Дуся ничего не ответила. Как ехать к родителям после такого? Как на глаза-то показаться? К родным она так и не собралась. Пересидела, перегоревала все сама. Наташка крутилась рядом, но больше не ругалась, а только молча наблюдала. И, когда Дуся вышла на работу, отлежав положенное в больнице, а потом дома, только и сказала: - Уехал он. Насовсем. Может, хоть так тебе полегче будет. Легче не стало. Дуся под корень обрезала свою косу, оставив ее в парикмахерской, за что получила нагоняй от Натальи, подняла голову повыше и перестала реагировать на всякие замечания в свой адрес. Сплетники упоенно чесали языки до того момента, как один из старых приятелей Егора не решился зайти «на огонек» к Дусе. Хрупкая, лишь чуть набравшая на то время вес, Евдокия, отлупила его так, что даже бывалые врачи ахнули, а завод замолчал. Если другому не дала, значит не гулящая. Так рассуждали те, кто еще вчера потешался над Евдокией. Посрамленный «кавалер» к происшедшему отнесся с обидой, но в отделении, куда он пришел писать заявление на Дусю, его подняли на смех и долго потешались, пока он не плюнул на пол и обиженно не сказал: - Все беды от баб! Вот попадете вы в такой переплет – я на вас посмотрю! Мужик мужика понимать должен! Дружный смех стал ему ответом, и «героя» проводили под аккомпанемент громко и четко сказанного: - Иди уже! Надо же! Мужиком еще называться вздумал! Девку тронешь – получишь еще! Дуся всего этого не знала. У нее и своих забот хватало. Здоровье разладилось, и, как ни старались врачи привести в норму Евдокию, им это не удалось. Она располнела, маялась давлением, но никому не жаловалась. Даже Наташке. Спустя пару лет ей дали квартиру от завода. Она потеряла тогда дар речи от нежданно свалившейся на ее голову удачи. Ходила по крошечной «гостинке» и не могла наглядеться на свое нехитрое счастье. Наконец-то не придется больше слушать охи-ахи соседок, вникать в их жизнь, чтобы не обидеть, и выслушивать: - Не стыдно тебе, Дуська! Как чужая! А они и были для нее чужими. И никого она рядом не хотела. Хотела жить спокойно, не давая отчета никому, не пряча глаз и не сжимая зубы, чтобы не закричать, в ответ на набившие оскомину вопросы: - Появился у тебя кто, али как? Всю жизнь будешь по своему Егору сохнуть? Он про тебя и думать забыл, а ты все горюешь! Горевать по нему Дуся и не думала. Обида была глубокой и горькой. Останься у нее ребенок – может и простила бы она непутевого своего «жениха», а так… Даже думать о нем не хотела. С годами страсти улеглись, образ Егора померк, а, когда Дуся узнала, что он погиб, сорвавшись на стройке, где работал, с высоты, то в сердце шевельнулось и что-то вроде жалости. Семьи он так и не нажил, ничего хорошего, как поняла Дуся, тоже не видал. Так что уж теперь… Нет человека… И обиды больше нет. Она успокоилась. Собравшись с деньгами, купила большой цветной телевизор, чуть не первый в поселке, и зажила так, как хотела. Ни перед кем не отчитываясь и вообще мало кого рядом с собой замечая. Проводив одного за другим родителей, она изредка выбиралась в гости к родне, но с годами стала это делать все реже и реже, не желая покидать насиженного места и довольствуясь тем, что имела. Дуся кивнула соседкам, сидящим на лавочке у подъезда, и поднялась по ступеням. В подъезде опять не горели лампочки, пахло котами и затхлостью. Дуся вздохнула, нашарила в кармане плаща фонарик, и пошла вверх по ступенькам. Путь этот был ей знаком и очень она его не любила. Дом был построен странно, какими-то непутевыми лабиринтами и закоулками. Лифт вечно не работал, хотя именно им, первым в поселке, так гордились когда-то на заводе. Подниматься приходилось по темной лестнице, где никогда не было света, сколько ни ругались друг с другом соседи. Лампочки кто-то выкручивал и все давно привыкли носить с собой фонарики, потому что ноги переломать не хотелось совершенно. Дуся с трудом одолела предпоследний пролет и готова была уже обрадоваться тому, что вот-вот окажется дома, как узкий луч фонарика выхватил из темноты что-то непонятное в углу. Евдокия чуть не оступилась, в последний момент ухватившись за перила и прохрипела испуганно: - Ты кто? Темный куль вдруг развернулся и на Дусю глянули два внимательных глаза. - Я. - А кто я-то? – Дуся справилась со страхом и уже спокойно шагнула ближе. Мальчишка был щуплый, маленький и, вроде как, незнакомый. - Я – Иван. - А что ты здесь делаешь, Иван? Почему сидишь на холодном полу в подъезде? Чего не дома? Дуся повела фонариком в сторону мальчишки и ахнула. Большой синяк, который наливался под глазом Ивана, был самым безобидным из того, что она увидела. - Кто тебя так? – голос не слушался ее. - Никто! – Ваня жмурился, пытаясь увернуться от света. - Сам ударился? - Да! - Заливаешь! - Дуся поставила сумку на пол. – Ну-ка, покажись! - Еще чего! Мальчишка вдруг ощерился, совсем как зверек, вжался в угол, и выставил перед собой кулачки. Дуся удивленно глянула на него, а потом засмеялась. Большое тело ее колыхнулось, когда она сложила руки перед собой, пытаясь заставить себя не тронуть мальчишку, не прижать к себе, спрятав от всех и вся. - Ты на меня –то посмотри! Разве я тебя обижу? Да и спрашивать больше не буду ни о чем. Захочешь – сам расскажешь. Где живешь ты? Может домой отвести? - Не надо! Ваня, выкрикнув это, как-то сжался, пытаясь спрятаться от безжалостного света фонарика, присел на корточки, и уткнулся лицом в колени. - Нельзя мне туда. - Почему? - Папка… Получка сегодня… Дуся замерла, услышав, сколько боли прозвучало в голосе Вани. Она растерянно смотрела на мальчика, пытаясь понять, что делать дальше. - Вань… Ваня! Посмотри на меня! Мальчик медленно поднял голову, пряча глаза. - Ко мне пойдешь? Я одна живу. У меня тут бублики свежие и конфеты есть. Чаю хочешь? Мальчишка молчал. Дуся не знала, что еще сказать и поэтому молчала, ожидая ответа. А услышав тихое: - Хочу… - выдохнула и поманила мальчика за собой. - Идем! Дома она быстро поставила чайник, а потом загнала Ваню в ванную и долго, чтобы не сделать больнее, обрабатывала все ранки и ссадины, которые обильно усеивали лицо и руки мальчика. - Как это ты так? - Стекло в двери кухонной выбил. Ай! - Потерпи! Я дую! – Дуся водила смазанной йодом ваткой по лицу мальчика. - Щиплет же! Мальчишка так смешно морщился, что Дуся прятала улыбку, глядя на него, но больше всего ей хотелось сейчас все-таки плакать. Как можно так обращаться с ребенком? Господи, был бы у нее сын… Нет! Нельзя об этом! Ни к чему сейчас! Отставив пузырек с йодом, Дуся спросила: - А мамка-то есть у тебя? Ваня нахмурился, а потом замотал головой, болезненно охнув. - Нет. Нету. Сбежала. Батя суров больно. Особенно, когда выпьет. - И часто такое бывает? - После получки всегда аккурат. - А как же мамка тебя оставила с ним? Не забрала? Ваня поднял на Дусю глаза, и та поразилась, сколько боли было в этом маленьком пока еще человеке. - А куда ей? С прицепом? Самой бы справиться. - Вань, не надо так. Она же мама твоя. - Я знаю. Только… Бросила же. Знала, что он будет меня бить и все равно – бросила. И меня, и Машку. Дуся напряглась, стараясь не спугнуть откровенность Вани. - А Маша – это кто, Ванечка? - Сестра моя. Дуся отвернулась и закрыла глаза на секунду, потому, что голова закружилась и темнота немилосердно навалилась, грозя прервать разговор, который стал настолько важным и нужным, что, казалось, прервись он сейчас, и все… закончится сама жизнь. - Сколько ей? – Дуся взяла-таки себя в руки. - Шесть лет. На следующий год в школу пойдет. - А ее… Отец тоже… - Нет. Ее он не трогает. Пока… - Ваня отвернулся от зеркала, в котором разглядывал свою разрисованную йодом физиономию. – Говорит – мала еще. Потом воспитывать будет. Дуся собрала грязные комочки ваты, выбросила их и, вымыв руки, спросила: - Вы ведь недавно переехали? Я тебя не видала раньше. - Да. Раньше в Омске жили. А теперь тут. Отец на завод устроился. - Понятно… - Дуся с сомнением глянула на грязную рубашку Вани, но решила, что это подождет. – Пойдем чай пить? Или ты есть хочешь? Ваня потупился было, размышляя о чем-то, а потом поднял глаза и сказал уже твердо: - Хочу! Наталья, которая пришла позже, удивленно глянула на уплетающего жареную картошку мальчика, но промолчала, решив отложить расспросы на потом. Она молча нарезала соленого леща, разложила самые лучшие кусочки на газете перед Ваней и скомандовала: - Приступай! А потом поманила за собой Дусю, видя, что мальчишке уже не до их разговоров. - Ты где его взяла? - На лестнице. - А почему он такой… Кто его? - Отец. Наташка, что делать? Домой его отпускать боюсь. Мало ли. А там еще девочка, сестренка Ванина. Куда все смотрят? - А то ты не знаешь! – Наталья невесело усмехнулась. - Под нос себе! Нет же тут ничего интересного. Ну, живут, ну лупит их батя, так что? Лучше в детдом, что ли? Никто не будет вмешиваться, Дуся. Никому это не надо. Со своими бы управиться. Дуся покачала головой: - Нельзя так! Неправильно это! - А кому решать? Тебе? Или мне? Что мы можем, Дусенька? Всех не спасешь, не пригреешь. Да и здоровья у тебя нету. Кто тебе детей-то отдаст? Они спорили долго, до хрипоты, чуть не разругавшись окончательно. Но как только в дверях появился, наевшийся до отвала впервые за долгое время, Ваня, сонно моргающий и готовый приткнуться где угодно, чтобы заснуть уже наконец, Дуся с Натальей замолчали и, глянув друг на друга, разом кивнули. - Я быстро. – Наталья убежала домой, но когда вернулась с чистой рубашкой старшего сына, Ваня уже спал, уткнувшись носом в диванные подушки и не дождавшись, пока Дуся постелет ему. - А где ты спать будешь? – Наталья смотрела, как Дуся стягивает дырявые носки с Вани и укрывает его вязанным покрывалом. - А вон, в кресле подремлю. Ты мне лучше скажи, Наташка, что делать-то теперь? Я адреса его не знаю. Он не сказал. А отцу-то сообщить надо. Спохватится за ребенком, где искать будет? - А он спохватится? – Наталья скептически поморщилась и покачала головой. – Не думаю. До утра так точно не до того ему будет, если я правильно поняла. Бутылка есть, сын воспитан – чего еще? Можно отдыхать. Завтра выходной, поэтому вряд ли ему до мальчишки будет. Давай участкового вызовем? Пусть сам с ними разбирается. Дуся посмотрела на Ваню, раздумывая, а потом все-таки мотнула головой: - Нет. Как бы хуже не было. Они долго еще говорили, пытаясь решить, как быть дальше, а потом Наталья ушла, и Дуся вернулась в комнату, где постанывал, борясь с какими-то кошмарами, во сне Ваня. Она немного постояла рядом, наблюдая за ним, а потом нагнулась и, сама не зная зачем, подула легонько на макушку мальчика. Ваня глубоко вздохнул, поворачиваясь на другой бок, и затих. А Дуся, постояв еще немного рядом, села в кресло, накинула на ноги шаль и задумалась. Задачка была сложной, а решение все не находилось, и она незаметно задремала, так и не решив, что же делать дальше. Утром, накормив Ваню завтраком, она спросила: - Домой-то пойдешь или как? Ваня, осторожно поставив чашку с какао на стол, вскинул на нее глаза, раздумывая, а потом спросил: - А можно, я еще приду? - Конечно. В любое время. - А… можно… - Машу привести хочешь? Ваня смотрел на нее так, что Дуся невольно поежилась. - Приводи! Мог бы и не спрашивать. С этого дня жизнь Дуси полностью изменилась. Теперь она не ходила, а летала, несмотря на свой немалый вес, который к слову стал постепенно, пусть и медленно, таять. У нее появились дети… Да, они были не свои и прав на них она никаких не имела, но они были. И ей стало вдруг так хорошо, как не было никогда с тех самых пор, как Егор, усмехнувшись ей в лицо, сказал: - Уверена? А если не мой? Чужого растить не буду! Ваня и Маша стали ей не чужими. Она обстирала и отмыла ребятишек. Накупила одежки и справила обувку. Отец ребят ничего этого не заметил. Он жил какой-то своей жизнью, совершенно не заботясь о том, где пропадают его дети. Сестру и раньше в садик водил Ваня, поэтому мужчина не удивлялся, просыпаясь утром и не видя детей рядом. Изредка они возвращались домой, стараясь сделать это в те дни, когда отец был трезв. Ваня караулил его у проходной и шел за отцом до самого дома, наблюдая. Если тот никуда не сворачивал – можно было идти домой. А если заходил по дороге в магазин, то лучше было и не появляться вовсе. В такие дни дети оставались ночевать у Дуси. Она купила два хороших раскладных кресла и теперь в маленькой комнатке было совсем не повернуться. Но теснота эта им совершенно не мешала. Степан, отец Вани и Маши, о существовании Дуси узнал пару месяцев спустя после того, как она нашла мальчика в своем подъезде. Открылось все случайно. В тот день Маше стало плохо в садике, и, раньше, чем Степан успел добежать до него, скорая уже увезла девочку в больницу. Пытаясь узнать, что с дочкой, Степан совершенно не обратил сначала внимания на полноватую женщину, которая, появившись в коридоре приемного покоя, кинулась к стойке регистратуры. Только когда Ваня, не думая уже ни о чем, дернул Дусю за рукав и, зарывшись носом в ее вязаную кофту, прошептал: - Она же поправится? Дусь, скажи! С ней все будет хорошо? Степан удивленно моргнул, а потом поманил к себе сына и строго спросил: - Это кто? Ваня заметался было, не зная, как объяснить отцу появление Дуси, а потом вдруг успокоился, когда увидел, как та смотрит, и сказал: - Дуся это. Она… наша. Заботилась о нас, пока ты… - Пока я что? – голос Степана не сулил ничего хорошего и Дуся шагнула ближе, взяла за плечо Ваню, и заставив его сделать пару шагов назад, загородила собой мальчика. - Пока ты пил, да искал об кого кулаки почесать. Ее ответ прозвучал так спокойно и веско, что Степан растерялся. - А ты кто такая? Нет! Я тебя спрашиваю, ты кто такая, а? - Евдокия Семеновна Рябцева. Твой кошмар ночной буду, если сейчас не угомонишься. У тебя дите оперируют, а ты тут права качать вздумал? Отец ты или кто? Иди к врачу, вон стоит, видишь? И постарайся узнать, что да как. Мне ничего не скажут. Я ей не мать, к сожалению. То ли приказ Дуси прозвучал настолько властно, что Степан испугался, то ли остатки его совести все-таки проснулись от долгой спячки, но он почему-то послушался. Узнав все о дочке, он вернулся к Дусе с Ваней и сказал: - Прооперировали. Аппендицит. Все хорошо. Сказали завтра вещи привезти ей и поесть домашнего. - А что можно, сказали? - Я не спросил. - Ладно, это я сама. И вещи тоже привезу. - Где возьмешь? - Эх ты… папа… - Дуся покачала головой. – Твои дети у меня живут. Ты и не заметил, что они чистые ходят, а дома почти не ночуют. Совсем тебе гулянки твои глаза застили. - Что ты обо мне знаешь?! Степан поднялся было, но совершенно ледяное Дусино: - Сядь! – мигом вернуло его на место. – Не знаю я о тебе и знать ничего не хочу. Неинтересно. Но то, что встретились мы, это хорошо. Сама уж думала, что надо бы поговорить с тобой, если еще не совсем мозги ты пропил. - Ты это… - Я то! Слушай молча, потом будешь умные мысли свои вставлять. – Дуся открыла сумку и вынула оттуда целую пачку каких-то бумаг и справок. – Видал? Все собрала, что мне в опеке сказали. Готово уж все. Были твои дети – станут мои. - Да я тебя! – Степан почувствовал, как запульсировало в затылке и висках. Ярость накатила волной, грозя выплеснуться наружу. - Ничего ты мне не сделаешь! – Дуся так же спокойно уложила документы в сумку и кивнула Ване. – Погуляй пока. Мне с отцом твоим серьезно поговорить надо. Ваня дернулся было испуганно, но внимательно посмотрев на Дусю, вдруг перестал бояться. Он медленно кивнул и пошел к дверям, которые вели из приемного отделения в больничный парк. О чем Дуся говорила со Степаном, для него так и осталось загадкой. Он лишь видел через панорамное окно приемного отделения, как отец несколько раз вскакивал, замахиваясь на эту женщину, но та ни разу не уклонилась, не опустила глаз, прямо глядя на этого странного, почти спившегося мужчину. Ей нечего было больше бояться в этой жизни. Все страшное с ней уже случилось. И сейчас она отстаивала не только будущее Вани и Маши, но и свою жизнь. Ту, которой просто не будет, если она опустит сейчас взгляд, испугавшись занесенного над ней кулака. А почти через год Маша возьмет из рук Дуси пышный букет и зашагает вслед за другими ребятами на свое место перед первой в своей жизни школьной линейкой. И Дуся махнет ей рукой, пристроившись так, чтобы девочка ее видела. А потом, не оборачиваясь, скажет: - Пришел-таки? Ну, погляди, какая она у тебя красавица! Только подходить не вздумай! Ни к чему это. В порядок себя приведешь окончательно, тогда можно будет. Степан, пряча глаза и одергивая видавший виды пиджак, молча кивнет, отыскивая взглядом дочку. А, когда дети зайдут в школу и Дуся заторопится к выходу из школьного двора, чтобы успеть на работу, он тихо скажет, так и не решившись поднять глаза на эту женщину: - Спасибо… Дуся молча кивнет на ходу и зашагает быстрее. У нее слишком много дел, чтобы терять теперь время попусту. Дети, дом, да мало ли чего еще… Осеннее солнце снова коснется ласково ее лица, как год назад, и она улыбнется, приветствуя новый день. День, в котором есть, для чего жить.