Извини за стиль и за мой покосый, как забор в селе захолустном, почерк. Я могу ответить на все вопросы только ты едва ли теперь захочешь что-то слушать. Запах сырой извёстки Отдает дешёвой зубною пастой. Мы опять застряли на перекрестке не дорог, но судеб различных. Здравствуй Этот город соткан из поликлиник, магазинов, прачечных, метростроев, и когда в разорванном птичьем клине узнаешь рисунок своих обоев, то проходишь мимо без интереса, будто держишь путь из приемной в кухню
Если небо рухнет на эту местность, Будет лучше…
Только оно не рухнет.
Иногда, устав от мирских нелепиц, От житейской фальши и ширпотреба, Обращаешь взор на ночное небо, <s sby4c0
...Ещё
Извини за стиль и за мой покосый, как забор в селе захолустном, почерк. Я могу ответить на все вопросы только ты едва ли теперь захочешь что-то слушать. Запах сырой извёстки Отдает дешёвой зубною пастой. Мы опять застряли на перекрестке не дорог, но судеб различных. Здравствуй Этот город соткан из поликлиник, магазинов, прачечных, метростроев, и когда в разорванном птичьем клине узнаешь рисунок своих обоев, то проходишь мимо без интереса, будто держишь путь из приемной в кухню
Если небо рухнет на эту местность, Будет лучше…
Только оно не рухнет.
Иногда, устав от мирских нелепиц, От житейской фальши и ширпотреба, Обращаешь взор на ночное небо, где висят пустые ковши медведиц, освещая то ли ворота рая, то ли звёздный путь [что, конечно, дальше].
Мы сплели созвездья из млечной каши, И они горят.
Ничего не зная. За окном картинка ночного града - Натюрморт в оттенках немытой свёклы. Фонари роняют на автостраду Чуть почаще - свет, чуть пореже - стёкла. Ничего не меняется. Пыль именуется пылью Жизнь сливается с жизнью и с прахом сливается прах, Все вернулось к истокам. О нас же теперь не забыли Лишь холодные строчки на двух пожелтевших листах.Все идет чередом, лишь космический иней Опускается плавно на тело с названьем «земля».
И дыхание ветра над нашей урбано-пустыней Растворяется в бешеных струях хмельного дождя.
Привет тебе, душа моя, привет! О чем писать, когда все так неново? О том, что каждой ночью с полвторого Мне кажется, что бога больше нет? Что эта мысль прочнее, чем гранит? Что я ее как кожей ощущаю? Да, бога нет. Но также нет и рая, и ада тоже нет, а есть Аид. В Аиде третий год идут дожди. От паводка разлился полной Обью суровый Стикс. И воздух терпко-волглый пронизан мелкой рябью. Подожди еще секунду и окрепнет взор, сквозь рябь проступит ясная картина, оптический обман, как паутина, спадет… Но нет! Как замок Эльсинор нечеток мир Аида. Дождь, как крап на картах неба, дождь, как точки растра. И от того, что эта рябь нечаста, еще т
...Ещё
Привет тебе, душа моя, привет! О чем писать, когда все так неново? О том, что каждой ночью с полвторого Мне кажется, что бога больше нет? Что эта мысль прочнее, чем гранит? Что я ее как кожей ощущаю? Да, бога нет. Но также нет и рая, и ада тоже нет, а есть Аид. В Аиде третий год идут дожди. От паводка разлился полной Обью суровый Стикс. И воздух терпко-волглый пронизан мелкой рябью. Подожди еще секунду и окрепнет взор, сквозь рябь проступит ясная картина, оптический обман, как паутина, спадет… Но нет! Как замок Эльсинор нечеток мир Аида. Дождь, как крап на картах неба, дождь, как точки растра. И от того, что эта рябь нечаста, еще тоскливей и длинней стократ путь в Тартар, бесконечный, как перрон. У входа пахнет Кербер мокрой псиной, и в полумраке, словно по Неглинной, вдоль Ахерона шествует Харон. Он кашляет. Дыханье старика сбивается. И после кашля алый его платок. Он старый и усталый, но ни дожди с туманом, ни река не оборвут мучительный процесс существованья. Это будет длиться веками, что длинны, как вереницы в Аид сошедших, где седой Гадес, накручивает вновь на тонкий перст в задумчивости локон Персефоны, и все еще загадочно влюбленный в свою жену, не спит, не пьет, не ест. Сидит и равнодушный, словно бог, вдыхает сладкий запах асфоделий, уже не ненавидя. И без цели нет-нет, да и издаст неявный вздох. А наш удел – дышать не в унисон с печальным божеством в намокшей тоге. И сами мы печальны, словно боги, когда твердим «все это только сон». А те, что нас живыми нарекли, нас обрекли хранить чужую память, холодную, как в водах Леты наледь, и слышать крик «Назад! На корабли!» во снах, что так реальны, словно суть. Земную жизнь пройдя до половины, вдруг осознать – нет в мире середины, и лишь по краю наш возможен путь. Так и живем. Свои путевки в жизнь Стихами исписали, как салфетки… А письма счастья так печально редки, как дождь в Аиде… Ну, давай, держись!
-ДИАЛОГ или УКОЛ- - Доброго вечера, Хельга, пора ложиться. Да, нам не видно, но где-то встаёт Луна, где-то она освещает раздолья житниц, где-то на сельских угодьях лежит она, где-то она попадает в пустые окна, где-то заморских целует во сне княгинь… Спи, дорогая, ты с нами не одинока, к нам ни за что не сумеют пройти враги. Шприц, дорогая, ты помнишь — бывало раньше. Просто укол и не более, раз — и нет. Это полезно — ты станешь стройней и краше всех остальных, кому тоже так много лет. - Доброго вечера, Хельмут. Ты смелый мальчик. Ты бы пошёл на войну — но не созрел пока. Помнишь, родной, как солдаты штыками машут? Слово солдата — закон, а рука — крепка. Я подарю тебе саблю в отличных ножнах завтра, а нынче придётся чуть-чуть стерпеть. Это укол — всем солдатам такой положен, ты же мужчина? Герой, богатырь, медведь. Ты настоящий ариец
...Ещё
-ДИАЛОГ или УКОЛ- - Доброго вечера, Хельга, пора ложиться. Да, нам не видно, но где-то встаёт Луна, где-то она освещает раздолья житниц, где-то на сельских угодьях лежит она, где-то она попадает в пустые окна, где-то заморских целует во сне княгинь… Спи, дорогая, ты с нами не одинока, к нам ни за что не сумеют пройти враги. Шприц, дорогая, ты помнишь — бывало раньше. Просто укол и не более, раз — и нет. Это полезно — ты станешь стройней и краше всех остальных, кому тоже так много лет. - Доброго вечера, Хельмут. Ты смелый мальчик. Ты бы пошёл на войну — но не созрел пока. Помнишь, родной, как солдаты штыками машут? Слово солдата — закон, а рука — крепка. Я подарю тебе саблю в отличных ножнах завтра, а нынче придётся чуть-чуть стерпеть. Это укол — всем солдатам такой положен, ты же мужчина? Герой, богатырь, медведь. Ты настоящий ариец, совсем как папа, вовсе не больно, а если болит — держись. Всё это жизнь, мой хороший, терпи, не драпай, это солдатская, сильная, злая жизнь. - Доброго вечера, Хольда, сиди спокойно. Сладить с тобой невозможно совсем никак. Ты — как фельдмаршал, кричащий бойцам «По коням!», ты — как растущий на площади красный мак. Нет, не вертись, неприятно, никто не спорит. Просто как только ты стихнешь — и боль пройдёт. Помнишь — такую же делали всем от кори? Помнишь, ты слово запомнила — «антидот»? Помнишь — ведь не было страшно? Сиди, не прыгай. Где воспитание, девочка? Где оно? Ах, непоседа, негодница, торопыга! Всё, всё закончено, Хольда. Всё решено… Доброго вечера, Хедда, не плачь, мышонок. Ты уже взрослая девочка, так ведь, да? Слышишь за стенкой какой-то неясный шорох? Это вода, под землёю течёт вода. Да, так бывает — представь-ка себе, она вдруг потекла не снаружи, а здесь, внутри. Здесь ручеёк — не река. Он бежит быстрее, только его не увидишь — как ни крути. Что, интересно? Иди смотри. - Всё, я готова, Хельмут . Метаморфозы. Я принимаю тебя, как последний яд. Если мы больше не можем терпеть угрозы, значит, поступим сегодня на верный лад. Значит, вернёмся туда, где триас и юра, значит, последуем вновь туда. Жми на курок, распахни нам на волю двери, прочь от дворцовых интрижек, поклёпов, смут. Мы поступаем по вере, по нашей вере. Нас не простят. Но мне верится, что поймут.
-ЧИТТЕР- Intro. Помнишь, дружок, её руки, губы, взгляд её ясных глаз, помнишь, дружок: ты смотрелся глупо, будто бы в первый случилось раз, будто вы учитесь в старой школе, девочка с бантиком кружевным дарит конфеты, конечно, Коле, впрочем, они тебе не нужны. Помнишь, дружок, как слова и танцы вместе сливались на выпускном, как ты хотел вместе с ней остаться, всё остальное казалось сном, всё превращалось в мираж, в рисунок, в искорки-отблески от костра, ты в одиночку терял рассудок, чувствовал странный неясный страх. Страх перед тем, что случится позже, что вдруг изменится, что придёт, мир покрывался гусиной кожей, мир превращался в систему нот. 1. Счастье? Хотели — ну, получите, вот вам, пожалуйста, на развес, к жизни коды подбирает читер, ты же заходишь, как просто guest. «
...Ещё
-ЧИТТЕР- Intro. Помнишь, дружок, её руки, губы, взгляд её ясных глаз, помнишь, дружок: ты смотрелся глупо, будто бы в первый случилось раз, будто вы учитесь в старой школе, девочка с бантиком кружевным дарит конфеты, конечно, Коле, впрочем, они тебе не нужны. Помнишь, дружок, как слова и танцы вместе сливались на выпускном, как ты хотел вместе с ней остаться, всё остальное казалось сном, всё превращалось в мираж, в рисунок, в искорки-отблески от костра, ты в одиночку терял рассудок, чувствовал странный неясный страх. Страх перед тем, что случится позже, что вдруг изменится, что придёт, мир покрывался гусиной кожей, мир превращался в систему нот. 1. Счастье? Хотели — ну, получите, вот вам, пожалуйста, на развес, к жизни коды подбирает читер, ты же заходишь, как просто guest. «Life-is-fantastic» — пиши в консоли, всё превратится в цветной мираж, если напишешь «my-world-is-solid», будешь всесилен, как отче наш; «I-wanna-women»: все бабы — дуры, лягут, конечно, перед тобой; стань безусловной звездой культуры, милый, смешной и наивный бой. Глупости, знаешь, коды доступны тем, кто сумеет их потребить. Тот, кто её поцелует в губы, лучше тебя: так тому и быть. Больше она о тебе не вспомнит, вряд ли, ты должен понять, дружок. Это неважно. Трусит твой пони. Знать бы, что с нею всё хорошо. 2. Вот, предположим, она взлетает и улетает за океан, трубка — молчит, ICQ — пустая, ты одинок, нелюдим и пьян. Там — дискотеки, кино, Манхэттен, люди торопятся, как всегда, люди в соломенных летних хэтах, тучные радостные стада. Каждый второй поглощает чипсы, каждый второй кока-колу пьёт, если же что-нибудь здесь случится, их президент всех плохих убьёт. Девушка купит себе машину, снимет квартиру на number-street, девушка тонет в тисках режима, раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три. Время, естественно, всё стирает, и расстояние — боже мой — если раздастся звонок из рая, вряд ли он будет звонком домой. Это ошибка, случайный номер, тоже начало на пять-пять-пять, Богу спасибо — никто не помер, можно опять продолжать гулять. «Give-me-my-money» — богатым будешь, «leave-me-alone» — убить их всех, можно частично: «fuck-off-all-judish», код набери, закрепи успех. Ночь наступает (там — день, конечно, впрочем, там тоже бывает ночь), это не связь, а другое нечто, лучше любых электронных почт. Мир перестал быть простым и кротким, мир не удержишь теперь в горсти, ты на экране целуешь фотку, реальную женщину упустив. Если не так, извини опять же, я ошибаюсь, бывает, да. Только вот думать-то надо раньше. Даже не спрашивай ты когда;
3. Пусть и такая, не так как раньше, бледная, грустная, без бровей, это неважно, неважно, мальчик, всё же она может быть твоей. Если же выкарабкается (боже! Пусть так и будет, тебя молю!), кто ей помимо тебя поможет, если услышит: «...люблю, люблю...» «Let-her-be-happy» — ты пишешь (правда, думаешь, лучше бы умерла, если не я, так вперёд — до ада), может сработает, вот дела. «Healthy-and-wealthy», как в поговорке, в сказке для глупеньких англичан. Coda. Эти решения, не иначе, шанс оставляют, лазейку, ход, шанс отхватить свой кусок удачи, пулю, летящую в молоко. Ну, разведётся, домой вернётся, встретит тебя у твоей пивной, снова в глазах заиграет солнце, взгляд ослепительно озорной. Ну, возвратится из всех Америк, Турций, Германий, Панам, Канад, снова сумеет в тебя поверить, может быть, выпьет с тобой вина. Ну, станет снова лихой, здоровой, бросит бояться, молчать, болеть, станет блистательной, темн
...Ещё
3. Пусть и такая, не так как раньше, бледная, грустная, без бровей, это неважно, неважно, мальчик, всё же она может быть твоей. Если же выкарабкается (боже! Пусть так и будет, тебя молю!), кто ей помимо тебя поможет, если услышит: «...люблю, люблю...» «Let-her-be-happy» — ты пишешь (правда, думаешь, лучше бы умерла, если не я, так вперёд — до ада), может сработает, вот дела. «Healthy-and-wealthy», как в поговорке, в сказке для глупеньких англичан. Coda. Эти решения, не иначе, шанс оставляют, лазейку, ход, шанс отхватить свой кусок удачи, пулю, летящую в молоко. Ну, разведётся, домой вернётся, встретит тебя у твоей пивной, снова в глазах заиграет солнце, взгляд ослепительно озорной. Ну, возвратится из всех Америк, Турций, Германий, Панам, Канад, снова сумеет в тебя поверить, может быть, выпьет с тобой вина. Ну, станет снова лихой, здоровой, бросит бояться, молчать, болеть, станет блистательной, темнобровой, пряник возьмёт, позабудет плеть. Раны посыпь напоследок солью: хватит у жизни качать права. «She’ll-be-forever» — слова в консоли. Главное то, что она твоя.
Ты помнишь меня, когда мне было девятнадцать. Некруглое, неделящееся число. Тогда я умела божественно улыбаться, мужчин отправляя в утиль, на погост, на слом. И в каждом моем движении торопливом, кокетливом, безупречном, как ровный круг. Читалась Эрато, Терпсихора, Клио и прочие музы, вступающие в игру. Я выросла, стала умней, серьезней, выше, хотя за душой по прежнему пустота. Давно не гуляю по мокрым, холодным крышам и бросила жить по принципу "от винта!". Сейчас ты живешь, растишь животик, меняешь работу, полвека ушло в "трубу". Все также рассказываешь анекдоты, начальство видишь в белом большом гробу. Но, изредка, раз в полгода, а может реже (я вижу на разных "обложках"
- текут года. Как страх крадется к тебе неспешно, он остается с тобой всегда. Когда-нибудь все мы взойдем на ладью Харона, безликого и бессрочного старика. Дадим ему драхму. Не более. Драхму ровно, загробную взятку, последний земной откат. И будет неважно...Ещё
Ты помнишь меня, когда мне было девятнадцать. Некруглое, неделящееся число. Тогда я умела божественно улыбаться, мужчин отправляя в утиль, на погост, на слом. И в каждом моем движении торопливом, кокетливом, безупречном, как ровный круг. Читалась Эрато, Терпсихора, Клио и прочие музы, вступающие в игру. Я выросла, стала умней, серьезней, выше, хотя за душой по прежнему пустота. Давно не гуляю по мокрым, холодным крышам и бросила жить по принципу "от винта!". Сейчас ты живешь, растишь животик, меняешь работу, полвека ушло в "трубу". Все также рассказываешь анекдоты, начальство видишь в белом большом гробу. Но, изредка, раз в полгода, а может реже (я вижу на разных "обложках"
- текут года. Как страх крадется к тебе неспешно, он остается с тобой всегда. Когда-нибудь все мы взойдем на ладью Харона, безликого и бессрочного старика. Дадим ему драхму. Не более. Драхму ровно, загробную взятку, последний земной откат. И будет неважно, какую там жизнь прожили и будет свободна пустая твоя душа. Беги, если можешь. Сбежать не выйдет. Я слышу твоё:" божественно хороша".
-ПИСЬМО- Пыталась начать письмо - не получается, разучилась, верно. Цветы в голове, лирика, чашка чая, сад с петуниями и лилиями, и картина городка Палермо. Солнечный, просто прелестнейший городок, как на картинах, ну, например, Брюллова. Ладно, сейчас вот подожду чуток, сяду за монитор, попытаюсь снова. Попытаюсь собрать в слова эти тридцать три нескладываемые, разношёрстные эти буквы; возможно, разгорится. Строка не ложится к строке, строфа — к строфе. Куда уж тут, мешает проверка орфо, она подчёркивает твоё имя, мол, это «фе», не годится, не вписывается в те же строфы, не нравится, не идёт, ни черта не идёт, зарплата не нравится, работа не жжёт ни разу, по телевизору — очередной идиот вещает про ди-джеев и море Красное. Чёрт, я опять пишу какую-то чушь. А хотела письмо — и чтобы в нём точно были палатки, костры, небо, поезд «чух-чух», машины, поднимаю
...Ещё
-ПИСЬМО- Пыталась начать письмо - не получается, разучилась, верно. Цветы в голове, лирика, чашка чая, сад с петуниями и лилиями, и картина городка Палермо. Солнечный, просто прелестнейший городок, как на картинах, ну, например, Брюллова. Ладно, сейчас вот подожду чуток, сяду за монитор, попытаюсь снова. Попытаюсь собрать в слова эти тридцать три нескладываемые, разношёрстные эти буквы; возможно, разгорится. Строка не ложится к строке, строфа — к строфе. Куда уж тут, мешает проверка орфо, она подчёркивает твоё имя, мол, это «фе», не годится, не вписывается в те же строфы, не нравится, не идёт, ни черта не идёт, зарплата не нравится, работа не жжёт ни разу, по телевизору — очередной идиот вещает про ди-джеев и море Красное. Чёрт, я опять пишу какую-то чушь. А хотела письмо — и чтобы в нём точно были палатки, костры, небо, поезд «чух-чух», машины, поднимающие тучи пыли, чтобы в нём были песни с разнообразных сцен, звуки гитары, тамтама, скрипки и безмятежья, и, конечно, слова «люблю» в самом конце, чуть ниже подписи, красным стержнем. Всё, postscriptum. В жизни случился люфт. Начинает болтать — опрокинулась чашка с чаем. Я, наверное, всё же очень тебя люблю, раз прощаю тебе, что ты мне не отвечаешь.
Вот в чем дело, мой друг, мы давно разучились читать, Но искусство письма, к сожаленью, забыть не успели За две тысячи лет от рожденья Иисуса Христа, Или, может быть, больше. Заброшенный в прошлое пеленг. Что тебе до того? Ведь граниту как ни говори, Не услышит ни слова и вряд ли хоть что-то ответит На дурацкий вопрос. И придётся залезть в словари, Чтобы в строфах найти зашифрованный миг тьмы и света. Что еще говорить? Тебе стала страна предпоследним приютом на трудном пути к той Валгалле, Где читают друг другу стихи, где царит белизна, Где никто никого не убьёт и где вовсе нет стали. Я прощаюсь с тобой через годы. Когда-нибудь мы Вновь столкнёмся в том мире, куда мне пока слишком рано. Ты живее других, ты бежал из житейской тюрьмы, Миновав все посты облачённой в халаты о
...Ещё
Вот в чем дело, мой друг, мы давно разучились читать, Но искусство письма, к сожаленью, забыть не успели За две тысячи лет от рожденья Иисуса Христа, Или, может быть, больше. Заброшенный в прошлое пеленг. Что тебе до того? Ведь граниту как ни говори, Не услышит ни слова и вряд ли хоть что-то ответит На дурацкий вопрос. И придётся залезть в словари, Чтобы в строфах найти зашифрованный миг тьмы и света. Что еще говорить? Тебе стала страна предпоследним приютом на трудном пути к той Валгалле, Где читают друг другу стихи, где царит белизна, Где никто никого не убьёт и где вовсе нет стали. Я прощаюсь с тобой через годы. Когда-нибудь мы Вновь столкнёмся в том мире, куда мне пока слишком рано. Ты живее других, ты бежал из житейской тюрьмы, Миновав все посты облачённой в халаты охраны.
Я в зеркале - призывно хороша... Лицо усталой женщины - без грима. Без лореаль, максфактор, ив роша, Я - гений местечкового экстрима - как продержаться сутки без еды - не потому, что нет, а так... забыла - нет времени, и не до ерунды, Откуда только прибывает сила? А фиг её... И, знаешь, каждый день, я убеждаюсь в том, что невозможно - мне, в сущности, всё правильное - лень, Зато не лень - чудить в канатоходстве. Успехи - все в науке "я сама". Вчера вот починила вентилятор... Зачем - неясно, ведь почти зима, но поздно кулаками - "стоп" и "снято". Я в зеркале - простушка, как и есть. И истеричка (да, порой бываю). Но быть собой - сомнительная честь, ну кто б меня любил, когда такая? Когда ни мысли умной в голове, а всё - дела, и редкий сбой в программе... <s sby4c00
...Ещё
Я в зеркале - призывно хороша... Лицо усталой женщины - без грима. Без лореаль, максфактор, ив роша, Я - гений местечкового экстрима - как продержаться сутки без еды - не потому, что нет, а так... забыла - нет времени, и не до ерунды, Откуда только прибывает сила? А фиг её... И, знаешь, каждый день, я убеждаюсь в том, что невозможно - мне, в сущности, всё правильное - лень, Зато не лень - чудить в канатоходстве. Успехи - все в науке "я сама". Вчера вот починила вентилятор... Зачем - неясно, ведь почти зима, но поздно кулаками - "стоп" и "снято". Я в зеркале - простушка, как и есть. И истеричка (да, порой бываю). Но быть собой - сомнительная честь, ну кто б меня любил, когда такая? Когда ни мысли умной в голове, а всё - дела, и редкий сбой в программе... Всё реже уличают в колдовстве. Всё чаще ностальгирую по маме. И почему-то, знаешь, до сих пор - надеюсь на "а вдруг случится чудо", Но чудо игнорирует в упор - а я живу, люблю и бью посуду... Последнее - нечасто, сознаюсь. А впрочем, и второе - под вопросом. И то, что между ними есть союз - нечаянно поставила, так просто. И, знаешь, счастье, в общем-то - внутри. Капризное, оно в твоих мыслишках. И как ты ежедневно не гори, не прибывает счастье к тем, кто слишком - устал непонят зол на всех и вся стремится к власти недоволен богом. Как ни крути, но гордое "стезя" немножечко отлично от "дорога"... А впрочем... философию - к нулю. Ложусь-ка спать (для кожи сон - спасенье). Спокойной ночи. Я тебя люблю.
Пакую себя в пальто, наливаю сок, пятнадцатиградусный, аж занавеска зябнет. Опять невозможный подъем. И болит висок. И хочется лечь обратно, но нет, не катит. Вот вроде прошло рождество, а такой вертеп, Мария, младенец в обшарпанной колеснице, и вот - просыпаются бабочки в животе, потом просыпаются веки, потом ресницы. Потом просыпаются люди на полпути, бессмысленно нежным взглядом глядят наружу, мы будем вместе качаться, потом идти, смотреть друг на друга ясно и безоружно. Я буду тебе писать. И ты не сердись, сжигай сообщения, если нельзя прибить их. Ведь тот, который на правом плече сидит, считает, что именно он и есть истребитель. А ты низачем, ты взлетная полоса, взлетать без тебя - воистину, было б проще, пакуешь себя в пальто, принимаешь сан: кофейный тугой переулок, пустая площадь, В безусых и снулых рыбах густая сеть, звенит чешуя: вы выходите? я нескоро, Диспетчер твердит, что нам невозможно сесть, но где тут сидеть, час-пик, золотой осколок, не с...ЕщёПакую себя в пальто, наливаю сок, пятнадцатиградусный, аж занавеска зябнет. Опять невозможный подъем. И болит висок. И хочется лечь обратно, но нет, не катит. Вот вроде прошло рождество, а такой вертеп, Мария, младенец в обшарпанной колеснице, и вот - просыпаются бабочки в животе, потом просыпаются веки, потом ресницы. Потом просыпаются люди на полпути, бессмысленно нежным взглядом глядят наружу, мы будем вместе качаться, потом идти, смотреть друг на друга ясно и безоружно. Я буду тебе писать. И ты не сердись, сжигай сообщения, если нельзя прибить их. Ведь тот, который на правом плече сидит, считает, что именно он и есть истребитель. А ты низачем, ты взлетная полоса, взлетать без тебя - воистину, было б проще, пакуешь себя в пальто, принимаешь сан: кофейный тугой переулок, пустая площадь, В безусых и снулых рыбах густая сеть, звенит чешуя: вы выходите? я нескоро, Диспетчер твердит, что нам невозможно сесть, но где тут сидеть, час-пик, золотой осколок, не стоит садиться, поскольку пора вставать "Мне маленький кофе. Хорошего дня. Вам также". Вам так же хорошего солнца, и вам, и вам, и тех предрешений, что нынче судьба покажет, А мне - мне осталось лишь падать ниц, от улиц бессчетных идти до работы И знать, как больно безумное солнце коснется твоих ресниц взвихрит фотографии девочек на обоях. Поймает в стакане льдинки. Среди теней, похожих на нас, потянешься в свете белом. И может быть, вспомнишь немножечко обо мне, скорее, не вспомнишь, но, впрочем, я о тебе ли, Скорее я тут о технике изнутри, Горят пулемётные ленты и ветер лёг так, Что гусеницы на танках, смотри, смотри Уже превратились в звенящие самолёты.
-ПИСЬМА ИЗ СТЕПИ или ОГОНЬ- Мельница. Мимо ходят овцы, степь полна полыни, а отчет, как видишь, скомкан, как стихи, очень мало спорим, дождь никак не хлынет, днем во двор не выйдешь, вечера тихи. Всё же я стараюсь, порчу лист словами, здесь играют козы кизяком в хоккей. Далеко до рая, я сейчас не с вами, но плевать на прозу, всё у всех о'кей. Мне бы сумрак спален, мне бы чашку чаю, быт мой недискретен, зной, свекла, морква. Вы меня достали, я по вам скучаю, мне б в лихой карете и скорее к вам. В голове несутся вскачь обрывки мыслей, то ль узнать погоду, то ли спать залечь...Лошади пасутся, поят нас кумысом и гора по ходу всё спадает с плеч. Говорю невнятно, под ногами глина, где-то в мире внешнем небо цвета "...Ещё-ПИСЬМА ИЗ СТЕПИ или ОГОНЬ- Мельница. Мимо ходят овцы, степь полна полыни, а отчет, как видишь, скомкан, как стихи, очень мало спорим, дождь никак не хлынет, днем во двор не выйдешь, вечера тихи. Всё же я стараюсь, порчу лист словами, здесь играют козы кизяком в хоккей. Далеко до рая, я сейчас не с вами, но плевать на прозу, всё у всех о'кей. Мне бы сумрак спален, мне бы чашку чаю, быт мой недискретен, зной, свекла, морква. Вы меня достали, я по вам скучаю, мне б в лихой карете и скорее к вам. В голове несутся вскачь обрывки мыслей, то ль узнать погоду, то ли спать залечь...Лошади пасутся, поят нас кумысом и гора по ходу всё спадает с плеч. Говорю невнятно, под ногами глина, где-то в мире внешнем небо цвета "блю", Всё почти понятно, клин разбился клином, и еще, конечно, я тебя люблю. Ну, приём, как слышно? Всем вокруг поклоны, слишком откровенно ветер по лицу. Дождь у вас по крышам, пожелтели клены, и письмо, наверно, подошло к концу. Не грустите слишком, ешьте ананасы, за моё здоровье пейте что-нибудь. Ничего не слышно, а у нас, ты знаешь... впрочем, малой кровью. Марку не забудь.
-НЕОТПРАВЛЕННОЕ ПИСЬМО- Здравствуй, милый. Какая сейчас погода? Пахнет воздух лекарством и пылью забытых дорог. Много дней, может зим утекло с тех пор, но... мне сейчас и не вспомнить, чего ты тогда не смог. Нам свинцовые тучи роняют снежинок стаю, вереницей кочующих птиц улетают года. Ты прости мне, хороший. Я, право, не знаю отчего терпкий привкус застыл на губах. Посмотри в облака, сколько в них минералки, сколько капель небесных скопилось в дожде, Я держу тебя за руку, здорово, правда? Из созвездия "Ковш" льется струйкой елей. Ярко - синие брызги разносят прохладу, застывает узор на замерзшем и хрупком стекле Кто бывал на краю, ценность каждого мига познает, возвращаясь к истокам. Я сейчас говорю о тебе. Нитью сшить горизонт, понимаешь, способе...Ещё -НЕОТПРАВЛЕННОЕ ПИСЬМО- Здравствуй, милый. Какая сейчас погода? Пахнет воздух лекарством и пылью забытых дорог. Много дней, может зим утекло с тех пор, но... мне сейчас и не вспомнить, чего ты тогда не смог. Нам свинцовые тучи роняют снежинок стаю, вереницей кочующих птиц улетают года. Ты прости мне, хороший. Я, право, не знаю отчего терпкий привкус застыл на губах. Посмотри в облака, сколько в них минералки, сколько капель небесных скопилось в дожде, Я держу тебя за руку, здорово, правда? Из созвездия "Ковш" льется струйкой елей. Ярко - синие брызги разносят прохладу, застывает узор на замерзшем и хрупком стекле Кто бывал на краю, ценность каждого мига познает, возвращаясь к истокам. Я сейчас говорю о тебе. Нитью сшить горизонт, понимаешь, способен не каждый. Это - время потерь и находок. Время ветров. Я пишу на салфетке, обрывке бумажном, а в висках молоточком пульсирует кровь. Водяная роса потревожит ресницы. Это мелочи, блажь и, конечно, пустяк. Солнце кружит по небу в своей колеснице, отражаясь в зрачках, как в кривых зеркалах. Береги себя, слышишь. И больше не нужно... ни речей, ни попыток уйти от себя. Ворожу, заплетаю узорами кружев... каждый вздох, каждый выдох и росчерк пера. -ИриNа-
-НЕОТПРАВЛЕННОЕ ПИСЬМО 2- Я пишу тебе в ночь из пучины усталых грёз; знаешь, если бы знать – то и день бы покрыть строкою, но во мне тишина ежедневная в полный рост возвышается в небо, в котором легко парю я. Да и что это – «я»? Вопрос, бесконечно больной: поскребётся в душе, утихнет, но когда-нибудь – голос поднимет, уже всерьёз, и ответить не хватит тогда ни ума, ни жизни… Я пишу тебе ночью, двойник мой - зеркальный страж, как сновидеца духу, который верит, будто всё это – правда (хотя бы – одна из правд); даже если не верит – не спорит, по крайней мере… Ну а проще – живёт (существует, томится – как назовёшь эту яхту, с такою и в мире тонешь в океане судьбы; ну а если судьба легка – начинаешь кач...Ещё -НЕОТПРАВЛЕННОЕ ПИСЬМО 2- Я пишу тебе в ночь из пучины усталых грёз; знаешь, если бы знать – то и день бы покрыть строкою, но во мне тишина ежедневная в полный рост возвышается в небо, в котором легко парю я. Да и что это – «я»? Вопрос, бесконечно больной: поскребётся в душе, утихнет, но когда-нибудь – голос поднимет, уже всерьёз, и ответить не хватит тогда ни ума, ни жизни… Я пишу тебе ночью, двойник мой - зеркальный страж, как сновидеца духу, который верит, будто всё это – правда (хотя бы – одна из правд); даже если не верит – не спорит, по крайней мере… Ну а проще – живёт (существует, томится – как назовёшь эту яхту, с такою и в мире тонешь в океане судьбы; ну а если судьба легка – начинаешь качаться на тёплой её ладони)… Я пишу тебе ночью, когда не на страже – страх, и врата меж тобою и мною – врата, не стены… Но, очнувшись, ты вновь не читаешь меня с утра как тебя не читают иные, дневные тени… Только я не в обиде: моё ремесло – мираж, и тома мои полнят не слов золотые струи – только реки иллюзий, обманчивая игра откровений, сомнений, желаний - и прочей сбруи для свободного духа… А, впрочем, свобода – спит даже глубже, чем ты или я (или кто-то свыше) как увидишь её – затаись и в себе молчи, словно та, кто рождает слова, ненадолго вышла…
Здравствуй, Берлин! У нас акварель дождей Рисует на окнах то ангелов, то динозавров. Я их пригласила б за стол, разделить мой завтрак, Но только апатия - киллер любых идей. Знаешь, Берлин, мне кажется, что тоска На ощупь бывает болезненна и колюча... Она так легко к душе подбирает ключик. А ты ее дверь замучаешься искать. И будешь бродить по сумрачным лабиринтам, В которые Грэй тебя не придет спасать. И слушать, как плачут другие Которые верили в Алые Паруса. Примерив однажды, как платье, мечту Ассоль, Детали ее к себе подогнав по крою, Они продолжают искать своего героя, Но только не станут ни тыква и ни фасоль Красивой каретой и Алыми Парусами, В счастливые дали их
...Ещё
Здравствуй, Берлин! У нас акварель дождей Рисует на окнах то ангелов, то динозавров. Я их пригласила б за стол, разделить мой завтрак, Но только апатия - киллер любых идей. Знаешь, Берлин, мне кажется, что тоска На ощупь бывает болезненна и колюча... Она так легко к душе подбирает ключик. А ты ее дверь замучаешься искать. И будешь бродить по сумрачным лабиринтам, В которые Грэй тебя не придет спасать. И слушать, как плачут другие Которые верили в Алые Паруса. Примерив однажды, как платье, мечту Ассоль, Детали ее к себе подогнав по крою, Они продолжают искать своего героя, Но только не станут ни тыква и ни фасоль Красивой каретой и Алыми Парусами, В счастливые дали их увозя легко... Я помню девиз, что " счастье мы строим сами". Но знаешь, Берлин, я каменщик никакой... Свободный художник, я спец по воздушным замкам. Я их наполняю то солнцем, то синевой... Мое заполярье, как Ноев Ковчег, уплывает в завтра Под сильным дождем... Привет тебе из него!
Я тебя научу рычать на того, кто ворует свет, – да не гаснет твоя свеча в липком сумраке зим и лет! Я тебя научу стоять непокорным семи ветрам, и мечтать тишиной, мечтать, прямо в сердце построив храм Я тебя научу любить, как никто . . . как никто другой . . . а иначе порвётся нить между будущим и тобой. А ещё научу прощать даже тех, кто потом убьёт . . . Пожалей их, – у палача вместо космоса эшафот. Я тебя научу тому, чем ты раньше владеть не мог : обнаружив в себе войну, выставлять её за порог
...Ещё
Я тебя научу рычать на того, кто ворует свет, – да не гаснет твоя свеча в липком сумраке зим и лет! Я тебя научу стоять непокорным семи ветрам, и мечтать тишиной, мечтать, прямо в сердце построив храм Я тебя научу любить, как никто . . . как никто другой . . . а иначе порвётся нить между будущим и тобой. А ещё научу прощать даже тех, кто потом убьёт . . . Пожалей их, – у палача вместо космоса эшафот. Я тебя научу тому, чем ты раньше владеть не мог : обнаружив в себе войну, выставлять её за порог. Я тебя научу Словам вырывающим из трущоб . . . Я приснюсь тебе, чтобы нам полетать над Землёй ещё . . .
-ПИСЬМО- Двадцать первый не в радость, когда есть двадцатый век. Он не кончился – просто на время ушёл, как снег по весне. Но остался в обломках гитарных дек; в рваных джинсах; альбомах Led Zeppelin; книгах; снах; в декадентских стихах, обещающих дело швах; и, конечно, в любви сумасшедшей. Увы и ах… "Я опять за своё… Ведь зарёкся писать – и вот с методичным упорством маньяка который год я пишу и надеюсь, что мой адресат прочтёт эти письма, которые я не отправлю, не потому, что сказала ты - нужно учиться мне закрывать двери в прошлое… Там же пролом в стене!!" <s sby4c003300...Ещё -ПИСЬМО- Двадцать первый не в радость, когда есть двадцатый век. Он не кончился – просто на время ушёл, как снег по весне. Но остался в обломках гитарных дек; в рваных джинсах; альбомах Led Zeppelin; книгах; снах; в декадентских стихах, обещающих дело швах; и, конечно, в любви сумасшедшей. Увы и ах… "Я опять за своё… Ведь зарёкся писать – и вот с методичным упорством маньяка который год я пишу и надеюсь, что мой адресат прочтёт эти письма, которые я не отправлю, не потому, что сказала ты - нужно учиться мне закрывать двери в прошлое… Там же пролом в стене!!" -…что любовь как война - всем известно. Мой лучший блиц был паршиво разыгран. Огонь из твоих бойниц категорией времени лучше любых границ защитил бастионы на десять безумных лет… Ну и чёрт с ним, проехали. Этот нескладный бред – безуспешные поиски кошки, которой нет… "Говорят, кто умеет терпеть, тот имеет всё. Я терплю… Ну и пусть в межреберье опять сосёт, я лежу на диване со старым своим Басё, познаю бытие, как бердяевский имярек, но тебя не кляну, а кляну лишь двадцатый век, и Свободу, и Творчество, Личность и серый снег." -…я не та, к сожалению. Только и ты не тот, грешный мир перевёрнут, и бедные три кита утомлёнными машут хвостами совсем не в такт метроному вселенских часов. И на этот раз черепаховый панцирь уж точно накроет нас, как огромный, уверенный в действиях медный таз…
-ОТКРОВЕНИЯ. Блиц. Часть 1- 1 "...мой Бог… я не в силах уже дышать… и последний глоток с каждым мигом бесследно тает… под кровавым распятием тела – моя душа… это крик оборвавшейся сути… это взятый волной «Титаник»… это край… за который так долго шел в беспросветной ночи скиталец… это омут бездонной сини… это электрошок из которого выход – смертельный прощальный танец на помост алтаря… под острый блеснувший нож… это песня безмолвия, вскрытая вместе с горлом… это вечная сказка любви… это дрожь бездыханного тела в зловещих клещах агоний… это боль…...Ещё -ОТКРОВЕНИЯ. Блиц. Часть 1- 1 "...мой Бог… я не в силах уже дышать… и последний глоток с каждым мигом бесследно тает… под кровавым распятием тела – моя душа… это крик оборвавшейся сути… это взятый волной «Титаник»… это край… за который так долго шел в беспросветной ночи скиталец… это омут бездонной сини… это электрошок из которого выход – смертельный прощальный танец на помост алтаря… под острый блеснувший нож… это песня безмолвия, вскрытая вместе с горлом… это вечная сказка любви… это дрожь бездыханного тела в зловещих клещах агоний… это боль… это дикая сердца боль на земном рубеже от развергшегося блаженства… это проклятый рай, изгоняющий нас с тобой ради тысяч и тысяч еще не рожденных женщин… по которым не сможет нещадно сочиться яд выжигающий плоть, до незримых истоков ада… …я бы вытравил душу… да, поздно… …она твоя… можешь выбросить… можешь лелеять взглядом пригвоздив над кроватью, как праздничный балдахин, раскаленные иглы, играясь, вонзив под ноготь… она будет с улыбкой читать для тебя стихи и покорной рабыней вылизывать блажь и похоть… она сто первый раз – не колеблясь, сорвется вниз ради самой святой… примет пытки и жизнь положит……мой истерзанный ангел… …мой крест… …мой сладчайший приз… …я ведь просто люблю тебя… …слышишь… …люблю тебя… …Боже…" 2. "…все случилось само – /кто не верит – их просто, жаль, тех, страшащихся края и дышащих льдом на ладан/…ты давно заступила – и лютый в ветрах февраль ни за что не развеет полуденных звездопадов в захмелевшей апрелем, взрывающей мозг душе, прорастающей намертво вместо клыков и бивней… и нежнейшей пушинкой твой кремень лежит уже на ладони роднее, чем сотни балийских ливней, и сжигающей слаще, чем тысячи тысяч лав до подкожных глубин опостылевшего вулкана… /можешь врать всем, что хочешь… признайся себе – я прав…/ даже если придется зализывать после раны, я не думая вырву и брошу к ногам язык… он, по сути, не нужен – ты сердце мое услышишь… даже если добавишь заточек, стилетов, пик – все приму как настойку из вызревших пьяных вишен и вовек не ослаблю объятий обмякших лап, наше счастье хранящих… в неравной смертельной схватке…твой плененный калиф, твой послушник, твой вечный раб до последних царапин… /ножом/ под крыло лопатки…";
-ОТКРОВЕНИЯ. Блиц. Часть 2- …Господи… все настолько невыносимо, что, кажется, плавят мозг, заливая кипящую лаву во вскрытый череп… и вонзенные жала отравленных ядом ос выжигают последние, капля за каплей, силы устоять перед слабостью… сдаться на суд небес…………………… /где кровавую мантию нагло примерил бес/ и могильщики – слуги сомнений – черви уже ждут… потирая щупальца… – свежих ран, отозвавшись дрожащим эхом на стон невольно. так надрывно… и жутким криком: – пора… пора… в душной камере склепа для заживо погребенных… это адово лежбище – только не то совсем, где пытают огнем и сдирают кусками...Ещё-ОТКРОВЕНИЯ. Блиц. Часть 2- …Господи… все настолько невыносимо, что, кажется, плавят мозг, заливая кипящую лаву во вскрытый череп… и вонзенные жала отравленных ядом ос выжигают последние, капля за каплей, силы устоять перед слабостью… сдаться на суд небес…………………… /где кровавую мантию нагло примерил бес/ и могильщики – слуги сомнений – черви уже ждут… потирая щупальца… – свежих ран, отозвавшись дрожащим эхом на стон невольно. так надрывно… и жутким криком: – пора… пора… в душной камере склепа для заживо погребенных… это адово лежбище – только не то совсем, где пытают огнем и сдирают кусками кожу… здесь не детские игры… /для избранных – не для всех/, когда жизнь в этой ставке не более чем ничтожна… словно листик… оборванный ветром вдруг над раскрытою пастью блеснувших клыков гиенны… и душа балансируя, свой замыкает круг – в кровостоке ножа… так неистово теша вены… это сладость молитвы – прощальный порыв ради капельки света для самой святой из грешниц, от сгоревшего сердца… и право его дарить не назначено свыше – на самом пороге в вечность… …ты прости… и прошу – пусть не будет слез… ты запаян в меня и останешься неразделимо в каждом скрипе калитки… в рассветах… в сияньях звезд… в белоснежных бутонах слезой окропленных лилий… в лепестках орхидей, различимых едва-едва… сквозь молочность туманов, похитивших все, чем дышишь… …и чарующим шепотом в памяти лишь слова: – я с тобой где-то рядом … ты слышишь… – … слышишь…
Я каждый день сочиняю письма, словно наброски ненужных драм. Сделать кораблик, пустить бы с пирса: пусть выплывает назло ветрам. Бросив машину, уйти от трассы, чтобы лишь лютики да роса. Что там в начало выносят? Здравствуй, мой "неотзывчивый" адресат.
Трудно, пожалуй, жить в голоцене: уйма эпох барахлом в утиль. Тщусь отыскать хоть какую ценность, но не могу ничего найти. К предназначенью - стихи калякать - вкус был утерян с недавних пор. Он? Для меня он уже не якорь - сил не хватило сдержать напор. Утро сегодня в угаре мутном тени рисует куском угля. Мне примерещилось почему-то, будто у смерти - кошачий взгляд. Всем недомолвкам и сумасбродствам жирной чертой подведёт итог. Можно бахвалиться и бороться, но от нее не сбежит никто. В мире так мало судьбой довольных - взять бы всё сразу и на века. Вновь терпеливо сметает дворник жизнь в бесполезных черновиках. Сл
...Ещё
Я каждый день сочиняю письма, словно наброски ненужных драм. Сделать кораблик, пустить бы с пирса: пусть выплывает назло ветрам. Бросив машину, уйти от трассы, чтобы лишь лютики да роса. Что там в начало выносят? Здравствуй, мой "неотзывчивый" адресат.
Трудно, пожалуй, жить в голоцене: уйма эпох барахлом в утиль. Тщусь отыскать хоть какую ценность, но не могу ничего найти. К предназначенью - стихи калякать - вкус был утерян с недавних пор. Он? Для меня он уже не якорь - сил не хватило сдержать напор. Утро сегодня в угаре мутном тени рисует куском угля. Мне примерещилось почему-то, будто у смерти - кошачий взгляд. Всем недомолвкам и сумасбродствам жирной чертой подведёт итог. Можно бахвалиться и бороться, но от нее не сбежит никто. В мире так мало судьбой довольных - взять бы всё сразу и на века. Вновь терпеливо сметает дворник жизнь в бесполезных черновиках. Слушать в ночи увертюру Intro лучше, чем слышать финальный залп. Где-то есть выход из Лабиринта, но Минотавру туда нельзя. Ад не получится спутать с раем. Хочешь, листов путевых тетрадь? Жаль ведь не то, что сейчас теряю. Жаль, больше нечего мне терять. По ощущеньям, в обед лет триста - так коротит оголённый нерв. Снова в остатке тоска и пристань... Ну а надежда? Надежды нет. На эволюции гриф "закрыто": в недоумении ждёт примат. Вместо сетей притащу корыто, рыбку попробую им поймать. В воздухе дым от костра и горечь, старый маршрут истопчу до дыр: осенью лакомиться иргою в старенький сад прилетят дрозды. Полузаброшенный полустанок - глупо со скорых налог взимать. Господи Боже, как это странно: в городе - лето, в душе - зима. Осень букеты приносит с поля, первыми льдинами бьёт о борт. Я постоянно с собою спорю, только мне кажется, что с тобой. С раннего утра до поздней ночи... Всё. Не подставься судьбе под пресс, чтобы целее был позвоночник. Точку поставлю в конце. П.С. Где-то, нарушив закон природы, в самом разгаре лишь первый тайм. Двери открою поочерёдно: может быть, лето пригрелось там? Всё, что приснилось, сберечь бы в тайне: истина в пятку впилась гюрзой. Девочка с праздничными бантами греет дыханьем зимы узор. Холодно, улицы замело так, что не проехать - кругом метель... Вышел нескладным тот самолетик, даже до липы не долетел... Ветер, бумага? Плевать, вина чья. Выбор убогий: рога и нимб. Может, закончится всё иначе? Может, получится изменить? Город спокоен - снегов порошу шины прошили двойной строкой. Той, что осталась в далеком прошлом, не пожелаю судьбы такой. Время теням по бульварам шастать, шум за окном постепенно смолк. Девочка верит: стихи есть счастье... Рядом невскрытым лежит письмо. Почерком мелким ещё приписка: Будут талант, мастерство и стиль, если приемлема степень риска. Это как золото мыть на приисках: труд, безнадежность и боль. Прости.
Комментарии 35
Извини за стиль и за мой покосый,
как забор в селе захолустном, почерк. Я могу ответить на все вопросы только ты едва ли теперь захочешь
что-то слушать. Запах сырой извёстки
Отдает дешёвой зубною пастой. Мы опять застряли на перекрестке
не дорог, но судеб различных. Здравствуй Этот город соткан из поликлиник,
магазинов, прачечных, метростроев,
и когда в разорванном птичьем клине
узнаешь рисунок своих обоев,
то проходишь мимо без интереса,
будто держишь путь из приемной в кухню
Если небо рухнет на эту местность,
Будет лучше…
Только оно не рухнет.
Иногда, устав от мирских нелепиц,
...ЕщёОт житейской фальши и ширпотреба,
Обращаешь взор на ночное небо,
<s sby4c0
Извини за стиль и за мой покосый,
как забор в селе захолустном, почерк. Я могу ответить на все вопросы только ты едва ли теперь захочешь
что-то слушать. Запах сырой извёстки
Отдает дешёвой зубною пастой. Мы опять застряли на перекрестке
не дорог, но судеб различных. Здравствуй Этот город соткан из поликлиник,
магазинов, прачечных, метростроев,
и когда в разорванном птичьем клине
узнаешь рисунок своих обоев,
то проходишь мимо без интереса,
будто держишь путь из приемной в кухню
Если небо рухнет на эту местность,
Будет лучше…
Только оно не рухнет.
Иногда, устав от мирских нелепиц,
От житейской фальши и ширпотреба,
Обращаешь взор на ночное небо,
где висят пустые ковши медведиц,
освещая то ли ворота рая,
то ли звёздный путь [что, конечно, дальше].
Мы сплели созвездья из млечной каши,
И они горят.
Ничего не зная. За окном картинка ночного града -
Натюрморт в оттенках немытой свёклы.
Фонари роняют на автостраду
Чуть почаще - свет, чуть пореже - стёкла. Ничего не меняется. Пыль именуется пылью
Жизнь сливается с жизнью и с прахом сливается прах,
Все вернулось к истокам. О нас же теперь не забыли
Лишь холодные строчки на двух пожелтевших листах.Все идет чередом, лишь космический иней
Опускается плавно на тело с названьем «земля».
И дыхание ветра над нашей урбано-пустыней
Растворяется в бешеных струях хмельного дождя.
Привет тебе, душа моя, привет!
...ЕщёО чем писать, когда все так неново?
О том, что каждой ночью с полвторого
Мне кажется, что бога больше нет?
Что эта мысль прочнее, чем гранит?
Что я ее как кожей ощущаю?
Да, бога нет. Но также нет и рая,
и ада тоже нет, а есть Аид.
В Аиде третий год идут дожди.
От паводка разлился полной Обью суровый Стикс. И воздух терпко-волглый
пронизан мелкой рябью. Подожди
еще секунду и окрепнет взор,
сквозь рябь проступит ясная картина,
оптический обман, как паутина,
спадет… Но нет! Как замок Эльсинор
нечеток мир Аида. Дождь, как крап
на картах неба, дождь, как точки растра.
И от того, что эта рябь нечаста,
еще т
Привет тебе, душа моя, привет!
О чем писать, когда все так неново?
О том, что каждой ночью с полвторого
Мне кажется, что бога больше нет?
Что эта мысль прочнее, чем гранит?
Что я ее как кожей ощущаю?
Да, бога нет. Но также нет и рая,
и ада тоже нет, а есть Аид.
В Аиде третий год идут дожди.
От паводка разлился полной Обью суровый Стикс. И воздух терпко-волглый
пронизан мелкой рябью. Подожди
еще секунду и окрепнет взор,
сквозь рябь проступит ясная картина,
оптический обман, как паутина,
спадет… Но нет! Как замок Эльсинор
нечеток мир Аида. Дождь, как крап
на картах неба, дождь, как точки растра.
И от того, что эта рябь нечаста,
еще тоскливей и длинней стократ
путь в Тартар, бесконечный, как перрон.
У входа пахнет Кербер мокрой псиной,
и в полумраке, словно по Неглинной,
вдоль Ахерона шествует Харон.
Он кашляет. Дыханье старика
сбивается. И после кашля алый
его платок. Он старый и усталый,
но ни дожди с туманом, ни река
не оборвут мучительный процесс
существованья. Это будет длиться
веками, что длинны, как вереницы
в Аид сошедших, где седой Гадес,
накручивает вновь на тонкий перст
в задумчивости локон Персефоны,
и все еще загадочно влюбленный
в свою жену, не спит, не пьет, не ест.
Сидит и равнодушный, словно бог,
вдыхает сладкий запах асфоделий,
уже не ненавидя. И без цели
нет-нет, да и издаст неявный вздох.
А наш удел – дышать не в унисон
с печальным божеством в намокшей тоге.
И сами мы печальны, словно боги,
когда твердим «все это только сон».
А те, что нас живыми нарекли,
нас обрекли хранить чужую память,
холодную, как в водах Леты наледь,
и слышать крик «Назад! На корабли!»
во снах, что так реальны, словно суть.
Земную жизнь пройдя до половины,
вдруг осознать – нет в мире середины,
и лишь по краю наш возможен путь.
Так и живем. Свои путевки в жизнь
Стихами исписали, как салфетки…
А письма счастья так печально редки,
как дождь в Аиде… Ну, давай, держись!
-ДИАЛОГ или УКОЛ- - Доброго вечера, Хельга, пора ложиться. Да, нам не видно, но где-то встаёт Луна, где-то она освещает раздолья житниц, где-то на сельских угодьях лежит она, где-то она попадает в пустые окна, где-то заморских целует во сне княгинь… Спи, дорогая, ты с нами не одинока, к нам ни за что не сумеют пройти враги. Шприц, дорогая, ты помнишь — бывало раньше. Просто укол и не более, раз — и нет. Это полезно — ты станешь стройней и краше всех остальных, кому тоже так много лет. - Доброго вечера, Хельмут. Ты смелый мальчик. Ты бы пошёл на войну — но не созрел пока. Помнишь, родной, как солдаты штыками машут? Слово солдата — закон, а рука — крепка. Я подарю тебе саблю в отличных ножнах завтра, а нынче придётся чуть-чуть стерпеть. Это укол — всем солдатам такой положен, ты же мужчина? Герой, богатырь, медведь. Ты настоящий ариец
...Ещё-ДИАЛОГ или УКОЛ- - Доброго вечера, Хельга, пора ложиться. Да, нам не видно, но где-то встаёт Луна, где-то она освещает раздолья житниц, где-то на сельских угодьях лежит она, где-то она попадает в пустые окна, где-то заморских целует во сне княгинь… Спи, дорогая, ты с нами не одинока, к нам ни за что не сумеют пройти враги. Шприц, дорогая, ты помнишь — бывало раньше. Просто укол и не более, раз — и нет. Это полезно — ты станешь стройней и краше всех остальных, кому тоже так много лет. - Доброго вечера, Хельмут. Ты смелый мальчик. Ты бы пошёл на войну — но не созрел пока. Помнишь, родной, как солдаты штыками машут? Слово солдата — закон, а рука — крепка. Я подарю тебе саблю в отличных ножнах завтра, а нынче придётся чуть-чуть стерпеть. Это укол — всем солдатам такой положен, ты же мужчина? Герой, богатырь, медведь. Ты настоящий ариец, совсем как папа, вовсе не больно, а если болит — держись. Всё это жизнь, мой хороший, терпи, не драпай, это солдатская, сильная, злая жизнь. - Доброго вечера, Хольда, сиди спокойно. Сладить с тобой невозможно совсем никак. Ты — как фельдмаршал, кричащий бойцам «По коням!», ты — как растущий на площади красный мак. Нет, не вертись, неприятно, никто не спорит. Просто как только ты стихнешь — и боль пройдёт. Помнишь — такую же делали всем от кори? Помнишь, ты слово запомнила — «антидот»? Помнишь — ведь не было страшно? Сиди, не прыгай. Где воспитание, девочка? Где оно? Ах, непоседа, негодница, торопыга! Всё, всё закончено, Хольда. Всё решено… Доброго вечера, Хедда, не плачь, мышонок. Ты уже взрослая девочка, так ведь, да? Слышишь за стенкой какой-то неясный шорох? Это вода, под землёю течёт вода. Да, так бывает — представь-ка себе, она вдруг потекла не снаружи, а здесь, внутри. Здесь ручеёк — не река. Он бежит быстрее, только его не увидишь — как ни крути. Что, интересно? Иди смотри. - Всё, я готова, Хельмут . Метаморфозы. Я принимаю тебя, как последний яд. Если мы больше не можем терпеть угрозы, значит, поступим сегодня на верный лад. Значит, вернёмся туда, где триас и юра, значит, последуем вновь туда. Жми на курок, распахни нам на волю двери, прочь от дворцовых интрижек, поклёпов, смут.
Мы поступаем по вере, по нашей вере. Нас не простят. Но мне верится, что поймут.
-ЧИТТЕР- Intro.
...ЕщёПомнишь, дружок, её руки, губы, взгляд её ясных глаз, помнишь, дружок: ты смотрелся глупо, будто бы в первый случилось раз, будто вы учитесь в старой школе, девочка с бантиком кружевным дарит конфеты, конечно, Коле, впрочем, они тебе не нужны. Помнишь, дружок, как слова и танцы вместе сливались на выпускном, как ты хотел вместе с ней остаться, всё остальное казалось сном, всё превращалось в мираж, в рисунок, в искорки-отблески от костра, ты в одиночку терял рассудок, чувствовал странный неясный страх. Страх перед тем, что случится позже, что вдруг изменится, что придёт, мир покрывался гусиной кожей, мир превращался в систему нот.
1. Счастье? Хотели — ну, получите, вот вам, пожалуйста, на развес, к жизни коды подбирает читер, ты же заходишь, как просто guest. «
-ЧИТТЕР- Intro.
Помнишь, дружок, её руки, губы, взгляд её ясных глаз, помнишь, дружок: ты смотрелся глупо, будто бы в первый случилось раз, будто вы учитесь в старой школе, девочка с бантиком кружевным дарит конфеты, конечно, Коле, впрочем, они тебе не нужны. Помнишь, дружок, как слова и танцы вместе сливались на выпускном, как ты хотел вместе с ней остаться, всё остальное казалось сном, всё превращалось в мираж, в рисунок, в искорки-отблески от костра, ты в одиночку терял рассудок, чувствовал странный неясный страх. Страх перед тем, что случится позже, что вдруг изменится, что придёт, мир покрывался гусиной кожей, мир превращался в систему нот.
1. Счастье? Хотели — ну, получите, вот вам, пожалуйста, на развес, к жизни коды подбирает читер, ты же заходишь, как просто guest. «Life-is-fantastic» — пиши в консоли, всё превратится в цветной мираж, если напишешь «my-world-is-solid», будешь всесилен, как отче наш; «I-wanna-women»: все бабы — дуры, лягут, конечно, перед тобой; стань безусловной звездой культуры, милый, смешной и наивный бой. Глупости, знаешь, коды доступны тем, кто сумеет их потребить. Тот, кто её поцелует в губы, лучше тебя: так тому и быть. Больше она о тебе не вспомнит, вряд ли, ты должен понять, дружок. Это неважно. Трусит твой пони. Знать бы, что с нею всё хорошо. 2. Вот, предположим, она взлетает и улетает за океан, трубка — молчит, ICQ — пустая, ты одинок, нелюдим и пьян. Там — дискотеки, кино, Манхэттен, люди торопятся, как всегда, люди в соломенных летних хэтах, тучные радостные стада. Каждый второй поглощает чипсы, каждый второй кока-колу пьёт, если же что-нибудь здесь случится, их президент всех плохих убьёт. Девушка купит себе машину, снимет квартиру на number-street, девушка тонет в тисках режима, раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три. Время, естественно, всё стирает, и расстояние — боже мой — если раздастся звонок из рая, вряд ли он будет звонком домой. Это ошибка, случайный номер, тоже начало на пять-пять-пять, Богу спасибо — никто не помер, можно опять продолжать гулять. «Give-me-my-money» — богатым будешь, «leave-me-alone» — убить их всех, можно частично: «fuck-off-all-judish», код набери, закрепи успех. Ночь наступает (там — день, конечно, впрочем, там тоже бывает ночь), это не связь, а другое нечто, лучше любых электронных почт. Мир перестал быть простым и кротким, мир не удержишь теперь в горсти, ты на экране целуешь фотку, реальную женщину упустив. Если не так, извини опять же, я ошибаюсь, бывает, да. Только вот думать-то надо раньше. Даже не спрашивай ты когда;
3. Пусть и такая, не так как раньше, бледная, грустная, без бровей, это неважно, неважно, мальчик, всё же она может быть твоей. Если же выкарабкается (боже! Пусть так и будет, тебя молю!), кто ей помимо тебя поможет, если услышит: «...люблю, люблю...» «Let-her-be-happy» — ты пишешь (правда, думаешь, лучше бы умерла, если не я, так вперёд — до ада), может сработает, вот дела. «Healthy-and-wealthy», как в поговорке, в сказке для глупеньких англичан. Coda. Эти решения, не иначе, шанс оставляют, лазейку, ход, шанс отхватить свой кусок удачи, пулю, летящую в молоко. Ну, разведётся, домой вернётся, встретит тебя у твоей пивной, снова в глазах заиграет солнце, взгляд ослепительно озорной. Ну, возвратится из всех Америк, Турций, Германий, Панам, Канад, снова сумеет в тебя поверить, может быть, выпьет с тобой вина. Ну, станет снова лихой, здоровой, бросит бояться, молчать, болеть, станет блистательной, темн
...Ещё3. Пусть и такая, не так как раньше, бледная, грустная, без бровей, это неважно, неважно, мальчик, всё же она может быть твоей. Если же выкарабкается (боже! Пусть так и будет, тебя молю!), кто ей помимо тебя поможет, если услышит: «...люблю, люблю...» «Let-her-be-happy» — ты пишешь (правда, думаешь, лучше бы умерла, если не я, так вперёд — до ада), может сработает, вот дела. «Healthy-and-wealthy», как в поговорке, в сказке для глупеньких англичан. Coda. Эти решения, не иначе, шанс оставляют, лазейку, ход, шанс отхватить свой кусок удачи, пулю, летящую в молоко. Ну, разведётся, домой вернётся, встретит тебя у твоей пивной, снова в глазах заиграет солнце, взгляд ослепительно озорной. Ну, возвратится из всех Америк, Турций, Германий, Панам, Канад, снова сумеет в тебя поверить, может быть, выпьет с тобой вина. Ну, станет снова лихой, здоровой, бросит бояться, молчать, болеть, станет блистательной, темнобровой, пряник возьмёт, позабудет плеть.
Раны посыпь напоследок солью: хватит у жизни качать права. «She’ll-be-forever» — слова в консоли.
Главное то, что она твоя.
Ты помнишь меня, когда мне было девятнадцать. Некруглое, неделящееся число. Тогда я умела божественно улыбаться, мужчин отправляя в утиль, на погост, на слом. И в каждом моем движении торопливом, кокетливом, безупречном, как ровный круг. Читалась Эрато, Терпсихора, Клио и прочие музы, вступающие в игру. Я выросла, стала умней, серьезней, выше, хотя за душой по прежнему пустота. Давно не гуляю по мокрым, холодным крышам и бросила жить по принципу "от винта!". Сейчас ты живешь, растишь животик, меняешь работу, полвека ушло в "трубу". Все также рассказываешь анекдоты, начальство видишь в белом большом гробу. Но, изредка, раз в полгода, а может реже (я вижу на разных "обложках"
Ты помнишь меня, когда мне было девятнадцать. Некруглое, неделящееся число. Тогда я умела божественно улыбаться, мужчин отправляя в утиль, на погост, на слом. И в каждом моем движении торопливом, кокетливом, безупречном, как ровный круг. Читалась Эрато, Терпсихора, Клио и прочие музы, вступающие в игру. Я выросла, стала умней, серьезней, выше, хотя за душой по прежнему пустота. Давно не гуляю по мокрым, холодным крышам и бросила жить по принципу "от винта!". Сейчас ты живешь, растишь животик, меняешь работу, полвека ушло в "трубу". Все также рассказываешь анекдоты, начальство видишь в белом большом гробу. Но, изредка, раз в полгода, а может реже (я вижу на разных "обложках"
-ПИСЬМО- Пыталась начать письмо - не получается, разучилась, верно. Цветы в голове, лирика, чашка чая, сад с петуниями и лилиями, и картина городка Палермо. Солнечный, просто прелестнейший городок, как на картинах, ну, например, Брюллова. Ладно, сейчас вот подожду чуток, сяду за монитор, попытаюсь снова. Попытаюсь собрать в слова эти тридцать три нескладываемые, разношёрстные эти буквы; возможно, разгорится. Строка не ложится к строке, строфа — к строфе. Куда уж тут, мешает проверка орфо, она подчёркивает твоё имя, мол, это «фе», не годится, не вписывается в те же строфы, не нравится, не идёт, ни черта не идёт, зарплата не нравится, работа не жжёт ни разу, по телевизору — очередной идиот вещает про ди-джеев и море Красное. Чёрт, я опять пишу какую-то чушь. А хотела письмо — и чтобы в нём точно были палатки, костры, небо, поезд «чух-чух», машины, поднимаю
...Ещё-ПИСЬМО- Пыталась начать письмо - не получается, разучилась, верно. Цветы в голове, лирика, чашка чая, сад с петуниями и лилиями, и картина городка Палермо. Солнечный, просто прелестнейший городок, как на картинах, ну, например, Брюллова. Ладно, сейчас вот подожду чуток, сяду за монитор, попытаюсь снова. Попытаюсь собрать в слова эти тридцать три нескладываемые, разношёрстные эти буквы; возможно, разгорится. Строка не ложится к строке, строфа — к строфе. Куда уж тут, мешает проверка орфо, она подчёркивает твоё имя, мол, это «фе», не годится, не вписывается в те же строфы, не нравится, не идёт, ни черта не идёт, зарплата не нравится, работа не жжёт ни разу, по телевизору — очередной идиот вещает про ди-джеев и море Красное. Чёрт, я опять пишу какую-то чушь. А хотела письмо — и чтобы в нём точно были палатки, костры, небо, поезд «чух-чух», машины, поднимающие тучи пыли, чтобы в нём были песни с разнообразных сцен, звуки гитары, тамтама, скрипки и безмятежья, и, конечно, слова «люблю» в самом конце, чуть ниже подписи, красным стержнем. Всё, postscriptum. В жизни случился люфт. Начинает болтать — опрокинулась чашка с чаем. Я, наверное, всё же очень тебя люблю, раз прощаю тебе, что ты мне не отвечаешь.
Вот в чем дело, мой друг, мы давно разучились читать,
...ЕщёНо искусство письма, к сожаленью, забыть не успели
За две тысячи лет от рожденья Иисуса Христа,
Или, может быть, больше. Заброшенный в прошлое пеленг. Что тебе до того? Ведь граниту как ни говори,
Не услышит ни слова и вряд ли хоть что-то ответит
На дурацкий вопрос. И придётся залезть в словари,
Чтобы в строфах найти зашифрованный миг тьмы и света. Что еще говорить? Тебе стала страна предпоследним приютом на трудном пути к той Валгалле,
Где читают друг другу стихи, где царит белизна,
Где никто никого не убьёт и где вовсе нет стали. Я прощаюсь с тобой через годы. Когда-нибудь мы
Вновь столкнёмся в том мире, куда мне пока слишком рано. Ты живее других, ты бежал из житейской тюрьмы,
Миновав все посты облачённой в халаты о
Вот в чем дело, мой друг, мы давно разучились читать,
Но искусство письма, к сожаленью, забыть не успели
За две тысячи лет от рожденья Иисуса Христа,
Или, может быть, больше. Заброшенный в прошлое пеленг. Что тебе до того? Ведь граниту как ни говори,
Не услышит ни слова и вряд ли хоть что-то ответит
На дурацкий вопрос. И придётся залезть в словари,
Чтобы в строфах найти зашифрованный миг тьмы и света. Что еще говорить? Тебе стала страна предпоследним приютом на трудном пути к той Валгалле,
Где читают друг другу стихи, где царит белизна,
Где никто никого не убьёт и где вовсе нет стали. Я прощаюсь с тобой через годы. Когда-нибудь мы
Вновь столкнёмся в том мире, куда мне пока слишком рано. Ты живее других, ты бежал из житейской тюрьмы,
Миновав все посты облачённой в халаты охраны.
Я в зеркале - призывно хороша... Лицо усталой женщины - без грима. Без лореаль, максфактор, ив роша,
...ЕщёЯ - гений местечкового экстрима - как продержаться сутки без еды - не потому, что нет, а так... забыла -
нет времени, и не до ерунды,
Откуда только прибывает сила?
А фиг её... И, знаешь, каждый день, я убеждаюсь в том, что невозможно - мне, в сущности, всё правильное - лень,
Зато не лень - чудить в канатоходстве. Успехи - все в науке "я сама". Вчера вот починила вентилятор... Зачем - неясно, ведь почти зима, но поздно кулаками -
"стоп" и "снято". Я в зеркале - простушка, как и есть.
И истеричка (да, порой бываю).
Но быть собой - сомнительная честь, ну кто б меня любил, когда такая?
Когда ни мысли умной в голове, а всё - дела, и редкий сбой в программе...
<s sby4c00
Я в зеркале - призывно хороша... Лицо усталой женщины - без грима. Без лореаль, максфактор, ив роша,
Я - гений местечкового экстрима - как продержаться сутки без еды - не потому, что нет, а так... забыла -
нет времени, и не до ерунды,
Откуда только прибывает сила?
А фиг её... И, знаешь, каждый день, я убеждаюсь в том, что невозможно - мне, в сущности, всё правильное - лень,
Зато не лень - чудить в канатоходстве. Успехи - все в науке "я сама". Вчера вот починила вентилятор... Зачем - неясно, ведь почти зима, но поздно кулаками -
"стоп" и "снято". Я в зеркале - простушка, как и есть.
И истеричка (да, порой бываю).
Но быть собой - сомнительная честь, ну кто б меня любил, когда такая?
Когда ни мысли умной в голове, а всё - дела, и редкий сбой в программе...
Всё реже уличают в колдовстве.
Всё чаще ностальгирую по маме.
И почему-то, знаешь, до сих пор - надеюсь на "а вдруг случится чудо",
Но чудо игнорирует в упор -
а я живу, люблю и бью посуду... Последнее - нечасто, сознаюсь. А впрочем, и второе - под вопросом. И то, что между ними есть союз - нечаянно поставила, так просто.
И, знаешь, счастье, в общем-то - внутри. Капризное, оно в твоих мыслишках. И как ты ежедневно не гори, не прибывает счастье к тем, кто слишком -
устал
непонят
зол на всех и вся
стремится к власти
недоволен богом.
Как ни крути, но гордое "стезя" немножечко отлично от "дорога"...
А впрочем... философию - к нулю.
Ложусь-ка спать (для кожи сон - спасенье).
Спокойной ночи. Я тебя люблю.
(Ноябрь. День последний. Воскресенье.)
зябнет. Опять невозможный подъем. И болит висок. И хочется лечь обратно,
но нет, не катит. Вот вроде прошло рождество, а такой вертеп, Мария,
младенец в обшарпанной колеснице, и вот - просыпаются бабочки в
животе, потом просыпаются веки, потом ресницы. Потом просыпаются люди на
полпути, бессмысленно нежным взглядом глядят наружу, мы будем вместе
качаться, потом идти, смотреть друг на друга ясно и безоружно. Я буду
тебе писать. И ты не сердись, сжигай сообщения, если нельзя
прибить их. Ведь тот, который на правом плече сидит, считает, что именно
он и есть истребитель. А ты низачем, ты взлетная полоса, взлетать без
тебя - воистину, было б проще, пакуешь себя в пальто, принимаешь сан:
кофейный тугой переулок, пустая площадь, В безусых и снулых рыбах густая
сеть, звенит чешуя: вы выходите? я
нескоро, Диспетчер твердит, что нам невозможно сесть, но где тут сидеть,
час-пик, золотой осколок, не с...ЕщёПакую себя в пальто, наливаю сок, пятнадцатиградусный, аж занавеска
зябнет. Опять невозможный подъем. И болит висок. И хочется лечь обратно,
но нет, не катит. Вот вроде прошло рождество, а такой вертеп, Мария,
младенец в обшарпанной колеснице, и вот - просыпаются бабочки в
животе, потом просыпаются веки, потом ресницы. Потом просыпаются люди на
полпути, бессмысленно нежным взглядом глядят наружу, мы будем вместе
качаться, потом идти, смотреть друг на друга ясно и безоружно. Я буду
тебе писать. И ты не сердись, сжигай сообщения, если нельзя
прибить их. Ведь тот, который на правом плече сидит, считает, что именно
он и есть истребитель. А ты низачем, ты взлетная полоса, взлетать без
тебя - воистину, было б проще, пакуешь себя в пальто, принимаешь сан:
кофейный тугой переулок, пустая площадь, В безусых и снулых рыбах густая
сеть, звенит чешуя: вы выходите? я
нескоро, Диспетчер твердит, что нам невозможно сесть, но где тут сидеть,
час-пик, золотой осколок, не стоит садиться, поскольку пора вставать
"Мне маленький кофе. Хорошего дня. Вам также". Вам так же хорошего
солнца, и вам, и вам, и тех предрешений, что нынче судьба покажет, А мне
- мне осталось лишь падать ниц, от улиц бессчетных идти до работы И
знать, как больно безумное солнце коснется твоих ресниц взвихрит
фотографии девочек на обоях. Поймает в стакане льдинки. Среди теней,
похожих на нас, потянешься в свете белом. И может быть, вспомнишь
немножечко обо мне, скорее, не вспомнишь, но, впрочем, я о тебе ли,
Скорее я тут о технике изнутри,
Горят пулемётные ленты и ветер лёг так,
Что гусеницы на танках, смотри, смотри
Уже превратились в звенящие самолёты.
Мимо ходят овцы, степь полна полыни, а отчет, как видишь, скомкан, как
стихи, очень мало спорим, дождь никак не хлынет, днем во двор не
выйдешь, вечера тихи. Всё же я стараюсь, порчу лист словами, здесь
играют козы кизяком в хоккей. Далеко
до рая, я сейчас не с вами, но плевать на прозу, всё у всех о'кей. Мне
бы сумрак спален, мне бы чашку чаю, быт мой недискретен, зной, свекла,
морква. Вы
меня достали, я по вам скучаю, мне б в лихой карете и скорее к вам. В
голове несутся вскачь обрывки мыслей, то ль узнать погоду, то ли спать
залечь...Лошади
пасутся, поят нас кумысом и гора по ходу всё спадает с плеч. Говорю
невнятно, под ногами глина, где-то в мире внешнем небо цвета "...Ещё-ПИСЬМА ИЗ СТЕПИ или ОГОНЬ- Мельница.
Мимо ходят овцы, степь полна полыни, а отчет, как видишь, скомкан, как
стихи, очень мало спорим, дождь никак не хлынет, днем во двор не
выйдешь, вечера тихи. Всё же я стараюсь, порчу лист словами, здесь
играют козы кизяком в хоккей. Далеко
до рая, я сейчас не с вами, но плевать на прозу, всё у всех о'кей. Мне
бы сумрак спален, мне бы чашку чаю, быт мой недискретен, зной, свекла,
морква. Вы
меня достали, я по вам скучаю, мне б в лихой карете и скорее к вам. В
голове несутся вскачь обрывки мыслей, то ль узнать погоду, то ли спать
залечь...Лошади
пасутся, поят нас кумысом и гора по ходу всё спадает с плеч. Говорю
невнятно, под ногами глина, где-то в мире внешнем небо цвета "блю",
Всё
почти понятно, клин разбился клином, и еще, конечно, я тебя люблю. Ну,
приём, как слышно? Всем вокруг поклоны, слишком откровенно ветер по
лицу. Дождь
у вас по крышам, пожелтели клены, и письмо, наверно, подошло к концу.
Не грустите слишком, ешьте ананасы, за моё здоровье пейте что-нибудь. Ничего не слышно, а у нас, ты знаешь... впрочем, малой кровью. Марку не забудь.
Много дней, может зим утекло с тех пор, но... мне сейчас и не вспомнить, чего ты тогда не смог.
Нам свинцовые тучи роняют снежинок стаю, вереницей кочующих птиц улетают года.
Ты прости мне, хороший. Я, право, не знаю отчего терпкий привкус застыл на губах.
Посмотри в облака, сколько в них минералки, сколько капель небесных скопилось в дожде,
Я держу тебя за руку, здорово, правда? Из созвездия "Ковш" льется струйкой елей.
Ярко - синие брызги разносят прохладу, застывает узор на замерзшем и хрупком стекле
Кто бывал на краю, ценность каждого мига познает, возвращаясь к истокам. Я сейчас говорю о тебе.
Нитью сшить горизонт, понимаешь, способе...Ещё -НЕОТПРАВЛЕННОЕ ПИСЬМО- Здравствуй, милый. Какая сейчас погода? Пахнет воздух лекарством и пылью забытых дорог.
Много дней, может зим утекло с тех пор, но... мне сейчас и не вспомнить, чего ты тогда не смог.
Нам свинцовые тучи роняют снежинок стаю, вереницей кочующих птиц улетают года.
Ты прости мне, хороший. Я, право, не знаю отчего терпкий привкус застыл на губах.
Посмотри в облака, сколько в них минералки, сколько капель небесных скопилось в дожде,
Я держу тебя за руку, здорово, правда? Из созвездия "Ковш" льется струйкой елей.
Ярко - синие брызги разносят прохладу, застывает узор на замерзшем и хрупком стекле
Кто бывал на краю, ценность каждого мига познает, возвращаясь к истокам. Я сейчас говорю о тебе.
Нитью сшить горизонт, понимаешь, способен не каждый. Это - время потерь и находок. Время ветров.
Я пишу на салфетке, обрывке бумажном, а в висках молоточком пульсирует кровь.
Водяная роса потревожит ресницы. Это мелочи, блажь и, конечно, пустяк.
Солнце кружит по небу в своей колеснице, отражаясь в зрачках, как в кривых зеркалах.
Береги себя, слышишь. И больше не нужно... ни речей, ни попыток уйти от себя.
Ворожу, заплетаю узорами кружев... каждый вздох, каждый выдох и росчерк пера.
-ИриNа-
знаешь, если бы знать – то и день бы покрыть строкою,
но во мне тишина ежедневная в полный рост
возвышается в небо, в котором легко парю я. Да и что это – «я»? Вопрос,
бесконечно больной: поскребётся в душе, утихнет, но когда-нибудь – голос поднимет, уже всерьёз,
и ответить не хватит тогда ни ума, ни жизни… Я пишу тебе ночью, двойник
мой - зеркальный страж, как сновидеца духу, который верит, будто всё
это – правда (хотя бы – одна из правд);
даже если не верит – не спорит, по крайней мере…
Ну а проще – живёт (существует, томится – как
назовёшь эту яхту, с такою и в мире тонешь
в океане судьбы; ну а если судьба легка –
начинаешь кач...Ещё -НЕОТПРАВЛЕННОЕ ПИСЬМО 2- Я пишу тебе в ночь из пучины усталых грёз;
знаешь, если бы знать – то и день бы покрыть строкою,
но во мне тишина ежедневная в полный рост
возвышается в небо, в котором легко парю я. Да и что это – «я»? Вопрос,
бесконечно больной: поскребётся в душе, утихнет, но когда-нибудь – голос поднимет, уже всерьёз,
и ответить не хватит тогда ни ума, ни жизни… Я пишу тебе ночью, двойник
мой - зеркальный страж, как сновидеца духу, который верит, будто всё
это – правда (хотя бы – одна из правд);
даже если не верит – не спорит, по крайней мере…
Ну а проще – живёт (существует, томится – как
назовёшь эту яхту, с такою и в мире тонешь
в океане судьбы; ну а если судьба легка –
начинаешь качаться на тёплой её ладони)… Я пишу тебе ночью, когда не на страже – страх,
и врата меж тобою и мною – врата, не стены…
Но, очнувшись, ты вновь не читаешь меня с утра
как тебя не читают иные, дневные тени…
Только я не в обиде: моё ремесло – мираж,
и тома мои полнят не слов золотые струи –
только реки иллюзий, обманчивая игра
откровений, сомнений, желаний - и прочей сбруи
для свободного духа… А, впрочем, свобода – спит даже глубже, чем ты или я (или кто-то свыше)
как увидишь её – затаись и в себе молчи,
словно та, кто рождает слова, ненадолго вышла…
Здравствуй, Берлин!
...ЕщёУ нас акварель дождей
Рисует на окнах то ангелов, то динозавров.
Я их пригласила б за стол, разделить мой завтрак,
Но только апатия - киллер любых идей.
Знаешь, Берлин, мне кажется, что тоска
На ощупь бывает болезненна и колюча...
Она так легко к душе подбирает ключик.
А ты ее дверь замучаешься искать.
И будешь бродить по сумрачным лабиринтам,
В которые Грэй тебя не придет спасать. И слушать, как плачут другие Которые верили в Алые Паруса.
Примерив однажды, как платье, мечту Ассоль,
Детали ее к себе подогнав по крою,
Они продолжают искать своего героя,
Но только не станут ни тыква и ни фасоль
Красивой каретой и Алыми Парусами,
В счастливые дали их
Здравствуй, Берлин!
У нас акварель дождей
Рисует на окнах то ангелов, то динозавров.
Я их пригласила б за стол, разделить мой завтрак,
Но только апатия - киллер любых идей.
Знаешь, Берлин, мне кажется, что тоска
На ощупь бывает болезненна и колюча...
Она так легко к душе подбирает ключик.
А ты ее дверь замучаешься искать.
И будешь бродить по сумрачным лабиринтам,
В которые Грэй тебя не придет спасать. И слушать, как плачут другие Которые верили в Алые Паруса.
Примерив однажды, как платье, мечту Ассоль,
Детали ее к себе подогнав по крою,
Они продолжают искать своего героя,
Но только не станут ни тыква и ни фасоль
Красивой каретой и Алыми Парусами,
В счастливые дали их увозя легко...
Я помню девиз, что " счастье мы строим сами".
Но знаешь, Берлин, я каменщик никакой...
Свободный художник, я спец по воздушным замкам.
Я их наполняю то солнцем, то синевой...
Мое заполярье, как Ноев Ковчег, уплывает в завтра
Под сильным дождем...
Привет тебе из него!
Я тебя научу рычать
...Ещёна того, кто ворует свет, –
да не гаснет твоя свеча
в липком сумраке зим и лет!
Я тебя научу стоять
непокорным семи ветрам,
и мечтать тишиной,
мечтать,
прямо в сердце построив храм
Я тебя научу любить,
как никто . . .
как никто другой . . .
а иначе порвётся нить
между будущим и тобой.
А ещё научу прощать
даже тех, кто потом убьёт . . .
Пожалей их, – у палача
вместо космоса
эшафот.
Я тебя научу тому,
чем ты раньше владеть не мог :
обнаружив в себе войну,
выставлять её за порог
Я тебя научу рычать
на того, кто ворует свет, –
да не гаснет твоя свеча
в липком сумраке зим и лет!
Я тебя научу стоять
непокорным семи ветрам,
и мечтать тишиной,
мечтать,
прямо в сердце построив храм
Я тебя научу любить,
как никто . . .
как никто другой . . .
а иначе порвётся нить
между будущим и тобой.
А ещё научу прощать
даже тех, кто потом убьёт . . .
Пожалей их, – у палача
вместо космоса
эшафот.
Я тебя научу тому,
чем ты раньше владеть не мог :
обнаружив в себе войну,
выставлять её за порог.
Я тебя научу Словам
вырывающим из трущоб . . .
Я приснюсь тебе,
чтобы нам
полетать над Землёй
ещё . . .
Он не кончился – просто на время ушёл, как снег
по весне. Но остался в обломках гитарных дек;
в рваных джинсах; альбомах Led Zeppelin; книгах; снах;
в декадентских стихах, обещающих дело швах;
и, конечно, в любви сумасшедшей. Увы и ах…
"Я опять за своё… Ведь зарёкся писать – и вот
с методичным упорством маньяка который год
я пишу и надеюсь, что мой адресат прочтёт
эти письма, которые я не отправлю, не
потому, что сказала ты - нужно учиться мне
закрывать двери в прошлое… Там же пролом в стене!!"
<s sby4c003300...Ещё -ПИСЬМО- Двадцать первый не в радость, когда есть двадцатый век.
Он не кончился – просто на время ушёл, как снег
по весне. Но остался в обломках гитарных дек;
в рваных джинсах; альбомах Led Zeppelin; книгах; снах;
в декадентских стихах, обещающих дело швах;
и, конечно, в любви сумасшедшей. Увы и ах…
"Я опять за своё… Ведь зарёкся писать – и вот
с методичным упорством маньяка который год
я пишу и надеюсь, что мой адресат прочтёт
эти письма, которые я не отправлю, не
потому, что сказала ты - нужно учиться мне
закрывать двери в прошлое… Там же пролом в стене!!"
-…что любовь как война - всем известно. Мой лучший блиц
был паршиво разыгран. Огонь из твоих бойниц
категорией времени лучше любых границ
защитил бастионы на десять безумных лет…
Ну и чёрт с ним, проехали. Этот нескладный бред –
безуспешные поиски кошки, которой нет…
"Говорят, кто умеет терпеть, тот имеет всё.
Я терплю… Ну и пусть в межреберье опять сосёт,
я лежу на диване со старым своим Басё,
познаю бытие, как бердяевский имярек,
но тебя не кляну, а кляну лишь двадцатый век,
и Свободу, и Творчество, Личность и серый снег."
-…я не та, к сожалению. Только и ты не тот,
грешный мир перевёрнут, и бедные три кита
утомлёнными машут хвостами совсем не в такт
метроному вселенских часов. И на этот раз
черепаховый панцирь уж точно накроет нас,
как огромный, уверенный в действиях медный таз…
я не в силах уже дышать…
и последний глоток с каждым мигом бесследно тает…
под кровавым распятием тела –
моя душа…
это крик оборвавшейся сути…
это взятый волной «Титаник»…
это край…
за который так долго шел
в беспросветной ночи скиталец…
это омут бездонной сини…
это электрошок
из которого выход – смертельный прощальный танец
на помост алтаря…
под острый блеснувший нож…
это песня безмолвия, вскрытая вместе с горлом…
это вечная сказка любви…
это дрожь
бездыханного тела в зловещих клещах агоний…
это боль…...Ещё -ОТКРОВЕНИЯ. Блиц. Часть 1- 1 "...мой Бог…
я не в силах уже дышать…
и последний глоток с каждым мигом бесследно тает…
под кровавым распятием тела –
моя душа…
это крик оборвавшейся сути…
это взятый волной «Титаник»…
это край…
за который так долго шел
в беспросветной ночи скиталец…
это омут бездонной сини…
это электрошок
из которого выход – смертельный прощальный танец
на помост алтаря…
под острый блеснувший нож…
это песня безмолвия, вскрытая вместе с горлом…
это вечная сказка любви…
это дрожь
бездыханного тела в зловещих клещах агоний…
это боль…
это дикая сердца боль
на земном рубеже от развергшегося блаженства…
это проклятый рай, изгоняющий нас с тобой
ради тысяч и тысяч еще не рожденных женщин…
по которым не сможет нещадно сочиться яд
выжигающий плоть, до незримых истоков ада…
…я бы вытравил душу… да, поздно…
…она твоя…
можешь выбросить…
можешь лелеять взглядом
пригвоздив над кроватью, как праздничный балдахин,
раскаленные иглы, играясь, вонзив под ноготь…
она будет с улыбкой читать для тебя стихи
и покорной рабыней
вылизывать блажь
и похоть…
она сто первый раз – не колеблясь, сорвется вниз
ради самой святой… примет пытки и жизнь положит……мой истерзанный ангел…
…мой крест…
…мой сладчайший приз…
…я ведь просто люблю тебя…
…слышишь…
…люблю тебя…
…Боже…" 2. "…все случилось само –
/кто не верит – их просто, жаль,
тех, страшащихся края и дышащих льдом на ладан/…ты давно заступила – и лютый в ветрах февраль
ни за что не развеет полуденных звездопадов
в захмелевшей апрелем, взрывающей мозг душе,
прорастающей намертво вместо клыков и бивней…
и нежнейшей пушинкой твой кремень лежит уже
на ладони роднее, чем сотни балийских ливней,
и сжигающей слаще, чем тысячи тысяч лав
до подкожных глубин опостылевшего вулкана…
/можешь врать всем, что хочешь…
признайся себе – я прав…/
даже если придется зализывать после раны,
я не думая вырву и брошу к ногам язык…
он, по сути, не нужен – ты сердце мое услышишь…
даже если добавишь заточек, стилетов, пик –
все приму как настойку из вызревших пьяных вишен
и вовек не ослаблю объятий обмякших лап,
наше счастье хранящих…
в неравной смертельной схватке…твой плененный калиф, твой послушник, твой вечный раб
до последних царапин…
/ножом/ под крыло лопатки…";
все настолько невыносимо,
что, кажется, плавят мозг,
заливая кипящую лаву во вскрытый череп…
и вонзенные жала отравленных ядом ос
выжигают последние,
капля за каплей, силы
устоять перед слабостью…
сдаться на суд небес……………………
/где кровавую мантию нагло примерил бес/
и могильщики – слуги сомнений – черви
уже ждут… потирая щупальца…
– свежих ран,
отозвавшись дрожащим эхом на стон невольно. так надрывно…
и жутким криком:
– пора… пора…
в душной камере склепа для заживо погребенных… это адово лежбище –
только не то совсем,
где пытают огнем и сдирают кусками...Ещё-ОТКРОВЕНИЯ. Блиц. Часть 2- …Господи…
все настолько невыносимо,
что, кажется, плавят мозг,
заливая кипящую лаву во вскрытый череп…
и вонзенные жала отравленных ядом ос
выжигают последние,
капля за каплей, силы
устоять перед слабостью…
сдаться на суд небес……………………
/где кровавую мантию нагло примерил бес/
и могильщики – слуги сомнений – черви
уже ждут… потирая щупальца…
– свежих ран,
отозвавшись дрожащим эхом на стон невольно. так надрывно…
и жутким криком:
– пора… пора…
в душной камере склепа для заживо погребенных… это адово лежбище –
только не то совсем,
где пытают огнем и сдирают кусками кожу…
здесь не детские игры…
/для избранных – не для всех/,
когда жизнь в этой ставке не более чем ничтожна…
словно листик…
оборванный ветром вдруг
над раскрытою пастью блеснувших клыков гиенны…
и душа балансируя, свой замыкает круг –
в кровостоке ножа… так неистово теша вены…
это сладость молитвы –
прощальный порыв ради капельки света
для самой святой из грешниц,
от сгоревшего сердца…
и право его дарить не назначено свыше –
на самом пороге в вечность… …ты прости…
и прошу – пусть не будет слез… ты запаян в меня и останешься неразделимо в каждом скрипе калитки…
в рассветах…
в сияньях звезд…
в белоснежных бутонах слезой окропленных лилий…
в лепестках орхидей,
различимых едва-едва…
сквозь молочность туманов,
похитивших все, чем дышишь… …и чарующим шепотом в памяти лишь слова:
– я с тобой где-то рядом … ты слышишь…
– … слышишь…
Я каждый день сочиняю письма, словно наброски ненужных драм. Сделать
...Ещёкораблик, пустить бы с пирса: пусть выплывает назло ветрам. Бросив
машину, уйти от трассы, чтобы лишь лютики да роса. Что там в начало
выносят?
Здравствуй,
мой "неотзывчивый" адресат.
Трудно, пожалуй, жить в голоцене: уйма эпох барахлом в утиль. Тщусь
отыскать хоть какую ценность, но не могу ничего найти. К предназначенью -
стихи калякать - вкус был утерян с недавних пор. Он? Для меня он уже не
якорь - сил не хватило сдержать напор.
Утро сегодня в угаре
мутном тени рисует куском угля. Мне примерещилось почему-то, будто у
смерти - кошачий взгляд. Всем недомолвкам и сумасбродствам жирной чертой
подведёт итог. Можно бахвалиться и бороться, но от нее не сбежит никто.
В мире так мало судьбой довольных - взять бы всё сразу и на века. Вновь
терпеливо сметает дворник жизнь в бесполезных черновиках. Сл
Я каждый день сочиняю письма, словно наброски ненужных драм. Сделать
кораблик, пустить бы с пирса: пусть выплывает назло ветрам. Бросив
машину, уйти от трассы, чтобы лишь лютики да роса. Что там в начало
выносят?
Здравствуй,
мой "неотзывчивый" адресат.
Трудно, пожалуй, жить в голоцене: уйма эпох барахлом в утиль. Тщусь
отыскать хоть какую ценность, но не могу ничего найти. К предназначенью -
стихи калякать - вкус был утерян с недавних пор. Он? Для меня он уже не
якорь - сил не хватило сдержать напор.
Утро сегодня в угаре
мутном тени рисует куском угля. Мне примерещилось почему-то, будто у
смерти - кошачий взгляд. Всем недомолвкам и сумасбродствам жирной чертой
подведёт итог. Можно бахвалиться и бороться, но от нее не сбежит никто.
В мире так мало судьбой довольных - взять бы всё сразу и на века. Вновь
терпеливо сметает дворник жизнь в бесполезных черновиках. Слушать в
ночи увертюру Intro лучше, чем слышать финальный залп. Где-то есть выход
из Лабиринта, но Минотавру туда нельзя. Ад не получится спутать с раем.
Хочешь, листов путевых тетрадь? Жаль ведь не то, что сейчас теряю.
Жаль, больше нечего мне терять.
По ощущеньям, в обед лет триста - так коротит оголённый нерв. Снова в остатке тоска и пристань... Ну а надежда? Надежды нет.
На эволюции гриф "закрыто": в недоумении ждёт примат. Вместо сетей притащу корыто, рыбку попробую им поймать.
В воздухе дым от костра и горечь, старый маршрут истопчу до дыр: осенью
лакомиться иргою в старенький сад прилетят дрозды. Полузаброшенный
полустанок - глупо со скорых налог взимать.
Господи Боже, как это странно: в городе - лето, в душе - зима.
Осень букеты приносит с поля, первыми льдинами бьёт о борт. Я постоянно
с собою спорю, только мне кажется, что с тобой. С раннего утра до
поздней ночи...
Всё.
Не подставься судьбе под пресс, чтобы целее был позвоночник.
Точку поставлю в конце.
П.С.
Где-то, нарушив закон природы, в самом разгаре лишь первый тайм. Двери
открою поочерёдно: может быть, лето пригрелось там? Всё, что приснилось,
сберечь бы в тайне: истина в пятку впилась гюрзой. Девочка с
праздничными бантами греет дыханьем зимы узор. Холодно, улицы замело
так, что не проехать - кругом метель...
Вышел нескладным тот
самолетик, даже до липы не долетел... Ветер, бумага? Плевать, вина чья.
Выбор убогий: рога и нимб. Может, закончится всё иначе? Может, получится
изменить?
Город спокоен - снегов порошу шины прошили двойной
строкой. Той, что осталась в далеком прошлом, не пожелаю судьбы такой.
Время теням по бульварам шастать, шум за окном постепенно смолк. Девочка
верит: стихи есть счастье...
Рядом невскрытым лежит письмо.
Почерком мелким ещё приписка:
Будут
талант, мастерство и стиль, если приемлема степень риска. Это как
золото мыть на приисках: труд, безнадежность и боль. Прости.