Вы стоите перед древней каменной аркой, вросшей в скалу. Она старая, потрескавшаяся, кое-где заросшая мхом и ползучими растениями. В отличие от парадных Ворот Велеса, здесь нет стражи, нет свежих следов, нет освещения. Только серая громада камня и тишина.
Арка работает так же, как и главные ворота: обычный человек не увидит её. Ему покажется, что здесь просто скала или опасный обрыв. Он развернётся и уйдёт, даже не поняв почему.
Но вы видите.
Старые колеи от телег едва заметны на каменистой земле — здесь провозят секретные грузы. Кто? Неясно. Но следы свежее, чем хотелось бы.
Место кажется заброшенным, но не пустым. Кто-то проходит здесь раз в несколько недель. Или месяцев. Трава примята, ветки кое-где сломаны. Если приглядеться — можно заметить, что за аркой следы ведут не в одну сторону, а в две: одна тропа к городу, другая — вглубь гор, к старым торговым путям через хребет.
Утро встретило туманом — липким, серым, как нестираная шерсть. Я пришёл к восточной калитке затемно. Она уже была там. Стояла, вжавшись в стену, слившись с тенью так плотно, что я прошёл мимо. Не заметил. Она кашлянула — специально. Чтобы не пришлось искать. — Раньше меня, — сказал я. Не спросил — констатировал. — Привыкай, — услышал в ответ. Моим же словом. Я не нашёлся что ответить. И правильно — не надо было. Обоз пришёл по расписанию. Я пропустил её вперёд — пусть смотрит. Она смотрела молча, только глаза ходили по рукам, по поклаже, по теням под аркой. Когда один из грузчиков слишком долго мялся у последнего ящика, она шагнула не к нему — к ящику. Взялась за угол. Подняла. Пошла. Без слов, без угроз. Мужчина попятился. Я усмехнулся про себя. До подвала Густава шли молча. Я — замыкающим, она — головой дозора. Ящик, который звенел, она поставила на землю так осторожно, будто внутри было не стекло, а детские сны. Густав покосился, но ничего не сказал. Только кивнул. Когда последний я...ЕщёУтро встретило туманом — липким, серым, как нестираная шерсть. Я пришёл к восточной калитке затемно. Она уже была там. Стояла, вжавшись в стену, слившись с тенью так плотно, что я прошёл мимо. Не заметил. Она кашлянула — специально. Чтобы не пришлось искать. — Раньше меня, — сказал я. Не спросил — констатировал. — Привыкай, — услышал в ответ. Моим же словом. Я не нашёлся что ответить. И правильно — не надо было. Обоз пришёл по расписанию. Я пропустил её вперёд — пусть смотрит. Она смотрела молча, только глаза ходили по рукам, по поклаже, по теням под аркой. Когда один из грузчиков слишком долго мялся у последнего ящика, она шагнула не к нему — к ящику. Взялась за угол. Подняла. Пошла. Без слов, без угроз. Мужчина попятился. Я усмехнулся про себя. До подвала Густава шли молча. Я — замыкающим, она — головой дозора. Ящик, который звенел, она поставила на землю так осторожно, будто внутри было не стекло, а детские сны. Густав покосился, но ничего не сказал. Только кивнул. Когда последний ящик лёг в подвале, когда возчики ушли, Густав достал кошель и отсчитал двадцать монет — десять мне, десять ей. Потом посмотрел на неё долго, цепко. — Справная, — сказал. — Не врёт глазами. Она не покраснела, не опустила взгляд. Взяла монеты, ссыпала в свой старый мешочек, затянула. И спросила: — Когда следующий? Густав хмыкнул. — Через пять дней. Ярополк знает где. Мы вышли на воздух. Туман рассеялся, но небо оставалось низким, мокрым. Я хотел закурить — но она посмотрела так, что я раздумал, будто заботясь о моём здоровье. — Десять, — сказала она. — Десять, — повторил я. — За день. Аркадий давал пять за смену. Густав платит честнее. Она подбросила мешочек на ладони — монеты звякнули глухо, сытно. И замолчала. Что-то не договорила. Махнула рукой. Я понял. В дружине платили не золотом. Платили потом и кровью. А это золото — чистое, без слёз. — Что теперь? — спросила она. — Теперь — через пять дней. А между — дела. У тебя, у меня или ммм можем отправится в местные леса? природа, как бы ты хотела? Он ждал ответа, а после того как его получил сказал. — Тихоня. Она остановилась. Оглянулась через плечо. — Ты спросила, бояться ли. Я не ответил. Не бойся привыкать. Дружины рассыпаются. А люди остаются. Если умеют держать слово Я стоял и смотрел и думал: кажется, я нашёл того, с кем можно не оглядываться. Не потому, что не надо. А потому, что она сама прикроет спину.
— Пять дней — долгих, — сказал Ярополк, глядя в низкое небо. — А эль в "Глухом колодце" без тебя — кислый. Он повернулся к ней, поправил меч на поясе. — Есть место. К югу от старых выселок, у Чёрного озера. Вода там тёмная, но чистая — насквозь видно, как камни на дне лежат. И рыба есть. И тихо — даже гонцы туда не заезжают. Пауза. Он чуть склонил голову. — Я ставлю там лагерь, когда хочу побыть один. Сейчас — не хочу. Пойдём. Заночуем. Рыбу поймаю — ты зажаришь. Умеешь? Не дожидаясь ответа, двинулся вперёд — туда, где дорога сворачивала к югу. --- К озеру пришли уже в сумерках. Но Ярополк, казалось, видел в темноте лучше кошки. Вдвоём они поставили шатёр — не тот, походный, тяжёлый, а лёгкий навес из просмоленной ткани, чтобы не падала ночная роса. Он собрал сушняк, высек огнивом искру — костёр разгорелся быстро, жёлтым, живым языком. Рыбу он поймал голыми руками. Стоял по колено в чёрной воде, не двигаясь, потом — резкий бросок, и на берег полетел крупный серебристый бок. Т...Ещё— Пять дней — долгих, — сказал Ярополк, глядя в низкое небо. — А эль в "Глухом колодце" без тебя — кислый. Он повернулся к ней, поправил меч на поясе. — Есть место. К югу от старых выселок, у Чёрного озера. Вода там тёмная, но чистая — насквозь видно, как камни на дне лежат. И рыба есть. И тихо — даже гонцы туда не заезжают. Пауза. Он чуть склонил голову. — Я ставлю там лагерь, когда хочу побыть один. Сейчас — не хочу. Пойдём. Заночуем. Рыбу поймаю — ты зажаришь. Умеешь? Не дожидаясь ответа, двинулся вперёд — туда, где дорога сворачивала к югу. --- К озеру пришли уже в сумерках. Но Ярополк, казалось, видел в темноте лучше кошки. Вдвоём они поставили шатёр — не тот, походный, тяжёлый, а лёгкий навес из просмоленной ткани, чтобы не падала ночная роса. Он собрал сушняк, высек огнивом искру — костёр разгорелся быстро, жёлтым, живым языком. Рыбу он поймал голыми руками. Стоял по колено в чёрной воде, не двигаясь, потом — резкий бросок, и на берег полетел крупный серебристый бок. Тихоня молча приняла добычу. — Чистить умеешь? — спросил он, выбираясь на берег. Не дождался ответа — она уже доставала нож. Ярополк отошёл к дальнему краю костра. Не стесняясь, стянул через голову рубаху — старая, штопаная, с въевшимся запахом пота и дыма. Бросил на землю. Расстегнул пояс, положил меч рядом — под рукой, на случай. Сапоги снял. И штаны. Он вошёл в воду медленно — сначала по щиколотку, потом по колено, потом по пояс. Вода оказалась холодной, даже для него — перехватило дыхание, но он не подал виду. Зашёл глубже, по грудь. Начал смывать с себя день — дорожную пыль, въевшийся уголь из кузницы Густава, чужую тревогу. Луна уже поднялась над озером — жёлтая, чуть размытая. Свет её ложился на его плечи, на шею, на руки. Когда Ярополк повернулся к берегу, вода стекала по его груди — крупной, с чёткими мышцами, которые двигались под кожей, как тугие канаты. Пресс — как наковальня, каждая складка прорисована не голодом, а годами меча и седла. На боку — старый шрам, белый, рубленый. На ключице — след от стрелы, маленький, круглый. Он вышел на берег не спеша. Не прятался. Не краснел. Стыд для него был так же чужд, как ложь. Вода стекала с него ручьями. Он взял рубаху — не надевая, просто вытер лицо и волосы. Потом глянул на Тихоню — та сидела у костра, рыба уже шипела на камнях. Ярополк усмехнулся — открыто, без тени смущения. — Что, — сказал он, — мужиков голых не видела? Или в твоей дружине все в кольчугах спали? Он наклонился, подхватил штаны — надевать не спешил. Сел на бревно у костра, протянул руки к огню. Кожа блестела в отсветах — влажная, живая, тёплая. — Привыкай, Тихоня. В походе не до приличий. И потом — ты же воин. Воин не прячет тело. Воин прячет слабости. Он повернул голову к ней. Глаза в полутьме — светлые, спокойные. — Или я тебя смутил? — спросил с лёгкой насмешкой, но без издевки. Просто — проверял. И, не дожидаясь ответа, добавил уже серьёзнее: — Рыба горит. Переворачивай. А сам потянулся за кисетом — на этот раз не пряча. После накинул на себя чистую одежду, Ярополк всё же в спокойное время имел манеру опрятности, и чистым он пах гораздо приятнее нежели до. —Так...он взял походную каструлю, заливая туда воды, он подогрел жидкость на огне, бадья, что была на его лошади снялась его руками, и смешанная вода была гораздо комфортнее той в которой он мылся сам. —Мойся, я закрою глаза, тихо Сказал Ярополк, выказывая скрытый жест заботы об этой девушке.
Он смотрел, как она спит. Долго. Неотрывно. Лежал на своём боку, подперев голову рукой, и слушал её дыхание — ровное, глубокое, без того скрытого стона, который бывает у людей, которым снятся плохие сны. Ей ничего не снилось. Впервые за долгое время — ничего. Костер догорал. Угли мерцали багровым, бросали тени на её лицо — спокойное, беззащитное, не то что днём. Днём она собирала себя в кулак. А сейчас — просто лежала. Женщина. Уставшая. Живая. Ярополк медленно сел. Бесшумно. Встал на колени. Взял её рубаху — ту, чистую, которую она повесила у огня. Она уже высохла. Пахла можжевельником и чуть-чуть — ею. Он подошёл сзади. Опустился на корточки. — Тихоня, — шепнул почти беззвучно. Она не проснулась. Только чуть повела плечом — тонкая кожа под лопаткой блеснула в свете углей. Он накрыл её собой. Осторожно, не торопясь — так накрывают раненого, чтобы не сделать больно. Грудью прижался к её спине — кожа к коже, тепло к теплу. Его мышцы — жесткие, нагретые за день — коснулись её лопаток, её...ЕщёОн смотрел, как она спит. Долго. Неотрывно. Лежал на своём боку, подперев голову рукой, и слушал её дыхание — ровное, глубокое, без того скрытого стона, который бывает у людей, которым снятся плохие сны. Ей ничего не снилось. Впервые за долгое время — ничего. Костер догорал. Угли мерцали багровым, бросали тени на её лицо — спокойное, беззащитное, не то что днём. Днём она собирала себя в кулак. А сейчас — просто лежала. Женщина. Уставшая. Живая. Ярополк медленно сел. Бесшумно. Встал на колени. Взял её рубаху — ту, чистую, которую она повесила у огня. Она уже высохла. Пахла можжевельником и чуть-чуть — ею. Он подошёл сзади. Опустился на корточки. — Тихоня, — шепнул почти беззвучно. Она не проснулась. Только чуть повела плечом — тонкая кожа под лопаткой блеснула в свете углей. Он накрыл её собой. Осторожно, не торопясь — так накрывают раненого, чтобы не сделать больно. Грудью прижался к её спине — кожа к коже, тепло к теплу. Его мышцы — жесткие, нагретые за день — коснулись её лопаток, её позвоночника, её боков. Она была маленькой под ним. Но не хрупкой. Твёрдой, как молодая берёза. Его дыхание сбилось. Не от холода. Не от усталости. — Заболеешь, — сказал он глухо, прямо в её макушку. И медленно, стараясь не разбудить, натянул на неё рубаху. Провёл ладонями по плечам — поправляя ткань, а может, просто не в силах убрать руки. Выдохнул. Горячо. С присвистом. Так выдыхают, когда сдерживают то, что рвётся наружу. Он замер на мгновение. Носом уткнулся в её волосы — пахли дымом, озером, сном. — Спи, — прошептал. Отодвинулся. Встал. Отошёл к костру — сел, обхватив колени руками. Глядел на огонь, но видел только её — спину, плечи, шею. И то, как она не проснулась. Как доверилась. Даже во сне. Он не пожалел. Не испугался. Просто понял: это уже не просто напарник. Не просто "прикроет спину". Он сунул в костёр последнюю ветку. — Привыкай, — сказал сам себе. И усмехнулся — горько, одними глазами. — Теперь ты тоже привыкай, Ярополк, а затем он лёг рядом с ней пытаясь уснуть.
Он проснулся от того, что стало тихо. Не от звука — от отсутствия. Озеро замерло, ветер улёгся, даже костёр догорел до пепла. И в этой тишине он почувствовал её дыхание — рядом, близко, живое. Ярополк открыл глаза. Тихоня лежала лицом к нему. Не спала — смотрела. Спокойно, без напряжения. Как будто изучала что-то, что не решалась разглядеть раньше. Её рука всё ещё лежала в его — пальцы расслаблены, не сжаты, но и не отодвинуты. Он не спросил, почему она не убрала. Не усмехнулся. Не отвернулся. Медленно, всё ещё не до конца проснувшись — или наоборот, окончательно и бесповоротно, — он потянулся к ней. Не думая. Не рассчитывая. Просто — как тогда, ночью, когда обнял со спины. Только сейчас иначе. Он приподнялся на локте. Наклонился. И поцеловал её в губы. Молча. Без слов, без обещаний, без «можно?». Просто — прижался губами к её губам. Коротко. Тепло. Чуть хрипло со сна. Она не отстранилась. Не ударила. Не спросила «зачем?». Только выдохнула — в самую секунду, когда его губы коснулись её...ЕщёОн проснулся от того, что стало тихо. Не от звука — от отсутствия. Озеро замерло, ветер улёгся, даже костёр догорел до пепла. И в этой тишине он почувствовал её дыхание — рядом, близко, живое. Ярополк открыл глаза. Тихоня лежала лицом к нему. Не спала — смотрела. Спокойно, без напряжения. Как будто изучала что-то, что не решалась разглядеть раньше. Её рука всё ещё лежала в его — пальцы расслаблены, не сжаты, но и не отодвинуты. Он не спросил, почему она не убрала. Не усмехнулся. Не отвернулся. Медленно, всё ещё не до конца проснувшись — или наоборот, окончательно и бесповоротно, — он потянулся к ней. Не думая. Не рассчитывая. Просто — как тогда, ночью, когда обнял со спины. Только сейчас иначе. Он приподнялся на локте. Наклонился. И поцеловал её в губы. Молча. Без слов, без обещаний, без «можно?». Просто — прижался губами к её губам. Коротко. Тепло. Чуть хрипло со сна. Она не отстранилась. Не ударила. Не спросила «зачем?». Только выдохнула — в самую секунду, когда его губы коснулись её. Как будто ждала. Как будто боялась, что не дождётся. Он отстранился первым. Не спеша. Открыл глаза — их разделяло всего несколько пальцев. — Нам пора, — сказал он. Голос низкий, чуть севший после ночи. — В трактир. Аркадий ждёт. И Густав. Ни слова о поцелуе. Ни объяснений. Только — пора. Он сел, провёл ладонью по лицу, разгоняя остатки сна. Потянулся за рубахой, натянул через голову. Встал, поправил пояс с мечом. Только тогда повернулся к ней. Смотрел ровно, без игры. — Вставай. Пока туман не рассеялся, дойдём быстро. Я сварю взвар, пока ты собираешься. И, помедлив секунду, добавил — тише, почти не слышно: — Поцелуй — не к спеху. Мы не на войне. У нас есть время. Вышел из-под навеса. К озеру — умыться холодной водой, чтобы не думать о том, как её губы пахли можжевельником и сном.
Приключение: "Пройдем через туман" ⠀ Западные ворота встречают тишиной. Старая каменная арка, полузаросшая мхом, будто дышит ледяным воздухом. Внутри — ничего. Только туман. Густой, молочный, он стелется по земле, поднимается выше колена и глушит все звуки. У входа стоит Савелий Суворов. Хмурый, как всегда, но сегодня в его глазах что-то тревожное. — Мирон ушёл туда три часа назад, — говорит он, не здороваясь. — Обещал вернуться через час. Не вернулся. Я бы сам пошёл, но не могу бросить пост.
— Он сказал, зачем? — с тревогой глядя в густой молочный туман, Сафира инстинктивно прижала руку к набедренной сумке с незримым расширением, в которой хранился нехитрый инвентарь из складного ножа , крепкой конопляной верёвки, пары карабинов, палатка, коробок спичек с изображением Горыныча и, почему-то куска сала в вощенной бумаге и добрым ломтем от круглого хлеба. . Перекус, он и в лесу перекус. . Мелькнуло воспоминание о старых торговых путях, о которых сказывал ещё прадед, когда тот был совсем юным мальчишкой, а следом отчего-то подумалось про Соловья, разбойника детских сказок. Мысли соединились, накладывая не очень хорошую картинку. Брр... . — Может, сон-траву искать, слыха́ла, у него кто-то страдает бессонницей...
— Зачем? — Он повторил её вопрос, словно пробуя его на вкус. — Сказал, что слышит голоса. Детские. Будто кто-то плачет и зовёт на помощь. Я ему велел сидеть на месте, а он... — Савелий махнул рукой в сторону тумана. — Ушёл. Верёвку забыл. Компас забыл. Взял только меч и свою дурость. Он перевёл взгляд на набедренную сумку Сафиры, где угадывались очертания верёвки и карабинов. — Ты хоть собралась. Это хорошо. Спасибо, что согласилась. ⠀ Туман сомкнулся за спиной. Через минуту пути Сафира перестала видеть собственные ноги. Ещё через минуту — руку, вытянутую вперёд. Мир сузился до белого марева и глухого топота ботинок по камням. Верёвка тянулась назад, надёжно, как пуповина, связывающая с миром живых. А потом из тумана пришёл голос Мирона. — Сафира... — тихо, растерянно. — Ты здесь? Я... я не знаю, где выход. Помоги...
На миг женщина растерялась. Мирон? Его голос зазвучал так быстро, хотя не прошло и трёх минут? Она почти поверила в то, что гвардеец рядом, но тут перед лицом мелькнуло воспоминание об обеспокоеном соратнике Мирона, Суворове. Савва был чем-то встревожен, его тревога, сокрытая в обычно хмуром взгляде, была как никогда очевидной. Крепче сжав верёвку, Сафира осторожно отступила назад, вглядываясь в густой молочный туман. Ни зги. — Ничего не видно, — на всякий случай проговорила Сафира, щёлкнув пальцами. Маленький голубой огонёк ненадолго вспыхнул, всего на пару секунд.
Сафира сделала ещё несколько шагов вперёд, держась за верёвку. Туман не рассеивался, но стал тоньше — теперь она видела свои ноги и кусок тропы в паре метров перед собой. ⠀ На камнях лежал старый гвардейский жетон. Медный, потускневший, с выбитым именем «Мирон». Рядом рассыпано несколько серебряных монет. Следы вели дальше, в туман, но метрах в пяти начинали петлять, возвращаясь обратно к жетону. Будто человек ходил по кругу, прежде чем потерять направление. Голос Мирона позвал снова — теперь справа, из темноты между камнями: «Не ходи сюда, здесь опасно...» Но через секунду тот же голос донёсся слева, а потом откуда-то сверху. ⠀ Предстоит проверка Ума: Понять, где настоящий след, а где иллюзия. Сложность 13.
Сафира, наверное, исходила эту петлю, по меньшей мере, с дюжину раз, прежде чем присела и подняла жетон, вглядываясь в тиснённые золотом буквы. Видимо, подразделение из элитных. Обычные гвардейцы носят жетоны с медными буквами. (...или рунами...) В любом случае, если она не найдёт Мирона, то хотя бы отдаст этот жетон Суворову, а уж тот свяжется с рекущими жизнь — волхвами, — и с его помощью найдёт товарища, мертвого али живого. Голоса, призрачные, фантомные и одновременно реальные путали, заставляя ту вздрагивать всякий раз, когда он раздавался с разных сторон. На фоне невидимо карающих ворон было жутко. Странно выглядело. Как Мирон мог знать, где может быть опасно, если сама не видит где собственная рука или нога? — Будто леший путает, горный, — негромко произнесла Зничка, пряча жетон в свою сумку. Немного подумав, она проследила за траекторией монет, отчего-то вспоминая сказ о Гензель и Греттель, затем сложила ладони в молитвенном жесте, затем в «домик», повернула против часовой стре...ЕщёСафира, наверное, исходила эту петлю, по меньшей мере, с дюжину раз, прежде чем присела и подняла жетон, вглядываясь в тиснённые золотом буквы. Видимо, подразделение из элитных. Обычные гвардейцы носят жетоны с медными буквами. (...или рунами...) В любом случае, если она не найдёт Мирона, то хотя бы отдаст этот жетон Суворову, а уж тот свяжется с рекущими жизнь — волхвами, — и с его помощью найдёт товарища, мертвого али живого. Голоса, призрачные, фантомные и одновременно реальные путали, заставляя ту вздрагивать всякий раз, когда он раздавался с разных сторон. На фоне невидимо карающих ворон было жутко. Странно выглядело. Как Мирон мог знать, где может быть опасно, если сама не видит где собственная рука или нога? — Будто леший путает, горный, — негромко произнесла Зничка, пряча жетон в свою сумку. Немного подумав, она проследила за траекторией монет, отчего-то вспоминая сказ о Гензель и Греттель, затем сложила ладони в молитвенном жесте, затем в «домик», повернула против часовой стрелки и стала шептать, постепенно переходя с шёпота на полу шепот, а после голос . Ей нужно просто увидеть. Судя по секундной заминке, она слышала эхо слева и сверху... И, коль повезёт, она увидит хотя бы пару монет перед собой, в груде камней. В любом случае, разбойники не стали бы отказываться от монет, а значит... Мысль о том, что Мирон просто сорвался в тумане в какую-то пропасть или пещеру, вызвала неприятный холодок по спине, вплоть до затылка, к самой линии роста волос. Туман, казалось, не желал поддаваться, но Сафира, повысив голос, устремила вздор перед собой, на монеты, исчезающие в хаотичном порядке где-то у самых камней, на которые она натыкалась не раз, пытаясь понять оставленный след. — ....расступись, разойтись мгла туманная, воротись туда, где родилася; где родилася, там и сгодилася, а у нас ты нежданна-непрошена... Ты открой путь-дороженьку...
Бросок: 14 Ум Сафиры: 2 Сумма: 16 Сложность (СЛ): 13 Результат: успех ⠀ Туман расступился. Не полностью — ровно настолько, чтобы Сафира увидела: монеты лежат не хаотично. Они указывают направление — туда, где камни образуют узкий проход. Голос Мирона, который до этого метался слева и справа, теперь доносится только оттуда. ⠀Иллюзия рассеялась. Настоящий след — не там, где звенели монеты, и не там, где кричал голос. А там, где тишина. ⠀Сафира двинулась в проход. Туман сзади сомкнулся, но впереди оставался просвет. Через минуту она увидела Мирона — он сидел на камне, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку. Живой.
— Живой... — облегчение, которое испытала Сафира, увидев гвардейца, не передать было словами. Спускаясь в узкий проход, постоянно проверяя прочность веревки и помечая огненными (голубым огнём) крестами пометки, чтобы можно было по ним выбраться обратно, женщина была готова увидеть уже всё что угодно: от тупика, до трупа или, минимум, искалеченного тела. . Бегло осмотрев мужчину, она сняла заплечную сумку и, покопавшись, первым делом вытянула оттуда шмат сала и хлеба. Невесть сколько он тут просидел без хлеба-соли. . — Мир, — доставая термос воды тихо позвала Сафира того по детскому прозвищу, как когда-то звала в детстве одного друга. Тоже, Мирон. Тогда они уехали, и пути их разошлись. — Возьми... . Приблизившись, она села на корточки и протянула ему термос с нехитрой едой. Как знала, что может понадобиться. Она не отчитывала, и, упаси, Велес, расспрашивала чего это он попёрся в эти горы без подготовки. Мудрая женщина, желая что-либо узнать, никогда не лезет нахрапом, а просто кормит-по...Ещё— Живой... — облегчение, которое испытала Сафира, увидев гвардейца, не передать было словами. Спускаясь в узкий проход, постоянно проверяя прочность веревки и помечая огненными (голубым огнём) крестами пометки, чтобы можно было по ним выбраться обратно, женщина была готова увидеть уже всё что угодно: от тупика, до трупа или, минимум, искалеченного тела. . Бегло осмотрев мужчину, она сняла заплечную сумку и, покопавшись, первым делом вытянула оттуда шмат сала и хлеба. Невесть сколько он тут просидел без хлеба-соли. . — Мир, — доставая термос воды тихо позвала Сафира того по детскому прозвищу, как когда-то звала в детстве одного друга. Тоже, Мирон. Тогда они уехали, и пути их разошлись. — Возьми... . Приблизившись, она села на корточки и протянула ему термос с нехитрой едой. Как знала, что может понадобиться. Она не отчитывала, и, упаси, Велес, расспрашивала чего это он попёрся в эти горы без подготовки. Мудрая женщина, желая что-либо узнать, никогда не лезет нахрапом, а просто кормит-поит, молчит и, слушает, когда это действительно нужно. . Слухи, конечно, ходили. То ли разбойники тут основались, то ли чудь поселилась какая и решила покрыть горы туманом, дабы не видели. Кто-то хвастал, что видел ту чудь и едва живым ноги унёс, но то хвастуны. . Осмотрев ущелье, женщина пришла в истинный ужас. Вокруг лежали какие-то скелеты мелких животных. И ни сучка, чтобы разжечь хоть маломальский костёр. Оставалось только догадываться, что пережил гвардеец, находясь здесь дни и ночи.
⠀Сафира опустилась на корточки рядом с Мироном. Он не отшатнулся, только медленно поднял голову. Глаза покрасневшие, тусклые, но в них проступало узнавание. ⠀— Сафира? — голос хриплый, будто он не пил несколько дней. ⠀Он принял термос, сделал глоток, потом ещё. Хлеб с салом взял дрожащими руками, откусил маленький кусочек. ⠀— Я заблудился в первый же час, — сказал он глухо. — Голоса повсюду... Наверное, это морок. ⠀ ⠀Обратный путь оказался не легче. Туман затянул ущелье с новой силой — плотнее, чем прежде. Голоса вернулись, теперь они звали Сафиру по имени: кто-то плакал, кто-то звал на помощь. Монеты под ногами исчезли, огненные пометки, которые она оставляла на камнях, не горели — туман затмевал их. ⠀Но верёвка держала. Она натянулась, дёрнулась, потянула вправо — и Сафира пошла за ней, крепко сжимая узел. Мирон плёлся следом. ⠀Ещё несколько шагов — и впереди показался просвет и каменная арка. ⠀Савелий Суворов стоял у входа. Увидел Сафиру, перевёл взгляд на Мирона, кивнул один раз — ...Ещё⠀Сафира опустилась на корточки рядом с Мироном. Он не отшатнулся, только медленно поднял голову. Глаза покрасневшие, тусклые, но в них проступало узнавание. ⠀— Сафира? — голос хриплый, будто он не пил несколько дней. ⠀Он принял термос, сделал глоток, потом ещё. Хлеб с салом взял дрожащими руками, откусил маленький кусочек. ⠀— Я заблудился в первый же час, — сказал он глухо. — Голоса повсюду... Наверное, это морок. ⠀ ⠀Обратный путь оказался не легче. Туман затянул ущелье с новой силой — плотнее, чем прежде. Голоса вернулись, теперь они звали Сафиру по имени: кто-то плакал, кто-то звал на помощь. Монеты под ногами исчезли, огненные пометки, которые она оставляла на камнях, не горели — туман затмевал их. ⠀Но верёвка держала. Она натянулась, дёрнулась, потянула вправо — и Сафира пошла за ней, крепко сжимая узел. Мирон плёлся следом. ⠀Ещё несколько шагов — и впереди показался просвет и каменная арка. ⠀Савелий Суворов стоял у входа. Увидел Сафиру, перевёл взгляд на Мирона, кивнул один раз — и отвернулся. ⠀— Слава Горе, — сказал он, перекрестившись. ⠀ Награда: +5 очков опыта, репутация у охраны Западных ворот.
Комментарии 27
— Раньше меня, — сказал я. Не спросил — констатировал.
— Привыкай, — услышал в ответ. Моим же словом.
Я не нашёлся что ответить. И правильно — не надо было.
Обоз пришёл по расписанию. Я пропустил её вперёд — пусть смотрит. Она смотрела молча, только глаза ходили по рукам, по поклаже, по теням под аркой. Когда один из грузчиков слишком долго мялся у последнего ящика, она шагнула не к нему — к ящику. Взялась за угол. Подняла. Пошла. Без слов, без угроз. Мужчина попятился. Я усмехнулся про себя.
До подвала Густава шли молча. Я — замыкающим, она — головой дозора. Ящик, который звенел, она поставила на землю так осторожно, будто внутри было не стекло, а детские сны. Густав покосился, но ничего не сказал. Только кивнул.
Когда последний я...ЕщёУтро встретило туманом — липким, серым, как нестираная шерсть. Я пришёл к восточной калитке затемно. Она уже была там. Стояла, вжавшись в стену, слившись с тенью так плотно, что я прошёл мимо. Не заметил. Она кашлянула — специально. Чтобы не пришлось искать.
— Раньше меня, — сказал я. Не спросил — констатировал.
— Привыкай, — услышал в ответ. Моим же словом.
Я не нашёлся что ответить. И правильно — не надо было.
Обоз пришёл по расписанию. Я пропустил её вперёд — пусть смотрит. Она смотрела молча, только глаза ходили по рукам, по поклаже, по теням под аркой. Когда один из грузчиков слишком долго мялся у последнего ящика, она шагнула не к нему — к ящику. Взялась за угол. Подняла. Пошла. Без слов, без угроз. Мужчина попятился. Я усмехнулся про себя.
До подвала Густава шли молча. Я — замыкающим, она — головой дозора. Ящик, который звенел, она поставила на землю так осторожно, будто внутри было не стекло, а детские сны. Густав покосился, но ничего не сказал. Только кивнул.
Когда последний ящик лёг в подвале, когда возчики ушли, Густав достал кошель и отсчитал двадцать монет — десять мне, десять ей. Потом посмотрел на неё долго, цепко.
— Справная, — сказал. — Не врёт глазами.
Она не покраснела, не опустила взгляд. Взяла монеты, ссыпала в свой старый мешочек, затянула. И спросила:
— Когда следующий?
Густав хмыкнул. — Через пять дней. Ярополк знает где.
Мы вышли на воздух. Туман рассеялся, но небо оставалось низким, мокрым. Я хотел закурить — но она посмотрела так, что я раздумал, будто заботясь о моём здоровье.
— Десять, — сказала она.
— Десять, — повторил я. — За день. Аркадий давал пять за смену. Густав платит честнее.
Она подбросила мешочек на ладони — монеты звякнули глухо, сытно. И замолчала. Что-то не договорила. Махнула рукой.
Я понял. В дружине платили не золотом. Платили потом и кровью. А это золото — чистое, без слёз.
— Что теперь? — спросила она.
— Теперь — через пять дней. А между — дела. У тебя, у меня или ммм можем отправится в местные леса? природа, как бы ты хотела?
Он ждал ответа, а после того как его получил сказал.
— Тихоня.
Она остановилась. Оглянулась через плечо.
— Ты спросила, бояться ли. Я не ответил. Не бойся привыкать. Дружины рассыпаются. А люди остаются. Если умеют держать слово
Я стоял и смотрел и думал: кажется, я нашёл того, с кем можно не оглядываться. Не потому, что не надо. А потому, что она сама прикроет спину.
Он повернулся к ней, поправил меч на поясе.
— Есть место. К югу от старых выселок, у Чёрного озера. Вода там тёмная, но чистая — насквозь видно, как камни на дне лежат. И рыба есть. И тихо — даже гонцы туда не заезжают.
Пауза. Он чуть склонил голову.
— Я ставлю там лагерь, когда хочу побыть один. Сейчас — не хочу. Пойдём. Заночуем. Рыбу поймаю — ты зажаришь. Умеешь?
Не дожидаясь ответа, двинулся вперёд — туда, где дорога сворачивала к югу.
---
К озеру пришли уже в сумерках. Но Ярополк, казалось, видел в темноте лучше кошки. Вдвоём они поставили шатёр — не тот, походный, тяжёлый, а лёгкий навес из просмоленной ткани, чтобы не падала ночная роса. Он собрал сушняк, высек огнивом искру — костёр разгорелся быстро, жёлтым, живым языком.
Рыбу он поймал голыми руками. Стоял по колено в чёрной воде, не двигаясь, потом — резкий бросок, и на берег полетел крупный серебристый бок. Т...Ещё— Пять дней — долгих, — сказал Ярополк, глядя в низкое небо. — А эль в "Глухом колодце" без тебя — кислый.
Он повернулся к ней, поправил меч на поясе.
— Есть место. К югу от старых выселок, у Чёрного озера. Вода там тёмная, но чистая — насквозь видно, как камни на дне лежат. И рыба есть. И тихо — даже гонцы туда не заезжают.
Пауза. Он чуть склонил голову.
— Я ставлю там лагерь, когда хочу побыть один. Сейчас — не хочу. Пойдём. Заночуем. Рыбу поймаю — ты зажаришь. Умеешь?
Не дожидаясь ответа, двинулся вперёд — туда, где дорога сворачивала к югу.
---
К озеру пришли уже в сумерках. Но Ярополк, казалось, видел в темноте лучше кошки. Вдвоём они поставили шатёр — не тот, походный, тяжёлый, а лёгкий навес из просмоленной ткани, чтобы не падала ночная роса. Он собрал сушняк, высек огнивом искру — костёр разгорелся быстро, жёлтым, живым языком.
Рыбу он поймал голыми руками. Стоял по колено в чёрной воде, не двигаясь, потом — резкий бросок, и на берег полетел крупный серебристый бок. Тихоня молча приняла добычу.
— Чистить умеешь? — спросил он, выбираясь на берег.
Не дождался ответа — она уже доставала нож.
Ярополк отошёл к дальнему краю костра. Не стесняясь, стянул через голову рубаху — старая, штопаная, с въевшимся запахом пота и дыма. Бросил на землю. Расстегнул пояс, положил меч рядом — под рукой, на случай. Сапоги снял. И штаны.
Он вошёл в воду медленно — сначала по щиколотку, потом по колено, потом по пояс. Вода оказалась холодной, даже для него — перехватило дыхание, но он не подал виду. Зашёл глубже, по грудь. Начал смывать с себя день — дорожную пыль, въевшийся уголь из кузницы Густава, чужую тревогу.
Луна уже поднялась над озером — жёлтая, чуть размытая. Свет её ложился на его плечи, на шею, на руки. Когда Ярополк повернулся к берегу, вода стекала по его груди — крупной, с чёткими мышцами, которые двигались под кожей, как тугие канаты. Пресс — как наковальня, каждая складка прорисована не голодом, а годами меча и седла. На боку — старый шрам, белый, рубленый. На ключице — след от стрелы, маленький, круглый.
Он вышел на берег не спеша. Не прятался. Не краснел. Стыд для него был так же чужд, как ложь.
Вода стекала с него ручьями. Он взял рубаху — не надевая, просто вытер лицо и волосы. Потом глянул на Тихоню — та сидела у костра, рыба уже шипела на камнях.
Ярополк усмехнулся — открыто, без тени смущения.
— Что, — сказал он, — мужиков голых не видела? Или в твоей дружине все в кольчугах спали?
Он наклонился, подхватил штаны — надевать не спешил. Сел на бревно у костра, протянул руки к огню. Кожа блестела в отсветах — влажная, живая, тёплая.
— Привыкай, Тихоня. В походе не до приличий. И потом — ты же воин. Воин не прячет тело. Воин прячет слабости.
Он повернул голову к ней. Глаза в полутьме — светлые, спокойные.
— Или я тебя смутил? — спросил с лёгкой насмешкой, но без издевки. Просто — проверял.
И, не дожидаясь ответа, добавил уже серьёзнее:
— Рыба горит. Переворачивай.
А сам потянулся за кисетом — на этот раз не пряча.
После накинул на себя чистую одежду, Ярополк всё же в спокойное время имел манеру опрятности, и чистым он пах гораздо приятнее нежели до.
—Так...он взял походную каструлю, заливая туда воды, он подогрел жидкость на огне, бадья, что была на его лошади снялась его руками, и смешанная вода была гораздо комфортнее той в которой он мылся сам.
—Мойся, я закрою глаза, тихо Сказал Ярополк, выказывая скрытый жест заботы об этой девушке.
Долго. Неотрывно. Лежал на своём боку, подперев голову рукой, и слушал её дыхание — ровное, глубокое, без того скрытого стона, который бывает у людей, которым снятся плохие сны. Ей ничего не снилось. Впервые за долгое время — ничего.
Костер догорал. Угли мерцали багровым, бросали тени на её лицо — спокойное, беззащитное, не то что днём. Днём она собирала себя в кулак. А сейчас — просто лежала. Женщина. Уставшая. Живая.
Ярополк медленно сел. Бесшумно. Встал на колени. Взял её рубаху — ту, чистую, которую она повесила у огня. Она уже высохла. Пахла можжевельником и чуть-чуть — ею.
Он подошёл сзади. Опустился на корточки.
— Тихоня, — шепнул почти беззвучно.
Она не проснулась. Только чуть повела плечом — тонкая кожа под лопаткой блеснула в свете углей.
Он накрыл её собой. Осторожно, не торопясь — так накрывают раненого, чтобы не сделать больно. Грудью прижался к её спине — кожа к коже, тепло к теплу. Его мышцы — жесткие, нагретые за день — коснулись её лопаток, её...ЕщёОн смотрел, как она спит.
Долго. Неотрывно. Лежал на своём боку, подперев голову рукой, и слушал её дыхание — ровное, глубокое, без того скрытого стона, который бывает у людей, которым снятся плохие сны. Ей ничего не снилось. Впервые за долгое время — ничего.
Костер догорал. Угли мерцали багровым, бросали тени на её лицо — спокойное, беззащитное, не то что днём. Днём она собирала себя в кулак. А сейчас — просто лежала. Женщина. Уставшая. Живая.
Ярополк медленно сел. Бесшумно. Встал на колени. Взял её рубаху — ту, чистую, которую она повесила у огня. Она уже высохла. Пахла можжевельником и чуть-чуть — ею.
Он подошёл сзади. Опустился на корточки.
— Тихоня, — шепнул почти беззвучно.
Она не проснулась. Только чуть повела плечом — тонкая кожа под лопаткой блеснула в свете углей.
Он накрыл её собой. Осторожно, не торопясь — так накрывают раненого, чтобы не сделать больно. Грудью прижался к её спине — кожа к коже, тепло к теплу. Его мышцы — жесткие, нагретые за день — коснулись её лопаток, её позвоночника, её боков. Она была маленькой под ним. Но не хрупкой. Твёрдой, как молодая берёза.
Его дыхание сбилось. Не от холода. Не от усталости.
— Заболеешь, — сказал он глухо, прямо в её макушку.
И медленно, стараясь не разбудить, натянул на неё рубаху. Провёл ладонями по плечам — поправляя ткань, а может, просто не в силах убрать руки.
Выдохнул.
Горячо. С присвистом. Так выдыхают, когда сдерживают то, что рвётся наружу.
Он замер на мгновение. Носом уткнулся в её волосы — пахли дымом, озером, сном.
— Спи, — прошептал.
Отодвинулся. Встал. Отошёл к костру — сел, обхватив колени руками. Глядел на огонь, но видел только её — спину, плечи, шею. И то, как она не проснулась. Как доверилась. Даже во сне.
Он не пожалел. Не испугался. Просто понял: это уже не просто напарник. Не просто "прикроет спину".
Он сунул в костёр последнюю ветку.
— Привыкай, — сказал сам себе. И усмехнулся — горько, одними глазами. — Теперь ты тоже привыкай, Ярополк, а затем он лёг рядом с ней пытаясь уснуть.
Ярополк открыл глаза.
Тихоня лежала лицом к нему. Не спала — смотрела. Спокойно, без напряжения. Как будто изучала что-то, что не решалась разглядеть раньше. Её рука всё ещё лежала в его — пальцы расслаблены, не сжаты, но и не отодвинуты.
Он не спросил, почему она не убрала. Не усмехнулся. Не отвернулся.
Медленно, всё ещё не до конца проснувшись — или наоборот, окончательно и бесповоротно, — он потянулся к ней. Не думая. Не рассчитывая. Просто — как тогда, ночью, когда обнял со спины.
Только сейчас иначе.
Он приподнялся на локте. Наклонился. И поцеловал её в губы.
Молча. Без слов, без обещаний, без «можно?». Просто — прижался губами к её губам. Коротко. Тепло. Чуть хрипло со сна.
Она не отстранилась. Не ударила. Не спросила «зачем?».
Только выдохнула — в самую секунду, когда его губы коснулись её...ЕщёОн проснулся от того, что стало тихо. Не от звука — от отсутствия. Озеро замерло, ветер улёгся, даже костёр догорел до пепла. И в этой тишине он почувствовал её дыхание — рядом, близко, живое.
Ярополк открыл глаза.
Тихоня лежала лицом к нему. Не спала — смотрела. Спокойно, без напряжения. Как будто изучала что-то, что не решалась разглядеть раньше. Её рука всё ещё лежала в его — пальцы расслаблены, не сжаты, но и не отодвинуты.
Он не спросил, почему она не убрала. Не усмехнулся. Не отвернулся.
Медленно, всё ещё не до конца проснувшись — или наоборот, окончательно и бесповоротно, — он потянулся к ней. Не думая. Не рассчитывая. Просто — как тогда, ночью, когда обнял со спины.
Только сейчас иначе.
Он приподнялся на локте. Наклонился. И поцеловал её в губы.
Молча. Без слов, без обещаний, без «можно?». Просто — прижался губами к её губам. Коротко. Тепло. Чуть хрипло со сна.
Она не отстранилась. Не ударила. Не спросила «зачем?».
Только выдохнула — в самую секунду, когда его губы коснулись её. Как будто ждала. Как будто боялась, что не дождётся.
Он отстранился первым. Не спеша. Открыл глаза — их разделяло всего несколько пальцев.
— Нам пора, — сказал он. Голос низкий, чуть севший после ночи. — В трактир. Аркадий ждёт. И Густав.
Ни слова о поцелуе. Ни объяснений. Только — пора.
Он сел, провёл ладонью по лицу, разгоняя остатки сна. Потянулся за рубахой, натянул через голову. Встал, поправил пояс с мечом.
Только тогда повернулся к ней. Смотрел ровно, без игры.
— Вставай. Пока туман не рассеялся, дойдём быстро. Я сварю взвар, пока ты собираешься.
И, помедлив секунду, добавил — тише, почти не слышно:
— Поцелуй — не к спеху. Мы не на войне. У нас есть время.
Вышел из-под навеса. К озеру — умыться холодной водой, чтобы не думать о том, как её губы пахли можжевельником и сном.
⠀
Западные ворота встречают тишиной. Старая каменная арка, полузаросшая мхом, будто дышит ледяным воздухом. Внутри — ничего. Только туман. Густой, молочный, он стелется по земле, поднимается выше колена и глушит все звуки.
У входа стоит Савелий Суворов. Хмурый, как всегда, но сегодня в его глазах что-то тревожное.
— Мирон ушёл туда три часа назад, — говорит он, не здороваясь. — Обещал вернуться через час. Не вернулся. Я бы сам пошёл, но не могу бросить пост.
.
Перекус, он и в лесу перекус.
.
Мелькнуло воспоминание о старых торговых путях, о которых сказывал ещё прадед, когда тот был совсем юным мальчишкой, а следом отчего-то подумалось про Соловья, разбойника детских сказок. Мысли соединились, накладывая не очень хорошую картинку. Брр...
.
— Может, сон-траву искать, слыха́ла, у него кто-то страдает бессонницей...
Он перевёл взгляд на набедренную сумку Сафиры, где угадывались очертания верёвки и карабинов.
— Ты хоть собралась. Это хорошо. Спасибо, что согласилась.
⠀
Туман сомкнулся за спиной.
Через минуту пути Сафира перестала видеть собственные ноги. Ещё через минуту — руку, вытянутую вперёд. Мир сузился до белого марева и глухого топота ботинок по камням.
Верёвка тянулась назад, надёжно, как пуповина, связывающая с миром живых.
А потом из тумана пришёл голос Мирона.
— Сафира... — тихо, растерянно. — Ты здесь? Я... я не знаю, где выход. Помоги...
Она почти поверила в то, что гвардеец рядом, но тут перед лицом мелькнуло воспоминание об обеспокоеном соратнике Мирона, Суворове. Савва был чем-то встревожен, его тревога, сокрытая в обычно хмуром взгляде, была как никогда очевидной.
Крепче сжав верёвку, Сафира осторожно отступила назад, вглядываясь в густой молочный туман. Ни зги.
— Ничего не видно, — на всякий случай проговорила Сафира, щёлкнув пальцами. Маленький голубой огонёк ненадолго вспыхнул, всего на пару секунд.
⠀
На камнях лежал старый гвардейский жетон. Медный, потускневший, с выбитым именем «Мирон». Рядом рассыпано несколько серебряных монет. Следы вели дальше, в туман, но метрах в пяти начинали петлять, возвращаясь обратно к жетону. Будто человек ходил по кругу, прежде чем потерять направление.
Голос Мирона позвал снова — теперь справа, из темноты между камнями: «Не ходи сюда, здесь опасно...»
Но через секунду тот же голос донёсся слева, а потом откуда-то сверху.
⠀
Понять, где настоящий след, а где иллюзия. Сложность 13.
В любом случае, если она не найдёт Мирона, то хотя бы отдаст этот жетон Суворову, а уж тот свяжется с рекущими жизнь — волхвами, — и с его помощью найдёт товарища, мертвого али живого.
Голоса, призрачные, фантомные и одновременно реальные путали, заставляя ту вздрагивать всякий раз, когда он раздавался с разных сторон. На фоне невидимо карающих ворон было жутко.
Странно выглядело. Как Мирон мог знать, где может быть опасно, если сама не видит где собственная рука или нога?
— Будто леший путает, горный, — негромко произнесла Зничка, пряча жетон в свою сумку.
Немного подумав, она проследила за траекторией монет, отчего-то вспоминая сказ о Гензель и Греттель, затем сложила ладони в молитвенном жесте, затем в «домик», повернула против часовой стре...ЕщёСафира, наверное, исходила эту петлю, по меньшей мере, с дюжину раз, прежде чем присела и подняла жетон, вглядываясь в тиснённые золотом буквы. Видимо, подразделение из элитных. Обычные гвардейцы носят жетоны с медными буквами. (...или рунами...)
В любом случае, если она не найдёт Мирона, то хотя бы отдаст этот жетон Суворову, а уж тот свяжется с рекущими жизнь — волхвами, — и с его помощью найдёт товарища, мертвого али живого.
Голоса, призрачные, фантомные и одновременно реальные путали, заставляя ту вздрагивать всякий раз, когда он раздавался с разных сторон. На фоне невидимо карающих ворон было жутко.
Странно выглядело. Как Мирон мог знать, где может быть опасно, если сама не видит где собственная рука или нога?
— Будто леший путает, горный, — негромко произнесла Зничка, пряча жетон в свою сумку.
Немного подумав, она проследила за траекторией монет, отчего-то вспоминая сказ о Гензель и Греттель, затем сложила ладони в молитвенном жесте, затем в «домик», повернула против часовой стрелки и стала шептать, постепенно переходя с шёпота на полу шепот, а после голос .
Ей нужно просто увидеть. Судя по секундной заминке, она слышала эхо слева и сверху... И, коль повезёт, она увидит хотя бы пару монет перед собой, в груде камней.
В любом случае, разбойники не стали бы отказываться от монет, а значит...
Мысль о том, что Мирон просто сорвался в тумане в какую-то пропасть или пещеру, вызвала неприятный холодок по спине, вплоть до затылка, к самой линии роста волос.
Туман, казалось, не желал поддаваться, но Сафира, повысив голос, устремила вздор перед собой, на монеты, исчезающие в хаотичном порядке где-то у самых камней, на которые она натыкалась не раз, пытаясь понять оставленный след.
— ....расступись, разойтись мгла туманная, воротись туда, где родилася; где родилася, там и сгодилася, а у нас ты нежданна-непрошена... Ты открой путь-дороженьку...
Ум Сафиры: 2
Сумма: 16
Сложность (СЛ): 13
Результат: успех
⠀
Туман расступился. Не полностью — ровно настолько, чтобы Сафира увидела: монеты лежат не хаотично. Они указывают направление — туда, где камни образуют узкий проход. Голос Мирона, который до этого метался слева и справа, теперь доносится только оттуда.
⠀Иллюзия рассеялась. Настоящий след — не там, где звенели монеты, и не там, где кричал голос. А там, где тишина.
⠀Сафира двинулась в проход. Туман сзади сомкнулся, но впереди оставался просвет. Через минуту она увидела Мирона — он сидел на камне, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку. Живой.
.
Бегло осмотрев мужчину, она сняла заплечную сумку и, покопавшись, первым делом вытянула оттуда шмат сала и хлеба. Невесть сколько он тут просидел без хлеба-соли.
.
— Мир, — доставая термос воды тихо позвала Сафира того по детскому прозвищу, как когда-то звала в детстве одного друга. Тоже, Мирон. Тогда они уехали, и пути их разошлись. — Возьми...
.
Приблизившись, она села на корточки и протянула ему термос с нехитрой едой. Как знала, что может понадобиться. Она не отчитывала, и, упаси, Велес, расспрашивала чего это он попёрся в эти горы без подготовки. Мудрая женщина, желая что-либо узнать, никогда не лезет нахрапом, а просто кормит-по...Ещё— Живой... — облегчение, которое испытала Сафира, увидев гвардейца, не передать было словами. Спускаясь в узкий проход, постоянно проверяя прочность веревки и помечая огненными (голубым огнём) крестами пометки, чтобы можно было по ним выбраться обратно, женщина была готова увидеть уже всё что угодно: от тупика, до трупа или, минимум, искалеченного тела.
.
Бегло осмотрев мужчину, она сняла заплечную сумку и, покопавшись, первым делом вытянула оттуда шмат сала и хлеба. Невесть сколько он тут просидел без хлеба-соли.
.
— Мир, — доставая термос воды тихо позвала Сафира того по детскому прозвищу, как когда-то звала в детстве одного друга. Тоже, Мирон. Тогда они уехали, и пути их разошлись. — Возьми...
.
Приблизившись, она села на корточки и протянула ему термос с нехитрой едой. Как знала, что может понадобиться. Она не отчитывала, и, упаси, Велес, расспрашивала чего это он попёрся в эти горы без подготовки. Мудрая женщина, желая что-либо узнать, никогда не лезет нахрапом, а просто кормит-поит, молчит и, слушает, когда это действительно нужно.
.
Слухи, конечно, ходили. То ли разбойники тут основались, то ли чудь поселилась какая и решила покрыть горы туманом, дабы не видели. Кто-то хвастал, что видел ту чудь и едва живым ноги унёс, но то хвастуны.
.
Осмотрев ущелье, женщина пришла в истинный ужас. Вокруг лежали какие-то скелеты мелких животных. И ни сучка, чтобы разжечь хоть маломальский костёр. Оставалось только догадываться, что пережил гвардеец, находясь здесь дни и ночи.
⠀— Сафира? — голос хриплый, будто он не пил несколько дней.
⠀Он принял термос, сделал глоток, потом ещё. Хлеб с салом взял дрожащими руками, откусил маленький кусочек.
⠀— Я заблудился в первый же час, — сказал он глухо. — Голоса повсюду... Наверное, это морок.
⠀
⠀Обратный путь оказался не легче. Туман затянул ущелье с новой силой — плотнее, чем прежде. Голоса вернулись, теперь они звали Сафиру по имени: кто-то плакал, кто-то звал на помощь. Монеты под ногами исчезли, огненные пометки, которые она оставляла на камнях, не горели — туман затмевал их.
⠀Но верёвка держала. Она натянулась, дёрнулась, потянула вправо — и Сафира пошла за ней, крепко сжимая узел. Мирон плёлся следом.
⠀Ещё несколько шагов — и впереди показался просвет и каменная арка.
⠀Савелий Суворов стоял у входа. Увидел Сафиру, перевёл взгляд на Мирона, кивнул один раз — ...Ещё⠀Сафира опустилась на корточки рядом с Мироном. Он не отшатнулся, только медленно поднял голову. Глаза покрасневшие, тусклые, но в них проступало узнавание.
⠀— Сафира? — голос хриплый, будто он не пил несколько дней.
⠀Он принял термос, сделал глоток, потом ещё. Хлеб с салом взял дрожащими руками, откусил маленький кусочек.
⠀— Я заблудился в первый же час, — сказал он глухо. — Голоса повсюду... Наверное, это морок.
⠀
⠀Обратный путь оказался не легче. Туман затянул ущелье с новой силой — плотнее, чем прежде. Голоса вернулись, теперь они звали Сафиру по имени: кто-то плакал, кто-то звал на помощь. Монеты под ногами исчезли, огненные пометки, которые она оставляла на камнях, не горели — туман затмевал их.
⠀Но верёвка держала. Она натянулась, дёрнулась, потянула вправо — и Сафира пошла за ней, крепко сжимая узел. Мирон плёлся следом.
⠀Ещё несколько шагов — и впереди показался просвет и каменная арка.
⠀Савелий Суворов стоял у входа. Увидел Сафиру, перевёл взгляд на Мирона, кивнул один раз — и отвернулся.
⠀— Слава Горе, — сказал он, перекрестившись.
⠀
Награда: +5 очков опыта, репутация у охраны Западных ворот.