Свернуть поиск
Дополнительная колонка
Правая колонка
Я не был знаком с Зиновием Гердтом. Но когда я читаю о нём, меня переполняет гордость за людей, которые умеют жить вопреки всему. Этот маленький человек на костылях, с перевязанной ногой, потерявший здоровье на войне, стал одним из самых любимых актёров нашей страны. Его голос знают все — от мала до велика. А его история любви похожа на сказку, только с огурцами и кьянти вместо волшебной палочки.
Девятого мая 1945 года Москва ликовала. Люди обнимали незнакомцев, плакали от счастья, собирались вместе, чтобы отпраздновать Победу. В квартиру Наташи Айзенштейн, где собрались поэты и артисты, вошёл человек на костылях. Он двигался странно, подпрыгивая, одна нога была забинтована. Выглядел он жалко. Но громко произнёс: «Всё, ребята, больше эти немцы с нами ничего не сделают!» Через полчаса он уже был в центре внимания. Его звали Зяма. Он говорил, что у него «производственная травма». На самом деле это было тяжёлое фронтовое ранение, одиннадцать операций и пожизненная хромота. Но в тот вечер он хотел жить, читать стихи и нравиться женщинам. И это у него получалось лучше, чем у многих здоровых красавцев. Я восхищаюсь таким мужеством.
Зиновий Гердт родился в маленьком городке Себежа. До войны он был слесарем-лекальщиком, мастером с золотыми руками. Мечтал о сцене. Но директора московских театров смотрели на его ногу и качали головой. Один из них сказал ему: «Сейчас мы вас возьмём, а потом будем принимать в театр глухих и заик? Никогда этого не будет». Эти слова жгли его годами. Я представляю, как ему было обидно.
Спасение пришло в новосибирском госпитале. Туда приехал театр кукол Сергея Образцова. Гердта посадили в первый ряд. Он смотрел не на кукол, а на ширму. И вдруг понял: за ней не видно, есть у тебя ноги или нет. В 1945 году он пришёл к Образцову и читал стихи целый час. Потом выдохся и сказал: «Я устал». Образцов ответил: «Мы принимаем вас в нашу стаю». Так началась новая жизнь, длиной почти сорок лет. Гердт стал звездой театра. Его голос — бархатный, ироничный, мгновенно узнаваемый — стал главным украшением труппы. Но с руководителем отношения были сложными. Образцов считал, что театр — это он. Он завидовал успеху Гердта, внушал ему, что без кукольной ширмы тот беспомощен, зарубал идеи. Мне кажется, это было несправедливо.
А Гердт уже перерастал кукольный формат. Его голос зазвучал в кино. Сначала за кадром в «Фанфане-Тюльпане». Он совершил революцию: заговорил не дикторским тоном, а живым человеческим языком, с иронией и личными интонациями. Позже Петр Тодоровский и Михаил Швейцер вытащили его на экран живьём. Стало ясно: хромота таланту не помеха. Хотя сам Гердт относился к своим киноработам скептически: «Это не то. Позорище!» И только после «Золотого телёнка» признал: «Вот тут я превзошёл самого Чаплина». Я улыбаюсь, читая это. Скромность украшает талант.
В личной жизни Гердт долго был «перекати-полем». Романы возникали легко и заканчивались без скандалов. Друзья шутили над его любвеобильностью, а он искал своего человека. Первая жена Маша появилась до войны. От этого брака остался сын Всеволод и странное воспоминание Гердта о том, что у Маши были необыкновенной красоты коленки. С сыном отношения не сложились. Они встретились годы спустя, но тепла не возникло. Потом была Наташа Айзенштейн, хозяйка той квартиры, где праздновали Победу. Гердт прожил с ней меньше четырёх лет и ушёл внезапно, просто исчез. Она рыдала на плече лучшей подруги. Он уходил налегке. Квартиры и имущество оставались женщинам. Когда он расставался со скульптором, чьи работы называл «детским лепетом», она спросила только: «А что будем делать с квартирой?» Он ответил: «Что захочешь. Она полностью твоя». Ему было сорок четыре года, он хромал, был небогат, но верил, что материальное — дело наживное. Женщины его обожали. В нём была скрытая мужская сила, которую не портили ни маленький рост, ни костыли. Он брал напором, остроумием и тысячами стихотворений, которые знал наизусть. Читал он их не как актёр, а как человек, который хочет поделиться вкусом любимой конфеты. Устоять было невозможно.
В 1960 году театр Образцова собирался на гастроли в Египет, Сирию и Ливан. Понадобился переводчик с арабского. В театр пришла Татьяна Правдина — тридцатидвухлетняя сотрудница малоизвестного издательства, далёкая от богемы. Их первая встреча была деловой. Но диалог получился странным. Гердт спросил: «Дети есть?» «Да, дочка», — ответила Татьяна. «Сколько лет?» «Два года». «Мне это подходит», — сказал он и ушёл готовиться к выступлению. Татьяна не поняла, к чему это «подходит». А Гердт, видимо, уже всё решил. На гастролях он начал ухаживать — настойчиво и своеобразно. Вместо цветов и шоколада он каждый день приносил ей огурцы и бутылку кьянти. Знал, что она это любит. Она сопротивлялась. У неё был муж, семья, она боялась курортного романа с артистом. Но Гердт был неумолим. В самолёте по пути в Москву они договорились встретиться через день. Вернувшись, Татьяна с порога заявила мужу, что уходит. Гердт, у которого тоже были ненужные отношения, сделал то же самое. Они разорвали прошлые связи одновременно, не сговариваясь. Когда Зиновий пришёл знакомиться с будущей тёщей — женщиной строгой, из купеческого рода Шустовых, — он произнёс: «Обещаю всю жизнь боготворить вашу дочь». А потом, выдержав паузу, добавил: «Я очень устал от пустых монологов. Давайте лучше выпьем чаю и поговорим». Я думаю, это гениальный ход.
Их совместная жизнь началась с нуля. Скитались по съёмным углам, потом получили квартиру. В 1968 году решили купить дачу в Красной Пахре. Денег не было, если не считать отложенные гонорары за «Золотого телёнка». Гердт пошёл на авантюру. Приятель научил их финансовой «карусели». Суть: занимали не у одного богача, а понемногу у одиннадцати человек. Главная хитрость — «одиннадцатая сумма». Эти деньги не отдавали за дом, а клали на сберкнижку как неприкосновенный запас. Татьяна три года вела толстую «амбарную книгу», управляя потоками. Если кредитор просил вернуть долг раньше срока, она брала из запаса, расплачивалась и искала нового заёмщика, чтобы наполнить запас. Так они купили жильё, которое раньше было гаражом. Однажды, когда Зиновий уехал с театром в Париж, Татьяна наняла вечно поддатого столяра и переделала гараж в жилую комнату. Вернувшись, Гердт увидел криво прибитые доски. Он не сказал ни слова упрёка, хотя по вздохам было понятно, что недоволен. Я поражаюсь его спокойствию.
В быту Гердт оказался приспособленным. Сказывалось прошлое слесаря: он мог починить что угодно, сам мастерил лампы и мебель. Единственное, что раздражало — машина. Гердт обожал автомобили, но из-за больной ноги ему трудно было выжимать сцепление. Машина постоянно глохла, если он был за рулём. Он мечтал об «автомате», а пока ездил на том, что было, и отчаянно ругался с женой, если она садилась за руль или говорила, что водит лучше. Однажды на Пушкинской площади у него кончился бензин. Голосовал, никто не останавливался. На помощь пришёл режиссёр Даниил Храбровицкий. Он съездил за канистрой, выручил артиста. Гердт сказал: «Я твой должник». Через некоторое время Храбровицкий позвонил и попросил сыграть роль в фильме «Укрощение огня». Гердт не хотел, роль казалась плоской, но долг есть долг — он пошёл и сыграл, потому что обещал. Сам фильм он потом смотреть отказывался. Вот это характер!
Дом в Пахре стал центром притяжения для многих артистов. Здесь собирались не по звонку, а по велению души. Окуджава, Галич, Самойлов, Ширвиндт, Тодоровский. Трижды в год — на День Победы, на именины Татьяны и на день рождения Гердта — съезжались десятки, а иногда и сотни людей. Для Гердта дружба была так же важна, как религия. Татьяна принесла в его жизнь строгий нравственный каркас. Она не читала моралей, но уклад их дома диктовал: дружба превыше всего, своих не бросают. Когда Гердт уже тяжело болел и едва передвигался, его позвали сниматься в фильме «Война окончена. Забудьте...». Режиссёр, его близкий друг, сомневался, выдержит ли он. Татьяна, понимая, что работа — единственное, что держит мужа на плаву, сказала: «Это невозможно. Но есть закон дружбы, и нарушать его нельзя». И он играл. Приезжал на площадку из больницы, шутил, развлекал группу. Никто, кроме жены, не знал, чего ему это стоило.
Зиновий Гердт никогда не жаловался. Любимым ответом на вопрос «Как дела?» было неизменное: «Шикарно!» Даже когда он совсем ослаб. За месяц до смерти, в октябре 1996 года, он снимался в своей передаче «Чай-клуб». В студию его внесли на руках — ходить сам он уже не мог. Но как только включились камеры, старый артист преобразился. Он смеялся, вёл живой диалог, был энергичен как ребёнок. Стоп, снято. Камеры выключились, и он снова превратился в маленького, измождённого человека. Дома он сказал жене: «Знаешь, Таня, я как старая цирковая лошадь, которая, когда слышит фанфары, встаёт на дыбы». Я читал это и не мог сдержать слёз.
Гердт уходил, зная, что его искренне любят. Не только семья и друзья, но и совершенно посторонние люди. Однажды на рынке к нему подошёл простой грузчик и сказал: «Спасибо за всё, что ты делаешь». Артист не смог сдержать слёз и крепко обнял этого человека. Татьяна Александровна пережила мужа на 25 лет. Она не любила ходить на кладбище, обманывая себя, что среди могильных плит нет могилы её Зямы. Зато на её руке всегда были его часы. Она говорила: «Время Зямы не остановилось, оно просто перешло ко мне, продолжая отсчитывать минуты той жизни, где по-прежнему звучат его стихи и фильмы». До самого конца жизни Татьяна на вопрос «Как дела?» отвечала его фирменным: «Шикарно!»
Я преклоняюсь перед этой историей. Она учит нас, что можно быть хромым, некрасивым, небогатым, но если у тебя есть талант, доброта и упорство, ты сможешь всё. Зиновий Гердт доказал это своей жизнью. И его огурцы, подаренные вместо цветов, стали символом настоящей любви.

Присоединяйтесь — мы покажем вам много интересного
Присоединяйтесь к ОК, чтобы подписаться на группу и комментировать публикации.
Нет комментариев