До нефти было «мягкое золото»: как мех изменил границы России

Если бы московскому купцу XVII века сказали, что главным символом богатства России однажды станет нефть, он, вероятно, переспросил бы: «А мех чем вам не угодил?» Нефть пачкает кафтан, пахнет сомнительно и на плечи её не набросишь. То ли дело соболь: лёгкий, дорогой и сразу объясняет окружающим, кто здесь человек серьёзный, а кто пришёл просто погреться.
На протяжении многих столетий пушнина была одним из важнейших товаров русской торговли. Соболь, куница, бобр, лисица, белка — вся эта лесная экономика шла на рынок, в царскую казну, на дипломатические подарки и даже на выплаты служилым людям. До появления нефтяных вышек у России уже имелся стратегический ресурс. Только бегал он по тайге и категорически не желал добровольно поступать в государственную собственность.
Нефть XVII века — только с хвостом
Мех в Европе был знаком положения и власти. Чем дороже отделка, тем меньше требовалось объяснять, почему этому человеку полагается лучшее место за столом. Особенно ценился соболь. Русскими мехами торговали, одаривали правителей и расплачивались там, где серебро было слишком тяжёлым, а обещания чиновника — слишком невесомыми.
В середине XVII века стоимость ежегодного вывоза русских мехов исследователи оценивают примерно в 400–500 тысяч рублей — огромную по тем временам сумму. Но здесь важно не повторять красивую легенду, будто пушнина давала казне 25–30% всех доходов. Такие цифры встречаются в старых свидетельствах и популярных пересказах, однако более осторожные расчёты дают около 7–10% государственных доходов в наиболее важные десятилетия XVII века. К 1680 году доля оценивалась примерно в 6,8%, а к 1701-му — уже менее чем в 3%.
Даже 7–10% — не мелочь, завалившаяся между подушками царского трона. Пушной доход покрывал расходы на управление Сибирью и приносил прибыль: новая территория сама оплачивала дальнейшее продвижение государства. Соболь бизнес-план не подписывал, но кого тогда интересовало его мнение?
Почему Москва так торопилась за Урал
Главным экономическим магнитом Сибири была пушнина. За Уралом находились богатейшие охотничьи угодья, а за местного соболя иностранные покупатели были готовы щедро платить. Поэтому вслед за землепроходцами и казаками появлялись остроги, воеводы, сборщики и книги учёта. Где возникал новый острог, там быстро обнаруживалось и отделение налоговой службы XVII века.
Продвижение на восток не было одной операцией из московского кабинета. В нём участвовали торговцы, казаки, служилые люди и местные союзники. Меховой интерес связывал их действия, а истощение зверя толкало охотников всё дальше — к Енисею, Лене, Байкалу и Тихому океану. Соболь оказался маленьким зверем с исключительно большими геополитическими последствиями.
Цена этого движения была высокой не только для людей. К началу XX века соболя во многих районах почти выбили. В 1916 году для его сохранения учредили Баргузинский заповедник — первый государственный заповедник России. Получился знакомый сюжет: сначала ресурс добывают так, будто завтра отменят, а потом героически спасают от последствий вчерашнего энтузиазма.
Ясак: налоговая декларация в шкурках
Для хантов, манси, эвенков, якутов и других народов Сибири приход русской власти означал обязанность платить ясак. Обычно его собирали пушниной, хотя размеры платежей отличались по районам.
Составлялись ясачные книги, учитывались плательщики, назначались места и сроки сбора. Принёс мех — получил расписку. Не принёс — начиналась «усиленная работа с задолженностью».
Для обеспечения платежей использовали аманатов — заложников из числа влиятельных людей, в том числе вождей, старейшин и шаманов. Их могли удерживать месяцами, а иногда и дольше, затем менять на других. В отдельных случаях захватывали женщин и детей, добиваясь первой выплаты и выдачи постоянных заложников.
Вместе с ясаком могли выдавать подарки и устраивать угощения, а московские власти требовали не разорять плательщиков. Забота была во многом экономической: мёртвый или разорённый налогоплательщик приносит казне удивительно мало меха. На местах распоряжения нарушали, вымогали лишние шкурки и торговали в собственную пользу. Коррупция тоже осваивала Сибирь — без карт, компаса и задержек в пути.
Отношения складывались по-разному: где-то договаривались и торговали, где-то местные группы сами искали союз с Москвой. Но изображать ясак исключительно мирным обменом дарами нельзя: принуждение, военная сила и заложничество были частью системы.
СССР отменил капитализм, но не меховые аукционы
После революции можно было ожидать, что торговля роскошным мехом исчезнет вместе с титулами и обращением «ваше превосходительство». Но у внешней торговли имелось своё понимание классовой борьбы.
В 1931 году в Ленинграде прошёл первый международный пушной аукцион. На него приехали 78 представителей 67 зарубежных компаний из 12 стран. Было продано 95% выставленных мехов, причём средние цены оказались на 6–8% выше, чем на состоявшемся незадолго до этого лондонском аукционе.
Страна строила социализм, зарубежные капиталисты торговались за советского соболя, а государство следило, чтобы загнивание Запада происходило по максимально выгодному курсу.
Экспортом занималась «Союзпушнина». Ленинградские торги стали заметным центром международного мехового рынка и позволяли СССР продавать товар без иностранных посредников. На них приезжали брокеры, фабриканты и представители торговых домов из Европы и Америки. Идеологические разногласия заканчивались там, где начинался качественный соболь.
Полученная валюта поступала в общий внешнеторговый оборот. СССР закупал за рубежом зерно, оборудование и другие товары, но вести прямую линию от одной соболиной шкурки к конкретной буханке хлеба слишком смело. На долларах не писали: «Получено за белку, потратить исключительно на пшеницу».
Парадокс, однако, верен: советское государство публично презирало буржуазную роскошь и десятилетиями зарабатывало валюту, продавая эту роскошь буржуазии.
Ресурс меняется, логика остаётся
Сегодня мех уже не занимает прежнего места в российском экспорте. Изменились экономика, мода, отношение к животным и правила торговли. Но русский соболь остаётся дорогим товаром, а международные пушные аукционы в Санкт-Петербурге продолжаются.
История пушнины показывает, как один востребованный ресурс способен менять торговые пути, отношения государства с населением и даже границы страны. Россия двигалась за мехом, затем за золотом, углём, нефтью и газом. Товар менялся, а соблазн построить экономику вокруг того, что можно добыть и продать, оставался удивительно устойчивым.
Просто нефть вошла в учебники как серьёзный стратегический ресурс. А соболь выглядит несолидно: маленький, пушистый и без галстука. Хотя вклад в историю России у него такой, что некоторым государственным деятелям стоило бы нервно отойти в сторону.
Какой ещё товар прошлого можно назвать «нефтью своей эпохи» — соль, воск, пеньку, хлеб или что-то другое?