Подкидыш в корзине...

— Найда, ты чего там рычишь? Кого учуяла?
Варвара вышла на крыльцо, вытирая руки о передник. Майское утро только занималось. Над рекой Кедровкой стлался туман, в ельнике перекликались дрозды. Пахло талой землёй и смолой.
Найда стояла у ступенек и смотрела вниз. Рыжая лайка с белыми «очками» вокруг глаз и закрученным в бублик хвостом. Шерсть на загривке поднялась. Но рычала она негромко, неуверенно. Больше удивлённо, чем сердито.
На нижней ступеньке крыльца стояла корзина. Старая, плетёная, из ивовых прутьев. Сверху была накрыта клетчатой фланелевой рубахой.
Корзина шевелилась.
Варвара осторожно спустилась. Присела на корточки. Отогнула край рубахи.
Из корзины на неё смотрел волчонок.
Маленький, недели три от роду. Серый, пушистый, с короткой тупой мордочкой и круглыми ушами. Глаза мутно-голубые, как у всех щенков. Он дрожал и пищал тонко, жалобно, тыкался носом в рубаху. Искал мать.
— Батюшки, — прошептала Варвара. — Это ж кто тебя сюда…
Она огляделась. Вокруг заимки стояла тайга. До ближайшего жилья, до посёлка Ключи, было двадцать километров. Дорога одна, через брод и старую гарь. Кто мог принести сюда волчонка? И зачем?
На мокрой земле у крыльца отпечатались следы. Сапоги, большие, мужские. Следы уходили к реке.
Волчонок пискнул громче. Найда подошла, обнюхала корзину. Шерсть на её загривке понемногу улеглась.
---
Найде было шесть лет. Неделю назад она ощенилась в сарае. Принесла троих, но выжили двое. Рыжие, толстые, как колобки. Варвара назвала их Пышкой и Бубликом. Молока у Найды было много. Хватило бы и на пятерых.
Варвара стояла в сарае с корзиной в руках и не решалась.
— Найдушка, — сказала она. — Тут вот какое дело. Сирота у нас. Волчонок. Возьмёшь его?
Найда лежала на соломе со своими щенками. Подняла голову. Посмотрела на хозяйку, на корзину.
Варвара достала волчонка. Положила на солому, в шаге от Найды. Отступила.
Волчонок пополз. Неуклюже, загребая лапками, тыкаясь носом в солому. Он чуял молоко. Чуял тепло. Дополз до Найдиного живота и затих, попискивая.
Найда долго смотрела на него. Потом наклонила голову. Обнюхала. Ещё раз. Волчонок пах лесом, сыростью и чужим зверем.
А потом лайка его лизнула.
От носа до хвоста, широким тёплым языком. Перевернула лапой на спину. Вылизала живот. И подгребла к себе, к остальным щенкам.
Волчонок нашёл сосок и зачмокал. Жадно, торопливо, захлёбываясь. Пышка и Бублик посопели и подвинулись.
Варвара опустилась на чурбак у двери сарая. И заплакала. Сама не зная, отчего.
— Ну вот, — сказала она, утирая глаза. — Вот и ладно. Будешь у нас Серым.
Вечером она связалась по рации с бабкой Агафьей. Агафья жила на соседней заимке, в восьми километрах вверх по реке. Восемьдесят лет, а в посёлок перебираться не хотела. Других соседей у Варвары не было.
— Бабушка Агафья, у меня новость. Мне волчонка подбросили.
— Чего? — затрещала рация. — Кого подбросили?
— Волчонка. Маленького. В корзине на крыльце оставили. Я его Найде подложила, она кормит.
Рация долго молчала. Потом Агафья засмеялась, дребезжащим старческим смехом.
— Ну, Варюша, ну чудеса. И кто ж это такой добрый?
— Не знаю. Следы мужские, к реке ушли.
— Мужские, — повторила Агафья, и в голосе её прозвучало что-то хитрое. — Ну-ну. Ты, Варюша, рубаху-то, в которой он был, погляди хорошенько. Мужики, они ведь без умысла ничего не делают.
— Какую рубаху? — не поняла Варвара. — Откуда вы знаете, что там рубаха?
Но Агафья уже отключилась.
Рубаху из корзины Варвара хотела выстирать и пустить на тряпки. Встряхнула её у колодца, развернула. И застыла.
Рубаха была старая, застиранная, в синюю и зелёную клетку. Локти протёрты, на одном аккуратная заплатка. А на воротнике, с изнанки, вышивка. Мелкие красные буковки, крестиком. «И. В.».
Игнат Ветлугин.
Она сама вышивала эти буквы. Пятнадцать лет назад. Сидела у окна вот в этой самой избе, а Игнат смеялся над ней:
— Варька, да кто ж её у меня украдёт? Медведь, что ли?
— А ну как перепутаешь с чьей, — отвечала она. — На зимовье у мужиков все рубахи одинаковые.
— С твоими руками не перепутаю, — сказал тогда Игнат и поцеловал её в макушку.
Варвара стояла у колодца, держала рубаху и не могла дышать.
Десять лет она не видела мужа. Десять лет с того дня, как он ушёл с заимки с рюкзаком за плечами и хлопнул калиткой. Они поругались тогда. Из-за ерунды, из-за какого-то слова. Оба вспыльчивые, оба гордые. Он ушёл в посёлок. Она осталась. Ждала, что вернётся. Он ждал, что она позовёт.
Никто не позвал. Никто не вернулся.
Говорили, он живёт в Ключах, в старом доме на краю посёлка. Охотится, сдаёт пушнину. Один. Больше не женился.
И вот теперь эта рубаха. И волчонок.
Вечером она снова вызвала Агафью.
— Бабушка, это Игнатова рубаха. С моими буквами на вороте.
— Ну вот, — удовлетворённо сказала Агафья. — Я ж говорила.
— Зачем он так? Десять лет ни слуху ни духу, а тут волчонка подкинул. Насмехается, что ли?
— Глупая ты, Варюша, — вздохнула старуха. — Насмехаться так не ходят. Двадцать вёрст ночью по распутице, через брод. Это не насмешка. Это мужик дорогу к тебе ищет, да не знает, как постучать.
Варвара долго молчала, сжимая в руке тангенту рации.
— А если и так, — сказала она наконец. — Пусть сам и приходит. Я звать не стану.
— Ох, гордячка, — проворчала Агафья. — Два сапога пара.
В июне Варвара поехала в посёлок за мукой и солью. Запрягла в телегу старую кобылу Зорьку. Найду с щенками оставила дома. Серый к тому времени уже бегал по двору, путаясь в собственных лапах. Ходил за Найдой хвостом. Спал с Пышкой и Бубликом в одной куче.
В Ключах она подъехала к сельпо. Привязала Зорьку. Повернулась к крыльцу.
На крыльце стоял Игнат.
Постаревший. Поседевший. В бороде седины больше, чем черноты. Но всё такой же широкий в плечах, с тяжёлыми крестьянскими руками. Он держал в руках мешок с сахаром. Увидел её и остановился.
Они смотрели друг на друга. Долго. Мимо проходили люди, оглядывались.
— Здравствуй, Варя, — сказал Игнат.
— Здравствуй, — ответила она.
Помолчали.
— Как ты? — спросил Игнат.
— Живу. А ты?
— И я живу. — Он переступил с ноги на ногу. — Найда как? Не болеет?
— Не болеет. Щенков принесла.
— Слыхал, — кивнул Игнат.
— Похудел ты, — сказала Варвара, сама не зная зачем. — Ешь хоть по-людски?
— Ем, — буркнул он. — Когда не забываю.
— Твоя рубаха? — спросила Варвара.
Игнат отвёл глаза.
— Моя.
— Зачем?
Он поставил мешок на перила. Потёр затылок.
— Волчицу браконьеры у Чёрного ключа стрельнули, — сказал он глухо. — Логово я нашёл через два дня. Пятеро там было. Четверо уже… не дожили. А этот один пищал ещё. Я его в рубаху завернул, за пазуху сунул. Думал, куда его? Домой не возьмёшь, у меня ни собаки, ни молока. Убить рука не поднялась. А в посёлке говорили, что у тебя Найда ощенилась.
— И ты принёс его ко мне.
— Принёс.
— Ночью. Тайком. Как вор.
Игнат поднял на неё глаза. Серые, усталые, виноватые.
— А как иначе, Варя? Постучать? Ты б меня на порог не пустила.
Варвара хотела ответить. Хотела сказать много чего. Про десять лет. Про то, как она ждала. Как прислушивалась к каждому шороху на дороге. Как вскакивала ночами, когда лаяла Найда, думая: он. Но слова застряли в горле.
— Он живой, — сказала она наконец. — Найда его выкормила. Серым назвали.
Лицо Игната дрогнуло.
— Знал я, — сказал он глухо, хрипло. — Знал, что ты не выбросишь. Ты никого не выбрасываешь, Варя. Даже меня не выбросила. Это я сам ушёл.
Он поднял мешок, кивнул ей и пошёл прочь по улице. Не оглядываясь.
Варвара стояла у телеги. Зорька фыркала и косилась на неё лиловым глазом.
Лето пролетело быстро. Щенков Найды Варвара раздала в посёлок, хорошим людям, охотникам. А Серого оставила. Да и не отдал бы его никто. Кому нужен волк?
Серый рос не по дням, а по часам. К августу он уже догнал Найду ростом. К сентябрю перерос её. Длинноногий, поджарый, с широкой грудью и узкой мордой. Шерсть стала густой, серой, с тёмным чепраком на спине. Глаза из голубых сделались жёлтыми.
Но вёл он себя как собака. Лаять не умел, зато подвывал, когда Найда лаяла. Встречал Варвару у калитки, виляя хвостом. Таскал ей палки. Ложился на спину, подставляя брюхо, чтобы почесали.
А Найду он считал матерью. Это видно было сразу. Он ходил за ней по пятам. Спал, прижавшись к её боку. Учился у неё всему. Как мышковать в траве. Как гонять белку по стволу. Как обходить стороной ежа.
— Ты погляди на него, Найдушка, — смеялась Варвара, глядя, как Серый пытается залаять и выдаёт что-то среднее между тявканьем и воем. — Совсем собакой стал. Волчонок, а собакой.
Найда смотрела на приёмыша с материнской гордостью. И облизывала его в макушку, когда тот подходил.
Но Варвара видела и другое. Как Серый по ночам выходит за ограду и подолгу стоит у кромки леса. Как поднимает уши, ловя далёкие звуки. Как втягивает носом ветер, пахнущий тайгой.
Лес звал его.
Найда спасла того волка три года назад.
Был март. Река Кедровка ещё стояла подо льдом, но лёд уже потемнел, набух, стал ноздреватым. Варвара шла по берегу за хворостом. Найда бежала впереди.
На середине реки Варвара увидела волка. Молодого, поджарого, с белым пятном на груди. Пятно было похоже на звёздочку. Волк шёл по льду наискосок, от одного берега к другому. И тут под ним треснуло.
Лёд проломился. Волк ухнул в чёрную воду. Вынырнул, заскрёб когтями по кромке. Лёд обламывался под его лапами. Течение тянуло под ледяной панцирь.
Варвара ахнула. А Найда сорвалась с места.
— Найда, стой! — закричала Варвара. — Назад!
Лайка не послушалась. Она бежала по льду, распластавшись, широко расставив лапы. Добежала до полыньи. Легла на живот. Вытянула шею. И вцепилась волку в загривок зубами.
Волк рванулся. Найда упёрлась лапами в лёд и тянула. Пятилась, скользила, снова упиралась. Варвара видела, как вздулись мышцы на её спине.
Волк выбрался на кромку передними лапами. Потом задними. Выполз на лёд. Отряхнулся, обдав Найду брызгами. Посмотрел на неё долго. Жёлтыми, удивлёнными глазами.
И ушёл. Не убежал, а ушёл. Неторопливо, оглядываясь, к дальнему берегу. В тайгу.
Найда вернулась к хозяйке мокрая, виноватая, с поджатым хвостом. Ждала, что будут ругать. А Варвара опустилась на колени в снег и обняла её.
— Дурёха ты, — шептала она. — Дурёха моя смелая. А если б сама провалилась?
Найда лизала ей лицо и виляла хвостом.
Того волка с белой звёздочкой на груди Варвара больше не видела. Думала, что ушёл в дальнюю тайгу. Или погиб. Волки-одиночки долго не живут.
Она не знала тогда, что он стал вожаком.
Стая пришла в конце октября.
Первый снег уже лёг на сопки. Ночи стали длинными, морозными. Над Кедровкой по утрам висел пар. Варвара проснулась среди ночи от воя.
Выли совсем рядом, за рекой. Пять или шесть голосов. Низкие, протяжные, переплетённые в одну песню. Вой катился над тайгой, отражался от сопок, звенел в замёрзших стёклах.
Найда заметалась у двери, залаяла. А Серый…
Серый сидел посреди двора. Морда задрана к небу. Уши торчком. Всё тело его дрожало, натянутое как струна. И он завыл в ответ.
Варвара вышла на крыльцо в накинутом тулупе. Она никогда не слышала, как воет Серый. По-настоящему, по-волчьи. Вой был ещё неумелым, срывающимся. Но это был голос дикого зверя. Голос тайги.
За рекой замолчали. Потом ответили.
Серый поднялся. Посмотрел на Варвару. На Найду, которая стояла рядом с хозяйкой и жалобно скулила. И пошёл к калитке.
— Серый, — позвала Варвара. — Серенький, ты куда?
Волк остановился у калитки. Оглянулся. Долго смотрел на неё и на Найду. Потом перемахнул через ограду и растворился в темноте.
Найда рванулась следом. Варвара едва успела ухватить её за ошейник.
— Нет, Найдушка, нет. Пусть идёт. Ему к своим надо.
Найда выла до рассвета. А Варвара сидела рядом с ней на крыльце, обняв её за шею. И плакала.
Серого не было три дня.
На четвёртое утро Варвара вышла к колодцу и увидела его у калитки. Он лежал на снегу, свернувшись клубком. Худой, грязный, с разорванным ухом. На боку запеклась кровь.
— Серенький! — ахнула Варвара.
Волк поднял голову. Посмотрел на неё виновато, как побитая собака. И слабо вильнул хвостом.
Найда вылетела из сарая и бросилась к нему. Облизывала его морду, рану на боку, разорванное ухо. Повизгивала, скулила, тыкалась носом. Серый лежал и терпел. А потом уткнулся мордой ей в шею и затих.
Варвара промыла его рану, смазала дёгтем. Рана была неглубокая, от зубов. Покусали его.
— Не приняли, — догадалась она. — Не приняли тебя твои, да?
Серый смотрел на неё жёлтыми глазами. В них стояла такая тоска, что у Варвары защемило сердце.
Она знала, почему. Волки чуют всё. Серый пах людьми. Пах избой, дымом, хлебом. Пах собакой. Для стаи он был чужим. Не волком, а непонятно кем. Приблудой. Таких в стаю не берут.
— Ничего, — сказала Варвара, гладя его по голове. — Ничего, родной. Ты наш. Ты дома.
Через два дня на берегу Кедровки показалась лодка. Варвара узнала её издалека. Старая, просмолённая, с заплатой на борту. Игнатова.
Он причалил, вылез на берег. Вытащил из лодки мешок муки. Поставил у калитки.
— Это зачем? — спросила Варвара с крыльца.
— Зима скоро, — ответил Игнат, не глядя на неё. — Дорогу заметёт, до посёлка не доберёшься. А у тебя теперь едоков прибавилось.
Он увидел Серого. Волк лежал у крыльца, зализывая бок. Поднял голову, посмотрел на чужого.
— Вырос-то как, — сказал Игнат, и лицо его смягчилось. — Ты погляди. Настоящий волчина. А что с ним?
— Стая пришла. Он к ним ушёл, а они его не приняли. Покусали и прогнали.
— Не приняли, — Игнат кивнул, будто и не удивился. — Так и бывает. Он для них чужой. Человеком пахнет. Собакой. Ему теперь ни туда, ни сюда.
— Нет, — твёрдо сказала Варвара. — Ему сюда. Он дома.
Игнат поднял на неё глаза. Долго смотрел.
— Ну, раз дома, значит, дома, — сказал он. — Ты береги его, Варя. И себя береги.
Он развернулся и пошёл к лодке. Варвара хотела окликнуть его. Позвать в избу, напоить чаем. Слово уже было на губах. Но гордость оказалась сильнее.
Лодка отчалила. Варвара стояла у калитки, пока она не скрылась за поворотом реки.
А на следующий день она увидела, что было дальше.
Стая пришла к опушке на рассвете. Варвара увидела их из окна. Шесть волков стояли на краю леса за рекой. Серые тени на белом снегу.
Серый вскочил с крыльца. Шерсть на нём встала дыбом. Он оскалился, зарычал. Найда встала рядом с ним, плечом к плечу.
От стаи отделился один волк. Крупный, широкогрудый, с проседью на морде. Он перешёл реку по льду. Неторопливо, уверенно, как хозяин. Остановился на берегу, в двадцати шагах от изгороди.
На груди у него белело пятно. Похожее на звёздочку.
Варвара охнула и прижала ладонь к губам.
— Найда, — прошептала она. — Найдушка, это ж он. Тот самый. Из полыньи.
Вожак смотрел на заимку. На Серого. На Найду.
И Найда пошла к нему.
Варвара не успела её удержать. Лайка вышла за калитку и пошла к реке. Неторопливо, спокойно, без страха. Серый двинулся было следом, но Найда обернулась и коротко рыкнула на него. Он остался.
Найда подошла к вожаку. Остановилась в двух шагах.
Варвара стояла у калитки ни жива ни мертва. Вожак мог убить её одним движением. Волки ненавидят собак. Все это знают.
Вожак вытянул шею. Понюхал Найду. Долго, внимательно. Будто вспоминал что-то.
А потом его хвост качнулся. Один раз. Едва заметно.
Найда легла на снег перед ним. Вожак постоял над ней. Наклонил голову и коснулся носом её макушки. Потом поднял глаза. Посмотрел на Серого у калитки. На Варвару.
И ушёл. Перешёл реку, вернулся к своей стае. Волки постояли ещё немного у опушки. И скрылись в тайге.
С тех пор стая больше не трогала Серого. Иногда он уходил к реке и подолгу сидел на берегу, слушая, как поют волки за сопками. Но в стаю не просился. А они не звали. Только вожак с белой звёздочкой иногда появлялся на опушке. Стоял, смотрел на заимку. И уходил.
— Помнит, — говорила Варвара Найде. — Помнит, кто его из воды вытащил. Ты ему жизнь спасла, а он теперь твоего сына стережёт.
В декабре у соседки, бабки Агафьи, разболелось сердце.
Варвара навещала старуху раз в неделю, ходила к ней на лыжах вверх по Кедровке. Приносила хлеб, молоко, лекарства.
В тот день Агафья связалась с ней по рации. Голос был слабым, прерывистым.
— Варюша, худо мне. Таблетки кончились. Сердечные.
— Сейчас приду, бабушка. Через два часа буду.
Варвара встала на лыжи. Найду и Серого заперла в избе. Путь был неблизкий, да и мороз крепкий. Нечего собакам лапы морозить.
К Агафье она добралась к полудню. Дала таблетки, напоила чаем, растопила печь. Посидела с ней, пока той не полегчало.
— Ты иди, Варюша, — сказала Агафья, глянув в окно. — Иди, пока светло. Небо-то какое. Мести будет.
Варвара вышла в три часа дня. Небо над сопками потемнело, набухло свинцом. Ветер усилился. А через час началась метель.
Метель налетела стеной. Снег повалил так густо, что Варвара не видела кончиков своих лыж. Ветер бил в лицо, сбивал с ног. Лыжню замело в считанные минуты. Вокруг была только белая круговерть. Ни деревьев, ни реки, ни неба.
Варвара шла наугад. Держалась, как ей казалось, вдоль берега. Но берег пропал. Под лыжами то проваливалось, то поднималось. Она скатилась в какой-то овраг. Упала. Поднялась. Пошла снова.
Через час она поняла, что заблудилась.
Через два часа, когда стемнело, она упала снова. И не смогла встать. Нога подвернулась, лыжа хрустнула. Острая боль прострелила лодыжку.
Варвара отползла под большую ель. Под лапами было меньше снега. Привалилась спиной к стволу. Попыталась отдышаться.
— Ничего, — шептала она себе. — Ничего. Переждать надо. Метель утихнет.
Но метель не утихала. А холод забирался под тулуп, под платок, в рукавицы.
Варвара закрыла глаза. И увидела Игната. Молодого, весёлого, с чёрной бородой. Он стоял у этой самой ели и смеялся. «Варька, — говорил он, — с твоими руками не перепутаю».
— Игнат, — прошептала она в метель. — Игнатушка. Прости меня, дуру гордую.
Игнат узнал о беде в шесть вечера.
Бабка Агафья вызвала по рации посёлок. Кричала в трубку, плакала. Варвара ушла от неё в три часа. На свою заимку не пришла. Рация на заимке молчит.
В Ключах подняли охотников. Но в такую метель никто идти не решался. Ни снегоход не пройдёт, ни человек. Утром, сказали, как утихнет.
— Мужики, да вы что? — Игнат стоял посреди конторы, сжимая шапку в кулаке. — До утра она замёрзнет!
— Игнат, не дури, — председатель развёл руками. — Ты погляди в окно. Ни зги не видать. Сам сгинешь, и её не найдёшь.
— А если б твоя жена там была? Ты бы ждал?
Председатель отвёл глаза.
— Она тебе не жена уже, — буркнул кто-то из угла. — Десять лет как.
Игнат обернулся. Посмотрел так, что говоривший осёкся.
— Жена, — сказал Игнат глухо. — Мне она жена. Хоть десять лет, хоть сто. Кто со мной?
Никто не ответил. Только старый Лукьян покачал головой и протянул ему свой фонарь.
— Держи. Батареи свежие. И рацию возьми. С Богом, Игнат.
Игнат не стал ждать утра.
Он завёл свой старый «Буран» и рванул по таёжной дороге. Ехал вслепую, по памяти, по каждому повороту, который знал двадцать лет. Застрял у брода. Бросил снегоход. Встал на лыжи. И пошёл дальше пешком.
К заимке он добрался к девяти вечера. Изба стояла тёмная, холодная. Из-за двери доносился лай и вой.
Игнат выбил щеколду плечом. Из избы вылетели Найда и Серый. Найда кинулась к нему, узнала, завизжала. Серый остановился в двух шагах. Шерсть дыбом, губа приподнята. Он не знал этого человека.
А потом принюхался. И опустил шерсть.
— Узнал, — понял Игнат. — Узнал рубаху. Мой запах помнишь, да, малой? Я ж тебя за пазухой нёс.
Он присел перед ними на корточки.
— Найда. Серый. Хозяйка ваша в беде. Варя. Ищите её. Ищите, родные. Ищите Варю.
Найда сорвалась с места первой. Серый за ней. Игнат побежал следом, проваливаясь в снег.
Они нашли её через два часа. Под старой елью в распадке, в трёх километрах от заимки. Варвару замело снегом по плечи. Она сидела, привалившись к стволу, и не двигалась.
Найда подбежала первой. Залаяла, принялась вылизывать ей лицо. Серый лёг рядом, прижался к ней всем телом. Горячий, лохматый.
Игнат упал на колени рядом.
— Варя! Варенька! Ты слышишь меня?
Варвара открыла глаза. Посмотрела на него. Долго, будто не узнавая.
— Игнат? — прошептала она. — Ты?
— Я, Варя. Я. Живая, слава Богу. Живая.
— Ты пришёл, — сказала она. И улыбнулась. Губы у неё были синими от холода. — Пришёл всё-таки.
— Пришёл, — Игнат стянул с себя пуховик, закутал её. — Нога что?
— Подвернула. Идти не могу.
— Значит, понесу.
Он поднял её на руки. Встал. Огляделся.
И понял, что не знает, куда идти.
Метель бушевала с новой силой. Вокруг была белая мгла. Свои следы замело. Ни звёзд, ни луны, ни ориентиров. Игнат стоял посреди тайги с Варварой на руках и не мог сделать ни шагу.
— Куда, Игнатушка? — спросила Варвара.
— Не знаю, Варя, — честно ответил он. — Не вижу ничего.
Найда залаяла. Коротко, требовательно. Игнат посмотрел на неё. Лайка стояла в нескольких шагах и смотрела на него. Рядом с ней стоял Серый. Он поднял морду, понюхал ветер. И пошёл. Не к заимке. Куда-то в сторону, вверх по распадку.
Найда побежала за ним. Остановилась. Оглянулась на Игната. Залаяла снова.
— Иди за ними, — прошептала Варвара. — Иди. Они знают.
Игнат пошёл.
Серый вёл их сквозь метель уверенно, будто видел дорогу. Шёл впереди, серой тенью мелькая в белой мгле. Останавливался, ждал, пока люди догонят. Найда бежала рядом с Игнатом, касаясь боком его ноги. Не давала отстать.
Игнат шёл, спотыкаясь, падая на колени, поднимаясь снова. Варвара была тяжёлой. Руки немели. Ноги не слушались. Но он шёл.
— Брось меня, Игнат, — прошептала она ему в плечо. — Брось. Сам дойдёшь, людей приведёшь.
— Не брошу.
— Замёрзнешь ведь.
— Один раз я тебя уже бросил, — ответил он сквозь стиснутые зубы. — Десять лет назад. Хватит. Больше не брошу. Хоть ты меня гони.
Варвара уткнулась лицом ему в шею и больше ничего не говорила. Только держалась за него обеими руками, крепко, как утопающий держится за бревно.
Через полчаса из метели выступила тёмная стена. Бревенчатая, низкая, с заснеженной крышей.
Зимовье.
Игнат остановился. Не поверил своим глазам. Он знал это зимовье. Знал каждое бревно в нём. Он сам его рубил. Тридцать лет назад. Молодым парнем, перед свадьбой.
Здесь они с Варварой провели свою первую зиму. Здесь она сидела у печки и вышивала буквы на его рубахе.
— Варя, — сказал он хрипло. — Варя, глянь. Узнаёшь?
Варвара подняла голову. Посмотрела. И заплакала.
В зимовье было всё как тридцать лет назад. Нары, стол, железная печка. На полке старый котелок и банка соли. В углу, под потолком, сухие дрова. Охотники всегда оставляют дрова для тех, кто придёт после.
Игнат уложил Варвару на нары. Затопил печь. Через полчаса в зимовье стало тепло. Огонь гудел в трубе. Снег за окном бился в стекло, но здесь, внутри, его уже не было слышно.
Найда и Серый лежали у печки. Найда вылизывала приёмышу морду. Серый жмурился и вздыхал.
Игнат перевязал Варваре ногу полосками от своей рубахи. Вскипятил в котелке снег. Заварил чай из брусничного листа, который нашёл на полке.
Они сидели у печки. Пили чай из одной кружки. Молчали.
— Помнишь, — сказала Варвара, оглядывая стены, — как ты меня сюда первый раз привёз? Сразу после свадьбы?
— Помню, — улыбнулся Игнат. — Ты увидела, какое тут всё убогое, и чуть не расплакалась.
— Не чуть, а расплакалась. А ты мне сказал: «Не реви, Варька. Через год у нас изба будет лучше всех в округе». И правда, через год заимку поставил.
— Полтора года, — поправил Игнат. — Год не уложился.
— А помнишь, как мы тут всю зиму вдвоём просидели? Ты на промысел уходил, а я тебя ждала. Печку топила, щи варила. И каждый вечер выглядывала в окошко. Не идёт ли.
— Помню, — сказал Игнат глухо. — Я тогда с дальнего путика бегом бежал. Знал, что ждёшь.
Они помолчали. Огонь потрескивал в печи.
— Как они нас сюда вывели? — сказала наконец Варвара. — Серый ведь здесь никогда не бывал.
— Бывал, — ответил Игнат. — Тут волчья тропа рядом проходит. Я её ещё в молодости заметил. Стая здесь каждую зиму ходит. Серый, видать, с ними был, когда они его гоняли. Запомнил.
— Или вожак его привёл когда-то. С белой звёздочкой.
Игнат посмотрел на неё вопросительно. И Варвара рассказала. Про полынью. Про Найду. Про вожака на берегу.
Игнат долго молчал.
— Выходит, всё по кругу, — сказал он. — Найда волка спасла. Волк её приёмыша не тронул. Приёмыш нас сюда вывел. А я приёмыша этого тебе принёс. Всё по кругу, Варя.
— По кругу, — согласилась она.
Ночь тянулась долго. Печь потрескивала. За стеной выла метель. Найда и Серый уснули у огня, прижавшись друг к другу.
— Игнат, — позвала Варвара.
— М?
— Почему ты тогда ушёл?
Он долго не отвечал. Ворошил угли в печи. Потом заговорил, не глядя на неё.
— Ты тогда сказала, что я тебе жизнь сломал. Помнишь? Что ты могла в город уехать, учиться. А осталась со мной, в тайге. И что детей у нас нет, и не будет уже. И всё из-за меня.
— Я со зла сказала, — прошептала Варвара. — Я не думала так.
— А я подумал. Подумал, что и правда. Что я тебе жизнь сломал. И что без меня тебе лучше будет. Уехала бы, замуж вышла за кого путного. Детей бы родила. — Он помолчал. — Я ушёл, чтоб ты свободной была.
Варвара закрыла лицо руками.
— Дурак ты, Игнат, — сказала она сквозь слёзы. — Ох, какой же ты дурак. Мне никакой другой не нужен был. Никогда. Я десять лет тебя ждала. Каждую ночь, как Найда залает, вскакивала. Думала, ты. А ты не шёл.
— Я ждал, что позовёшь.
— А я ждала, что придёшь. Гордые мы с тобой, Игнатушка. Оба гордые. Вот и прождали десять лет.
Игнат повернулся к ней. Глаза у него блестели в свете огня.
— Я ведь волчонка не зря тебе принёс, — признался он. — Мог в посёлок отдать. Мог в заповедник отвезти. А принёс тебе. Думал, будет у тебя кто-то живой рядом. Чтоб не одна. А ещё думал… — он запнулся. — Думал, может, узнаешь рубаху. Может, вспомнишь.
Варвара засмеялась. Негромко, сквозь слёзы.
— Узнала. Сразу узнала. Буквы-то я сама вышивала.
Она протянула руку. Игнат взял её в свои ладони. Старые, мозолистые, тёплые.
— Ты прости меня, Игнат, за те слова, — сказала Варвара. — Про детей. Не ты виноват был. Никто не виноват. Так уж Бог рассудил.
— Рассудил, — эхом отозвался Игнат и посмотрел на спящих у печки Найду и Серого. — А потом, видишь, всё-таки дал. Вон, сына нам какого прислал. Серого.
Варвара засмеялась сквозь слёзы.
— Сына. Волка.
— А что? — Игнат пожал плечами. — Вырастили, выкормили. Сегодня он нас обоих из метели вывел. Какой ещё сын лучше сделает?
Варвара ничего не ответила. Только сжала его руку крепче.
— Варя, — сказал он. — Пустишь меня домой?
Варвара долго смотрела на него. Потом кивнула.
— Пущу, — сказала она. — Только крышу сначала почини. Течёт третий год.
Игнат засмеялся. Громко, впервые за много лет. Найда проснулась, подняла голову. Посмотрела на них. И снова уснула, положив морду на спину Серому.
Утром метель утихла. Тайга стояла белая, безмолвная, сверкающая. Солнце поднималось над сопками, и снег искрился так, что больно было смотреть.
Игнат сделал из еловых жердей волокуши. Уложил на них Варвару, укутал в свой пуховик. И потащил к заимке. Найда бежала впереди. Серый шёл рядом.
На полпути их встретили охотники из посёлка на снегоходах. Удивлялись, качали головами. Как это Игнат в такую метель нашёл её? Как вывел?
— Не я вывел, — отвечал Игнат. — Они вывели. Волк да собака.
— Волк? — переспросил старый охотник Лукьян, сдвинув шапку на затылок. — Это тот, что ли, Варвары приёмыш?
— Он самый.
— Да ну, Игнат. Брось. Волк человека выводить не станет.
— А этот вывел, — упрямо сказал Игнат. — Не веришь, спроси у Вари.
— Вывел, Лукьян, — подтвердила Варвара с волокуш. — Сквозь метель вывел. Прямиком к старому зимовью.
Лукьян почесал бороду, поглядел на Серого. Волк стоял рядом с Найдой и смотрел на снегоходы настороженно, прижав уши.
— Чудеса, — пробормотал охотник. — Ну, чудеса. Расскажу в посёлке, так ведь не поверят.
А на краю распадка, у старой лиственницы, стоял волк. Крупный, седомордый, с белой звёздочкой на груди. Он смотрел, как люди уходят по снежной целине. Как рядом с ними бегут рыжая лайка и молодой серый волк.
Серый остановился. Обернулся. Посмотрел на вожака.
Вожак поднял морду и коротко завыл. Серый ответил. А потом побежал догонять своих.
Весной Игнат починил крышу на заимке. Перебрал сарай, поставил новую изгородь. Подлатал старую телегу. Варвара хромала ещё до мая, но к лету нога зажила.
Серый так и остался с ними. Уходил иногда в тайгу на день-другой. Возвращался. Ложился у крыльца рядом с Найдой. Встречал Игната у калитки, виляя хвостом.
В июне на заимку приплыла бабка Агафья. Её привёз на лодке внук из посёлка. Она поднялась на крыльцо, опираясь на палку, и оглядела двор. Новую изгородь. Починенную крышу. Игната, коловшего дрова у сарая.
— Ну что, Варюша, — сказала Агафья, хитро прищурившись. — Разглядела рубаху-то?
— Разглядела, бабушка, — засмеялась Варвара. — Так это вы ему про Найдиных щенков рассказали?
— А кто ж ещё, — довольно кивнула старуха. — Сидел он у меня по весне, чай пил. Про волчонка рассказывал, про логово. Не знал, куда девать. А я ему и говорю: неси к Варваре. У неё Найда ощенилась. Да рубаху свою не забудь, говорю. Пусть вспомнит.
Варвара всплеснула руками.
— Ах вы, сводница старая!
— Старая, — согласилась Агафья. — А дело своё знаю. Десять лет на вас, дураков, глядела. Надоело.
Игнат у сарая опустил колун и засмеялся.
А по вечерам, когда над Кедровкой садилось солнце, они сидели на крыльце вчетвером. Игнат с Варварой на ступеньках. Найда у их ног. Серый чуть поодаль, на траве.
Из-за сопок доносился волчий вой. Серый поднимал голову и слушал. Но не уходил.
— Не тянет его к своим больше? — спросила однажды Варвара.
— Тянет, — ответил Игнат. — Только свои у него теперь здесь. Он выбрал.
Он обнял жену за плечи. Варвара положила голову ему на плечо. Как тридцать лет назад, в зимовье, у печки.
Найда вздохнула и закрыла глаза. Серый подполз ближе и лёг рядом с ней, прижавшись боком.
Над тайгой зажигались звёзды.
Верите ли вы, что звери помнят добро?