«ОНА СПРАШИВАЕТ У НЕГО: "А ВЫ КТО?" ОН ОТВЕЧАЕТ: "СОСЕД". ТАК ЛЕГЧЕ»

Владимиру Сергеевичу восемьдесят один год. Лидии Анатольевне семьдесят девять.

Женаты они пятьдесят семь лет.

Познакомились в клубе, на танцах, в шестьдесят восьмом году. Он тогда только пришёл из армии, она работала на ферме.

Расписались через четыре месяца. Вырастили сына и дочь, оба в городе, оба приезжают.

Всю жизнь они были из тех пар, про которые в селе говорят «не разлей вода». Ходили вдвоём, работали вдвоём, спорили вдвоём — громко, при людях, а потом вместе шли домой.

Пять лет назад Лидия Анатольевна стала забывать.

Сначала мелочи: куда положила очки, выключила ли утюг, что покупала в магазине вчера.

Это никого не насторожило. В семьдесят четыре года забывать про очки — обычное дело, я и сама их ищу по три раза на дню.

Потом она перестала узнавать соседей.

Встретила у магазина Клавдию Никитичну, с которой дружит сорок лет, и спросила, чья она будет.

Клавдия Никитична тогда пришла ко мне и сказала: Вер, там что-то не то.

Возили в район, потом в область. Диагноз поставили не сразу, месяца через три.

Деменция. Врач сказал: болезнь будет идти дальше, остановить нельзя, можно только замедлить.

Замедляли. Таблетки, которые сын покупает и присылает, стоят дорого, и он их присылает исправно, но толку от них, как я понимаю, немного.

Дальше пошло по нарастающей.

Она перестала готовить — забывала про включённую плиту. Три раза выкипала кастрюля, один раз загорелось полотенце.

Владимир Сергеевич снял ручки с газовой плиты и надевает их только когда готовит сам.

Она перестала узнавать дом. Просилась «домой» — сидя у себя на кухне.

Первый раз он не понял и стал объяснять, что она дома. Она заплакала и сказала, что её не пускают.

Теперь он одевает её, они выходят, обходят двор кругом и заходят обратно. Она успокаивается.

Делает он это по нескольку раз в день.

Уходила она трижды.

Первый раз её нашли через сорок минут, у пруда. Второй — через два часа, на выселках, в чужом огороде.

Третий раз искали всем селом. Пять часов, в ноябре, в темноте, с фонарями. Нашли её в двух километрах от села, на дороге к райцентру.

Она шла в райцентр «к матери». Мать её умерла в восемьдесят девятом году.

После этого Владимир Сергеевич повесил ей на шею мешочек на шнурке, а в мешочке бумажка: имя, адрес, его телефон.

И стал запирать дверь на ключ, а ключ носить с собой.

Дом он за эти годы переделал под болезнь весь.

Убрал половики — она о них спотыкалась. Снял зеркало в прихожей, потому что она пугалась отражения и спрашивала, что за женщина стоит в углу.

Убрал из виду ножи, спички, лекарства. Всё, что режет и горит, теперь в ящике на замке.

На дверях наклеил бумажки с крупными буквами: «кухня», «туалет», «наша комната».

Бумажки помогали первый год. Потом она перестала читать.

Он их не снимает.

Ещё он завёл тетрадь.

Записывает в неё каждый день: что ела, сколько спала, какие таблетки, что говорила. Это врач посоветовал — чтобы на приёме не вспоминать наугад.

Тетрадь заполняется третий год. Исписано четыре штуки.

Там есть записи, которые читать тяжело. Например, за январь прошлого года: «Узнала меня утром. Держалась хорошо часа полтора».

И дальше, через две страницы, уже ничего такого нет.

Он мне про этот ключ сказал одну вещь, от которой у меня до сих пор нехорошо внутри.

Он сказал:

— Вер, я свою жену в доме запираю. Пятьдесят семь лет прожили, а теперь запираю.

Сейчас она его не узнаёт.

Это случилось прошлой зимой, не сразу, а постепенно — сначала путала, потом узнавала через раз, потом перестала совсем.

Иногда она принимает его за своего брата, умершего в девяносто пятом. Иногда за отца.

А чаще спрашивает прямо: а вы кто?

Первое время он отвечал правду. Говорил: Лида, я твой муж, Володя.

Она пугалась. Начинала спорить, плакать, требовать, чтобы чужой мужчина ушёл из дома.

Один раз замахнулась на него полотенцем.

Врач в области, когда он рассказал, объяснил: не спорьте. Соглашайтесь с тем, что она говорит. Спор её пугает, а переубедить невозможно.

И Владимир Сергеевич перестал говорить правду.

Теперь, когда она спрашивает, кто он, он отвечает:

— Сосед. Зашёл помочь.

Она успокаивается. Кивает, благодарит, предлагает чаю.

Он пьёт с ней чай в их собственной кухне, за столом, который сам сколотил в семьдесят четвёртом году, из досок, оставшихся от сарая. Сидит и пьёт чай как сосед, зашедший помочь.

Дети зовут его к себе. Оба, и сын, и дочь, зовут всерьёз, не для вида.

Предлагали и другое: устроить мать в специальное учреждение в области, где за такими больными смотрят как надо.

Он отказался. Ездил, посмотрел, признал, что там чисто и персонал не злой, — и отказался.

Причину назвал один раз:

— Она меня не узнаёт. Но если я её туда отдам, я себя узнавать перестану.

Что ему на это ответить, я не знаю.

Теперь про цену.

Владимир Сергеевич похудел за два года на четырнадцать килограммов.

Спит он урывками. Она встаёт ночью, ходит по дому, иногда пытается выйти. Он просыпается на каждый скрип.

Сам он гипертоник, и давление у него последний год скачет так, что фельдшерица ругается.

В огороде у них теперь только картошка и лук — на большее нет ни времени, ни сил. Раньше был огород, каких мало.

Из дома он выходит только в магазин, и то бегом: боится оставлять её больше чем на двадцать минут.

Соседи помогают. Нюрка приносит хлеб сама, чтобы ему не ходить. Клавдия Никитична иногда сидит с Лидией Анатольевной, пока он спит два-три часа днём.

Дочь приезжает раз в месяц на три дня, и это единственные три дня в месяце, когда он спит по-человечески, всю ночь подряд.

И винить тут, как всегда в моих таких рассказах, абсолютно некого.

Не врачей — они сделали что могли и говорят прямо, что могут немного.

Не детей — они зовут, помогают деньгами, приезжают. У них работа и своя жизнь, и мать не узнаёт и их тоже.

Не его — он делает больше, чем можно требовать от человека восьмидесяти одного года.

И уж точно не её.

Это просто болезнь, которая берёт человека и постепенно вынимает его изнутри, оставляя тело. И медицина пока умеет только замедлять.

А теперь то светлое, ради чего я эту историю и решилась написать.

Она помнит песню.

Ту самую, под которую они танцевали в клубе в шестьдесят восьмом году, когда он только пришёл из армии.

Владимир Сергеевич обнаружил это случайно, прошлой весной. Он что-то мурлыкал себе под нос, разбирая на кухне картошку, — и она вдруг начала подпевать.

Слова она помнит все. До единого, все три куплета, хотя не помнит собственного имени уже полгода.

Врач в области, когда Владимир Сергеевич об этом рассказал, не удивился.

Объяснил, что музыка и песни, выученные в молодости, держатся в памяти дольше всего остального — они лежат не там, где имена и лица, и болезнь добирается до них последними.

Толку от этого объяснения, сказал Владимир Сергеевич, ему никакого. А слушать было приятно.

Теперь он поёт ей каждый вечер.

Они садятся на диван, он берёт её за руку, и они поют вдвоём — тихо, потому что голоса у обоих уже никакие.

И вот в эти три-четыре минуты она возвращается.

Это видно по глазам. Она смотрит на него — именно на него, а не сквозь, — и улыбается, и держит его руку крепко.

Владимир Сергеевич говорит, что один раз она в такой момент назвала его Володей.

Один раз за весь год.

Он ждёт вечера ради этих трёх минут. Он сам мне так сказал, и сказал спокойно, без слёз:

— Весь день ради песни живу. Ну и ладно. Живу же.

Мои дорогие читатели.

Я написала много историй про беду, в которой некого винить, и эта, пожалуй, самая тяжёлая из всех.

Потому что человек не умер. Он сидит рядом, ест приготовленный тобой суп, благодарит и предлагает чаю — и не знает, кто ты.

А ты продолжаешь ходить за ним пятьдесят седьмой год подряд, потому что ты-то помнишь всё.

Если рядом с вами есть семья, где такое происходит, — не отворачивайтесь и не ждите, когда попросят. Они не попросят.

Принесите хлеба. Посидите два часа, чтобы человек поспал. Этого хватит, чтобы он дожил до вечера, когда можно будет спеть.

Мира, душевного тепла, взаимной заботы и настоящего человеческого участия каждому вашему дому!

Если эта трогательная история отозвалась в вашем сердце светлой грустью и теплыми воспоминаниями — напишите пару слов в комментариях. Я читаю каждое слово и очень дорожу вашим откликом. Поставьте лайк — это помогает историям находить новых читателей. И поделитесь с теми, кому это сейчас нужно.

Для меня, простой пенсионерки, это не просто помощь — это знак того, что мой труд вам действительно нужен. Спасибо вам, родные!

Лайки ваши я не считаю — я их чувствую. Каждый. Спасибо, родные.

Подписывайтесь и оставайтесь рядом — впереди много новых историй, тёплых, настоящих и про саму жизнь.