Когда Павлуша позвонил и попросил купить красной рыбы, я как раз стояла в аптеке. Фармацевт положила передо мной две коробочки, назвала сумму, и я уже полезла за карточкой, но услышала знакомое покашливание в трубке. У брата всегда так начинался разговор, если ему что-нибудь требовалось. Сначала кашлянет, потом помолчит, словно стесняется, и я сама начинаю выпытывать, что случилось. В тот раз понадобилась рыба, хорошие сигареты и теплое белье. Там, говорил, сыро, кормят плохо, люди вокруг тяжелые. Я попросила женщину за прилавком убрать лекарства. Сказала, что забыла кошелек. Она посмотрела на карточку у меня в руке, но промолчала, за что я была ей благодарна.

Мне сорок шесть лет, брату тридцать пять. Когда умерла мама, я еще училась в техникуме, а Павлик собирался во второй класс. Мама подозвала меня к больничной кровати и попросила наклониться. Волосы у нее тогда совсем поредели, на подушке лежала тоненькая косичка, и я смотрела на эту косичку, потому что в лицо смотреть боялась. Мама сказала, чтобы я берегла Павлушу: он слабенький, впечатлительный, без нее пропадет. Я пообещала. Она переспросила, правда ли я не брошу брата, и я опять кивнула. С тех пор стоило мне подумать о собственной жизни, как перед глазами появлялась та белая наволочка. Мне казалось, мама все видит и ждет, что я сделаю правильно.

Слабеньким Павлуша оставался и в шестнадцать, когда вытаскивал деньги из моего кошелька, и в двадцать два, когда впервые оказался под судом. Я тогда бегала по знакомым, собирала характеристики, просила мастера с прежней работы написать, что он хороший сотрудник. Мастер долго смотрел на меня, потом спросил, хорошим ли сотрудникам прощают украденные инструменты. Я сказала, что верну стоимость. Мы договорились о сумме, которую я выплачивала почти год. Бумагу он все-таки написал, сухую, короткую, но я принесла брату и ее. Павлик прочитал, скривился и велел больше ничего у этого жлоба не просить. Даже не спросил, сколько я должна.

Замуж я собиралась один раз. Саша работал водителем, приезжал за мной после смены, однажды привез новые сапоги: заметил, что мои промокают. Павлуше тогда исполнилось девятнадцать. Он встретил Сашу на кухне, поел купленных им пельменей, а потом заявил, что чужой мужик в маминой квартире жить не будет. Я объясняла, что мы можем снимать жилье, что никто его не выгоняет. Брат бросил вилку и спросил, кто будет готовить ему, пока я развлекаюсь. Саша молчал, потом убрал тарелку в раковину и ушел. На лестнице предложил мне выйти поговорить. Я не вышла: Павлик очень нервничал, надо было сначала успокоить его.

Сейчас я иногда встречаю Сашину жену возле рынка. У них взрослые дети, маленькая внучка, они покупают ей яблоки в тканевую сумку. Женщина здоровается со мной, потому что мы когда-то работали в одном магазине. Она ничего не знает, и хорошо. Зачем человеку неприятные воспоминания? Я и сама вспоминаю редко. Восемь часов в смену стою за прилавком в отделе бытовой химии, вечером беру уборку в соседнем офисе. Пока доберусь домой, разогрею еду, разложу счета, уже пора спать. Телевизор включаю для шума. Павлуша терпеть не мог тишину, и мне теперь в пустой квартире тоже бывает неуютно.

В последний раз его посадили после очередной истории с наркотиками. Подробностей я старалась не обсуждать. Брат говорил, что подвели знакомые, а следователь специально все представил в худшем свете. Я сидела напротив него на свидании и смотрела на обкусанный ноготь большого пальца. В детстве он так же грыз ногти перед контрольными. Хотелось взять его руку, отвести ото рта, сказать, что я все исправлю. Только исправлять оказалось нечего: решение уже приняли. Оставалось привозить передачи, переводить деньги, отвечать на звонки. Соседка Нина говорила, что у меня вся жизнь превратилась в обслуживание его наказания. Я просила не выражаться так про родного человека.

– Жанн, да я не про родство, ты послушай, – говорила она, когда застала меня за упаковкой очередной посылки. – Ты себе куртку третий год обещаешь. На локте ткань разошлась. Я тебе нитки приносила, помнишь? А тут сигареты дороже моих продуктов на неделю. Он хоть раз спросил, как ты живешь? Не сколько получишь, не когда отправишь, а как ты вообще?

Я затянула пакет потуже, чтобы ничего не болталось, и объяснила, что мужчинам трудно спрашивать про чувства. Нина села на табурет, вынула из кармана конфету и стала долго разворачивать, хотя сладкого не любила. Потом спросила про мои ноги. Я сказала, что все нормально. После второй смены голени наливались так, что молния на сапогах едва сходилась, но это же работа стоячая. У половины продавцов такая беда. В аптеке посоветовали сходить к врачу, врач назначила лечение, а я пока решила обойтись тем, что осталось дома. Нельзя же одновременно купить все нужное. Рыбу для Павлуши я выбрала хорошую, без темных краев.

Он позвонил через неделю и сообщил, что белье оказалось неудобным. Швы натирали, сигареты тоже попались не те. Я стояла на кухне, прижимала телефон плечом и записывала названия на обороте квитанции. Брат раздражался, потому что я переспрашивала. Потом вздохнул и сказал, что здесь никто не станет разбираться, почему сестра прислала ерунду. Я сразу представила, как ему неловко перед другими мужчинами, и пообещала исправиться. Утром отнесла в ломбард сережки. Они были небольшие, с красными камешками, достались от крестной. Павлуша когда-то говорил, что мне все равно некуда в них ходить. В общем, он оказался прав: последние годы сережки лежали в коробочке.

На работе о брате я говорила осторожно. Заведующая знала, почему мне снова понадобились выходные посреди недели, но при остальных не спрашивала. Однажды она предложила взять отпуск и съездить хотя бы в санаторий по недорогой путевке. Я засмеялась: какой мне санаторий, если дома ремонт не закончен. На самом деле ремонта никто не начинал. Просто сказать, что все отпускные уйдут на передачи, было стыдно. Перед уходом заведующая положила мне в сумку пачку чая и велела поберечь себя. Дома я долго разглядывала эту пачку. Красивый чай, с ягодами. Потом убрала к продуктам для следующей посылки: Павлуша такое любил.

Единственное, о чем я попросила брата заранее, было курение. У меня от дыма начинал саднить нос, а зимой приходилось выбирать между сквозняком и запахом. Павлуша выслушал, сказал, что я стала капризной. Я поспешила объяснить, что можно курить на балконе, там поставлю стул. Он ответил, что после освобождения хочет хотя бы дома чувствовать себя свободным. Я сидела с телефоном возле окна и смотрела на соседский балкон. Там висели детские комбинезоны, покачивались рукава. Мне вдруг стало завидно, что кому-то можно просто открыть дверь и не объяснять, почему нужен свежий воздух. Потом подумала, что сравнивать чужую семью с нашей неправильно: у каждого свои трудности.

За несколько дней до его возвращения я нашла в коробке школьную фотографию. Павлик стоял в первом ряду, в рубашке, которую я гладила еще до рассвета. У меня тогда начиналась практика, нельзя было опаздывать, но он потребовал перегладить воротник: ему показалось, что одна сторона выше другой. Я перевернула фотографию, увидела собственную надпись с датой и почему-то вспомнила не рубашку, а его маленький затылок. Как он сидел на табуретке, пока я подстригала волосы, и боялся, что задену ухо. Наверное, из-за таких воспоминаний я никогда не могла сердиться на него долго. Стоило представить того мальчика, и взрослый Павел словно исчезал. Оставался ребенок, которого мама поручила мне согреть, накормить и защитить от всего неприятного. Я вложила снимок в новую рамку и поставила возле его кровати. Хотелось, чтобы он сразу увидел: здесь его ждали, здесь ничего не забыли, даже когда люди вокруг говорили самые обидные, несправедливые слова о нем.

Весной стало известно, что он скоро вернется. Я сперва даже не обрадовалась, а испугалась собственной усталости. Стояла с тряпкой посреди офиса и думала, что теперь снова придется готовить каждый день. Для себя я могла сварить кастрюльку супа на неделю, брат вчерашнее не любил. Потом устыдилась. Человек домой возвращается, а я считаю кастрюли. Вечером достала мамины фотографии, протерла стекло в рамке, переставила ее на комод. Мама получилась молодой: еще до болезни, в платье с круглым воротничком. Я сказала ей вслух, что Павлик скоро будет дома. После этого немного отпустило, будто я уже выполнила важную часть обещания.

Я даже купила привычную зубную пасту, которую он просил еще раньше, и долго выбирала мягкую щетку: вдруг после всего пережитого десны стали чувствительными, а сказать постесняется мне.

Квартиру я убирала две недели. Вынесла старое кресло, которое брат называл помойкой, хотя сама любила сидеть в нем с чаем. Постирала шторы, купила новые полотенца, поставила на его кровать хороший матрас. Продавец предлагал рассрочку, но я не взяла: еще выплачивала прошлый заем. Матрас оплатила деньгами, отложенными на обследование. Все равно запись к врачу была только через месяц, успею заработать. Нина увидела доставку и пришла вечером. Постояла в дверях комнаты, потрогала упаковку, спросила, где буду спать я. Я показала раскладной диван на кухне. Он коротковат, зато рядом чайник, ночью удобно воды попить.

– У тебя две комнаты, Жанна. Две, а не одна. Зачем ты свою спальню освобождаешь?

Я объяснила, что Павлуше понадобится пространство. В маленькой комнате он собирался заниматься, искать работу, может быть, учиться через интернет. Он сам сказал по телефону, что теснота после всего пережитого давит на психику. Я не очень понимала, почему спальня ему тоже нужна, но спорить заранее не хотелось. Нина спросила, куда делась моя одежда. Я открыла нижний кухонный шкаф: там аккуратно лежали свитера, завернутые в чистую простыню. Нина закрыла дверцу, потом открыла снова, как будто со второго раза могла увидеть что-то другое. Я улыбнулась, чтобы она перестала так смотреть.

В день приезда брата я взяла отгул. Накрыла стол, купила торт, хотя он сладкого почти не ел, поставила вазу с фруктами. Приехал он без предупреждения, ближе к обеду, с большой спортивной сумкой. Обнял меня одной рукой, другой придерживая телефон возле уха. Я почувствовала запах табака, чужого мыла и вдруг расплакалась. Павлик отстранился, сказал, чтобы я не начинала с порога, и пошел смотреть комнаты. Матрас одобрил, шторы нет. Сказал, что светлые мешают спать. Я обещала купить плотные, а пока предложила повесить одеяло. Он кивнул и спросил, есть ли дома нормальный кофе, потому что растворимую пыль пить не собирается.

За столом он ел быстро, почти не поднимая головы. Я рассказывала, что магазин рядом теперь работает допоздна, что во дворе сделали площадку, что на остановке поставили навес. Хотелось вернуть ему привычный мир, только улучшенный, будто я все эти годы приглядывала не только за квартирой. Павлуша перебил меня и спросил пароль от интернета. Потом листал телефон, пока я собирала тарелки. Под конец обеда сказал, что вечером зайдут ребята. Я спросила, какие. Он посмотрел так, словно я нарочно портила ему первый день дома. Пришлось объяснить, что мне нужно знать, сколько готовить, только поэтому и спросила.

– Не знаю, трое, может, четверо. Ты много не суетись. Закуску какую-нибудь сделай, горячее. Они ненадолго, посидим, поговорим. И деньги мне переведи пока, а то я перед людьми как школьник, даже заказать ничего не могу. Телефон разблокируй, я покажу, куда нажать.

Я отдала ему телефон. Пока он возился с переводом, проверила духовку: курица уже подрумянилась, на вечер хватит. Денег после покупок оставалось немного, но брат сказал, что ему неловко просить конкретную сумму, я сама должна понимать. Я поняла. На продукты до зарплаты можно занять у Нины, она обычно выручала. Павлик вернул телефон и ушел в свою комнату, велев разбудить через два часа. Я ходила по кухне на цыпочках. Один раз звякнула крышкой, услышала за стеной сердитый голос и завернула ручку кастрюли полотенцем, чтобы больше не греметь.

Первым пришел мужчина в кожаной куртке, назвался Серым и сразу спросил, где курить. Следом поднялись еще двое с пакетами, потом женщина с яркими губами и маленькой собакой под мышкой. Я попыталась взять у нее пальто, но она прошла мимо, обнюхала воздух и сказала, что пахнет столовой. Павлик засмеялся. Я тоже улыбнулась, потому что действительно тушила капусту. Женщина поставила собаку на мой кухонный диван и попросила постелить что-нибудь чистое. Я принесла наволочку. Серый тем временем открыл холодильник и спросил, почему нет холодного пива. Мне стало неловко: про пиво я совершенно не подумала.

К десяти вечера я второй раз спустилась в магазин. Кассир посмотрела на мои пакеты и спросила, праздник ли у нас. Я сказала, что брат приехал. Поднималась медленно, пакеты тянули руки, а на последнем пролете увидела возле батареи нашу старую дорожку. Ту самую, которой обычно закрывала пол перед балконной дверью. На дорожке лежали моя подушка, свернутое одеяло и пакет со свитерами. Сначала я решила, что Павлик затеял перестановку. Позвонила, придерживая покупки коленом. Дверь открыла незнакомая женщина, уже в моем домашнем халате. За ее спиной брат сказал, чтобы меня пока не впускали: сейчас он объяснит, где мне будет удобнее переночевать.

https://ok.ru/group/70000003917036/topic/158791305608684

Ещё больше рассказов здесь  

Лайк даёт + 10 к лёгкости жизни, комментарий + 15 к личной карме, подписка на канал + 50 к радости, а репост вообще обожествляет ;))