В гостях у белки

СЛУЧАЙНАЯ НАХОДКА Ноябрь в том году в наше Заречье нагрянул суровый. Землю сковало ранним, сухим морозцем, лужицы на дороге затянуло мутным льдом, а стылый ветер так и норовил забраться под воротник. Я с самого утра растопила печь в своем медпункте. Дрова весело потрескивали, по комнатке плыл густой, сладковатый дух березового дымка, смешиваясь с горьковатым запахом йода и тем самым щемящим духом корвалола, что въелся в эти деревянные стены за много лет. Сижу я, значит, за своим столом, заполняю карточки. Вдруг слышу - скрипнула туго входная дверь, впуская клуб морозного пара. Поднимаю глаза от бумаг, а на пороге стоит наша Антонина. Тоня. Одета она была по погоде: старенькая, но добротная стеганка, на ногах - валяные сапожки с галошами, чтобы по мерзлой грязи сподручнее ступать было, а голова пуховым серым платком укутана. Только вот лицо у нее… Знаете, дорогие мои, за сорок лет работы фельдшером я всякие лица повидала. И те, что от горя чернеют, и те, что от боли искажаются. А у Тони лицо было прозрачное какое-то, щеки бледные, а в глазах - блеск нездоровый, лихорадочный, и губы мелко-мелко дрожат. - Семёновна, - выдохнула она тихо, прижимая к груди потемневший конверт. - Ты мне накапай чего-нибудь… Сердце ходуном ходит, того и гляди выпрыгнет. Я вскочила. Усадила ее на стул возле теплой печки, помогла пуговицы на стеганке расстегнуть, платок стянуть на плечи. Руки у нее ледяные, пальцы непослушные. Послушала сердце, давление померила — видно было, что это больше от сильного потрясения. Накапала я ей валерьяночки в граненый стаканчик, плеснула водицы из графина. - Пей, Тонечка, пей, хорошая моя, - приговариваю тихим голосом, а сама ей запястье обхватила, пульс слушаю. Частит пульс-то, ой как частит. Словно заяц от волка убегает. - Что стряслось-то? Дети позвонили, неладное что? Она воду мелкими глотками выпила, стакан на стол поставила. И смотрит на меня так, будто впервые видит. - Дети… Нет, Семёновна. Дети в порядке. Тут дело такое… из прошлого весточка прилетела. Да такая, что дышать не могу. Тоня у нас всегда женщиной обстоятельной была. Всю жизнь в местной школе проработала, математику детишкам преподавала. Мужа ее, Николая, Царствие ему Небесное, пять лет назад схоронили. Жили они тихо, мирно. Коля был мужик рукастый, молчаливый. Всю жизнь на тракторе. Только вот вся деревня знала, что замуж Тоня за него выходила не по великой страсти. Была у нее по молодости любовь - заезжий агроном. Красивый, речистый, на гитаре играл так, что заслушаешься. Да только поиграл он, голову девке вскружил и уехал восвояси. А Тоня тогда с матерью больной на руках осталась, изба их совсем прохудилась. Тут Коля и посватался. Просто пришел, крышу перекрыл, дров наколол на две зимы вперед и сказал: «Пойдем за меня, Антонина. Не обижу». Она и пошла. По рассудку пошла, от безысходности да от усталости. И вот теперь сидит эта самая Антонина в моем медпункте, дышит тяжело, а по щекам слезы катятся - крупные, светлые. - Ты же знаешь, Семёновна, я сейчас вещи разбираю, - начала она медленно, словно слова подбирая. Вот, стала сундуки старые перетряхивать. И на самом дне, под рушниками вышитыми, нашла конверт. Я уж и забыла про него совсем. Тоня дрожащими руками достала пожелтевший, плотный конверт. Края у него обтрепались, а на лицевой стороне выведено аккуратным, круглым почерком: «Вскрыть в день моего пятидесятилетия». - Это я сама себе написала, - усмехнулась Тоня горько. - Представляешь? Мне тогда двадцать лет было. Агроном мой только-только уехал, Коля еще не сватался. Я сидела однажды вечером, ревела в подушку, а потом взяла лист бумаги и решила свою будущую жизнь расписать. Думала, вот стукнет мне пятьдесят, открою и проверю - сбылось ли? - И что же там было, Тонечка? - спрашиваю я мягко, а сама чайник на плитку ставлю. Тоня развернула ветхий листок бумаги. - Писала я, Семёновна, что хочу замуж выйти по любви неземной, чтобы искры из глаз. Чтобы муж меня на руках носил и стихи читал. Писала, что хочу детей полный дом, человек пять не меньше. И самое главное - крупными буквами вывела: «Хочу прожить так, чтобы ни об одном дне не жалеть!». Она замолчала. Только часы на стене тикали: тик-так, тик-так, отмеряя время, которое не вернешь. - Я как прочла это сегодня утром, Семёновна… Душа зашлась. Села я на пол у сундука и завыла. Ведь ничего не сбылось. Детей только двое родилось, да и те выросли, улетели, в город подались, раз в год нос кажут. Замуж я пошла без искр, просто за надежного человека. Коля мне стихов отродясь не читал. Он и слов-то ласковых не знал. Все больше помалкивал. И жалела я, Семёновна… Ох, как я часто жалела! Все казалось мне, что я не свою жизнь живу. Что где-то там, за лесом, праздник идет, а я на обочине осталась со своими тетрадками да огородом. Смотрю я на нее, и так мне ее жалко стало… Сколько же мы себе воздушных замков строим, а потом сами же об их острые края и ранимся. - Но ты послушай, что дальше было, - голос Тони вдруг изменился, задрожал по-новому, словно натянутая струна. - Я письмо это дочитала, слезы вытерла. Хотела обратно в конверт сунуть. А там… на самом дне… еще один листок прилип. Она достала из конверта другой клочок бумаги. Это был вырванный из школьной тетради листок в клеточку. И почерк на нем был другой. Угловатый, крупный, с сильным нажимом. Колин почерк. Я его хорошо знала, он мне когда-то крыльцо у медпункта чинил, список материалов таким же почерком писал. Тоня протянула листок мне. - Читай, Семёновна. Вслух читай. Я сама уже не могу, глаза застилает. Я взяла листок. Бумага шершавая, края неровные. Пододвинула поближе очки, прокашлялась и начала читать: «Тонечка… Ты уж не серчай на меня. Случайно вышло. Сундук чинил и нашел. Прочел я всё про мечты твои. Сидел потом, курил, и аж в груди жгло. Знаю я, что не по великой любви ты за меня пошла. Я ведь мужик простой, неотесанный - ну какие от меня стихи? Я как пень деревянный, ни обнять красиво, ни сказать. Но я так тебя люблю, Тоня... Я сам себе клятву даю. Раз уж не умею я любовь словами сказывать, буду всю жизнь руками ее доказывать. Каждый день. Я сделаю всё, чтобы на старости лет ты не пожалела, что когда-то сказала мне "да". Надеюсь, я справился, родная моя. Твой Коля» Я дочитала и замолчала. Я смотрела на эти неровные, прыгающие буквы, и перед глазами вставал покойный Коля. Как он Тоне зимние сапоги на печке всегда грел, прежде чем ей на улицу идти. Как он ей первую землянику из леса приносил. Как он за ней в клубе наблюдал, когда она с подругами смеялась - стоял в сторонке, курил, а в глазах такая нежность плескалась, что ни в каких стихах не опишешь. Тоня сидела, обхватив себя руками за плечи, и раскачивалась из стороны в сторону. - Семёновна… - прошептала она. - Он ведь это тридцать лет назад написал. Тридцать лет! Нашел мое письмо глупое, прочитал, вложил свою записку и запечатал обратно. И молчал. Всю жизнь молчал! А сам… Господи, Семёновна! Он ведь каждое утро вставал раньше меня, чтобы печь растопить, чтобы мне по холодному полу не ходить. Он, когда я болела, сутками от моей постели не отходил. А я… я всю жизнь думала, что любви у нас нет. Все ждала чего-то, все небеса корила, что страсти мне не досталось. А любовь-то… вот она была. Она зарыдала. Громко, в голос, не стесняясь меня. И пусть плачет, думала я, наливая горячий чай в чашки. Это слезы правильные, это слезы, которые душу омывают от старой шелухи. Тоня плакала долго. Я сидела рядом, гладила ее по вздрагивающей спине. Пальцы мои чувствовали жесткую ткань ее стеганки, а под ней - худенькое, уставшее тело женщины, которая только на пороге старости поняла, насколько она была счастлива. Когда слезы иссякли, Тоня вытерла лицо краешком пухового платка. Вздохнула глубоко, словно легкие наконец-то воздухом наполнились. - Знаешь, что я сделаю, Семёновна? - сказала она вдруг совершенно спокойным, светлым голосом. - Что, Тонечка? Она взяла ручку, что лежала у меня на столе. Перевернула листок с Колиным посланием и, прижав его к поверхности моего медицинского стола, начала писать. Буквы ложились ровно, уверенно. Я не удержалась, заглянула через плечо. На обороте старого тетрадного листка Тоня написала всего три слова: «Получилось, Коленька. Получилось». Она аккуратно сложила оба листка обратно в ветхий конверт и спрятала его за пазуху, ближе к сердцу. Лицо ее разгладилось. Куда-то ушла та лихорадочная бледность, на щеках заиграл легкий румянец от тепла печи. - Пойду я, Семёновна, - сказала она, поднимаясь. Застегнула стеганку, поправила платок. - Пойду. Мне там еще полки разобрать надо. А завтра на кладбище схожу. Отнесу ему пирожков с капустой, он их так любил. И скажу… все ему скажу. Он услышит. Я проводила ее до порога. Дверь скрипнула, впуская новую порцию колючего холода. Тоня спустилась по ступенькам и пошла по мерзлой дороге. Шла она твердо, уверенно, и спина ее, обычно чуть сгорбленная под грузом прожитых лет, теперь была прямой. Я закрыла дверь, подошла к окну и долго смотрела ей вслед. На душе было тихо и очень тепло, несмотря на ноябрьскую стужу за окном. Вспоминаю я Тоню и думаю: сколько же сил мы тратим на то, чтобы оплакивать несбывшееся. Сколько жизней проходит в ожидании чуда, пока самое главное чудо тихо сидит рядом и чинит старый сундук. Жизнь ведь не черновик, набело не перепишешь. Но как же важно успеть понять, кто на самом деле держал тебя за руку, пока ты смотрела в другую сторону. Ваша Валентина Семёновна.

Татьяна растила двух дочерей совершенно одна. Когда ее муж завел интрижку на стороне, она не стала подстраиваться под обстоятельства, выяснять причину и пытаться простить его. Женщина сразу подала на развод. Хотя муж ежемесячно переводил положенные по закону средства, ей приходилось очень трудно. И Татьяна работала, работала и работала. И по дому все успевала: мыть, стирать, готовить. А еще с ними жили два кота, оба найденыши, которые тоже требовали свою порцию внимания и ухода. Единственной мечтой Татьяны в то время был отдых, такой, когда голова, наконец, касается вожделенной подушки. Шли годы. Дочери выросли и вышли замуж. Коты отправились в свой кошачий иной мир, и однажды Татьяна обнаружила, что ей больше не нужно никуда бежать. И голова может бесконечно долго покоиться на той самой подушке. И готовить особо не нужно и стирать почти нечего. Женщина долго не могла осознать этот факт и зачастую не находила себе места, бесцельно бродя по квартире. Подруги советовали завести мужчину или нового кота, но Татьяна не чувствовала в себе сил ни на того, ни на другого. Вся ее энергия была растрачена ранее в бесконечной погоне за хлебом насущным. Моя семейная ситуация была немного схожа с историей из жизни Татьяны, но когда мы прошли мимо друг друга, никто из нас об этом не знал. Бывшая моя супруга полюбила другого мужчину, когда мы уже морально готовились стать бабушкой и дедушкой. Наша дочь полгода назад вышла замуж, а через несколько месяцев дочь гуляла на свадьбе своей матери и вновь приобретенного отчима заодно. Я на свадьбу бывшей жены пойти отказался. Хотя приглашение получил. Мы с женой, конечно, расстались вроде бы цивилизованно, но каким же нужно быть ханжой, чтобы присутствовать на свадьбе собственной жены. Вся эта ситуация не так бы и заботила меня, если бы не наступивший после нее творческий кризис. Для писателя нет ничего хуже, чем отсутствие художественных идей, так что жизнь моя в то время напоминала существование тени. — Мужчина, это ваш лабрадор? — окликнула меня Татьяна. Тогда я, конечно, еще не знал ее имени и просто ответил: — Нет. Мы прошли мимо друг друга. И мимо собаки, заодно. А на следующий день я увидел черного лабрадора, сидящего на том же самом месте. — Что случилось, брат? Неужели всю ночь тут просидел? — я стал оглядываться в поисках хозяина собаки, но поблизости никого не было. Вернее народу вокруг было достаточно, но все спешили по своим делам и сидящий сутки на морозе лабрадор никого не интересовал. — Так это все-таки ваша собака? — услышал я возмущенный голос и, оглянувшись, увидел вчерашнюю женщину. — Нет, — снова ответил я, — но он, похоже, давно здесь сидит. — На ошейнике адрес есть? — спросила женщина. — Сейчас посмотрим. Адрес на ошейнике имелся, но прочесть его у меня не получалось. Я еще не привык, что зрение решило, мол, срок его службы истек, и пора тебе, дорогой, носить с собой очки. Увидев мои попытки прочитать мелкие гравированные буквы, женщина подошла ближе. Видимо ее зрение, еще не настолько взбунтовалось, потому что она сумела прочесть адрес, хотя тоже при этом щурилась и откидывала назад голову. — Попробую отвести его по этому адресу, — решил я. А женщина тут же сказала: — Пойду с вами. Вдруг адрес забудете. Видимо она подумала, что вместе с ослаблением зрения у меня может быть развивающийся склероз. Дверь в квартиру никто не открывал. Зато вскоре отворилась дверь напротив. — Вы к кому? — спросила, выглядывающая из-за двери девочка лет одиннадцати. — Вот собаку привели, — почти хором ответили мы. — Чарли! — воскликнула девочка и бросилась обнимать пса. Я облегченно вздохнул, а женщина спросила: — Ты не знаешь, где хозяева собаки? Девчонка стала очень серьезной и ответила нам, отводя глаза в сторону: — Они умерли. Разбились на машине, а Сережку отправили в детский дом. Мы надолго замолчали, думая каждый о своем. — А как же собака? — спросила, наконец, моя спутница, которая по дороге представилась Татьяной. — Я просила маму оставить Чарли у нас, но она не согласилась. Его должны были отправить в приют. Может, он сбежал оттуда? — Мы нашли его возле супермаркета, — пояснил я. — Он туда часто ходил с тетей Аленой, мамой Сережи. Сидел возле дверей, пока она продукты покупала. — Тогда понятно, — вздохнул я. Собака ждет там свою хозяйку. Когда мы с Татьяной вышли на улицу, оба стали думать, что делать с лабрадором. — Нужно отвести его в приют, — предложила Татьяна. — Хорошо бы ему с маленьким хозяином повидаться, — вздохнул я. — Хорошо бы. Да как это сделать. В детдом с собакой не пустят. — Что же, они больше не увидятся? Мы загрустили и, сами того не замечая, зашагали в направлении единственного в городе детского дома. Время приближалось к обеду, и дети как раз находились на прогулке. Как только мы завернули за угол, Чарли рванул вперед. Мы догнали его возле решетки. Через прутья уже была протянута маленькая ручонка, которая гладила собаку по загривку. Воспитатели рассказали, что собака каждый день приходит сюда во время прогулки. Как по расписанию. Сторож пытался гонять ее, но это бесполезно. Потом они решили, что мальчику так будет проще привыкнуть к новой жизни и не стали им мешать. Когда прогулка у детей закончилась, Чарли послушно зашагал рядом с нами в обратном направлении. Так мы снова дошли до супермаркета и наблюдали, как пес уселся на свое прежнее место. — Нельзя его в приют сдавать, — сказала Татьяна, — Сережа совсем загрустит. — Нельзя, — согласился я и стал прикидывать собственную жизнь, дополненную собакой.  Жизнь получалась не такая уж страшная. Всего лишь с некоторыми корректировками в обычном расписании. — Возьму его пока к себе, а там видно будет, — твердо сказал я. Беспокоясь за судьбу Чарли, Татьяна попросила номер моего телефона. И мы стали каждый вечер созваниваться. Вместе или по очереди водили Чарли в детский дом строго во время прогулки детей. Сережка поначалу никак не реагировал на нас. А потом, видимо немного привыкнув, спросил: - А где он живёт? — У меня в доме, — тут же ответил я. — А можно я тоже буду у вас жить? — спросил мальчик. Я опешил. Даже если не думать о том, что я ни разу не пробовал в одиночку растить маленьких детей, вряд ли мне кто-то доверит воспитание ребенка. Разведенные мужчины со стремительно падающим зрением и угрозой надвигающегося склероза наверняка не входят в список самых надежных опекунов. — Мы что-нибудь придумаем, Сережа, — неожиданно заявила Татьяна. А я посмотрел на нее, совершенно не понимая, что она имеет в виду. По дороге назад она сказала: — Наверно, стоит подумать над усыновлением Сережи. — Думаете, это возможно? Одиноким немолодым людям наверно сложно оформить опеку над детьми. — Конечно, семейной паре было бы проще, — вздохнула она. Мы долго шли молча. Утопая ногами в мягком, пушистом, только что выпавшем снегу. Мне в голову пришла совершенно бредовая идея, и я повернулся к Татьяне, чтобы озвучить ее. Она тоже, как-то воодушевленно смотрела на меня. — Выходите за меня замуж, — неуверенно растягивая слова, произнес я. Я подумал, что хорошо бы нам выпить горячего чая и возможно даже с пирожными из соседней кондитерской. Повод у нас вроде бы имелся. Вечером мы сидели на моей кухне и наблюдали, как Чарли грызет косточку из зоомагазина, специально купленную нами для него сегодня. У него наверняка тоже есть особый повод. За окном продолжался снегопад. Уже не метель, а спокойный полет белых хлопьев. «Как в нашей с ней жизни», — подумал я. Я пригляделся к ее лицу, в обрамлении этих танцующих за окном снежинок и осознал, что она очень, очень красива. И молода. И глаза у нее смеются. За годы семейной жизни я разучился видеть сторонних женщин, они рассматривались под грифом: «Чужое!» Но сейчас я мог сколько угодно любоваться ею. Вроде бы мне даже полагалось это, раз она вскоре станет моей женой. И сам от себя, не ожидая, произнес вслух: - Ты красивая.. Щеки ее немедленно залились румянцем. Видимо из-за напрочь забытых слов, адресованных ей. Опустив ресницы, она еле слышно прошептала: — Спасибо. Все наши близкие были против решения усыновить Сережку. Даже моя бывшая жена отчего-то заинтересовалась моей жизнью, раздавая нотации. Я видел, что Тане сложно пойти наперекор мнению дочерей, но она быстро справилась с этим. «Представляешь, я впервые заявила, что своей жизнью вправе распоряжаться сама!» — удивлялась она подобным в себе переменам. Я же вовсе не переживал из-за козней своей родни. Меня больше всего волновало, сможем ли мы добиться опеки над Сережей. В итоге мои опасения оказались напрасными. Все воспитатели детского дома, в течение длительного времени наблюдавшие наши радостные физиономии, прижатые к прутьям металлического забора, были на нашей стороне.  После того, как на наших пальцах заблестели новенькие золотые ободки, а органы опеки тщательно облазили новую просторную квартиру, приобретенную нами в обмен на две наших двушки, мы стали официальными опекунами Сережи. Первые сутки Сережка не отходил от своего лабрадора. Потом потихоньку начал обследовать новое жилище, а Чарли на правах хозяина помогал ему в освоении новых территорий. Через неделю оказалось, что наш мальчик вполне себе веселый и очень разговорчивый ребенок. Его любознательность не имела границ. Казалось, что он жаждет охватить весь мир целиком. — Расскажи еще про океаны, — приставал он каждый вечер, тыча пальчиком в огромный глобус на моем столе. — Эти цветы точно будут розового цвета? — ходил Сережа хвостиком за Таней, — почему тогда они называются фиалки? Не знаю как, но мне казалось, будто рядом с мальчиком и лабрадором я сделал скачок во времени. В обратном направлении, конечно. Когда мы гуляли с ними во дворе, мне так и хотелось подпрыгивать вместе с Сережей, шагая по дорожке. Или повилять хвостом, как Чарли. Я даже иногда забывал, что у меня нет хвоста, потому что это был самый яркий способ выразить радость моего бытия. Однажды я увидел из окна, как Таня раскачивается на качели, словно маленькая девочка и при этом заливается таким жизнерадостным смехом! Тогда я понял, что вовсе не один летаю над землей в последнее время. Оказывается, Татьяне точно так же нравится весь этот тарарам в нашей жизни. Как-то раз Татьяна где-то задержалась. Когда она вошла домой, щеки ее пылали. — Мы тебя уже заждались, — помогая ей раздеться, сообщил я. — Встретила бывшего мужа, — пояснила она. Я замер в предчувствии надвигающейся беды, а Татьяна, потрепав меня по редеющему загривку, сказала: — Как же мне с тобой повезло! Я так и не понял, то ли ее бывший муж оказался настолько никчемным и совершенно лысым дядькой, то ли она просто соскучилась по нам. Но главное, что уходить от нас она точно не собиралась, потому что, разложив продукты, принялась производить на свет самые вкусные оладьи на свете. Мы все втроем дисциплинированно дожидались приглашения к столу, сидя на ковре в гостиной комнате. А когда поступил сигнал о готовности, наперегонки бросились в кухню. И в этот раз я, наконец-то, пришел первым! Еще во время переезда я заметил среди имущества Татьяны чемодан весь в розовых цветочках и бабочках. Я не стал комментировать подобную вещь, но Татьяна сама однажды рассказала мне историю этого чемодана. Был в ее прошлой жизни такой период, когда она мучительно грезила поездкой к морю. Даже купила этот чемодан на распродаже. Но денег постоянно не хватало, и поездка ежегодно откладывалась. — А потом и желание пропало, — улыбнулась Таня, — а чемодан так и остался пылиться в шкафу. — Знаешь что! — пришла мне в голову идея, — Сережка, похоже, тоже неравнодушен к морям и океанам. Наверняка он захочет увидеть своими глазами то, что постоянно рассматривает на глобусе. И потом, негоже такому красивому чемодану вечно пылиться в шкафу. — Что ты предлагаешь? — Предлагаю начать изучать все водные стихии, обозначенные на моем глобусе! И пусть это будет нашей новой семейной традицией. — Остается решить какой вид транспорта предпочитает наш капитан Чарли, — рассмеялась Татьяна. — Ага, а выбор места доверим Сережке. Надо сказать, что к тому времени я не просто выбрался из творческого кризиса, а превзошел самого себя. Писать истории про Сережку и Чарли я мог бесконечно. И вот после поступления очередного гонорара мы предложили Сергею сделать свой выбор. Он уверенно ткнул пальчиком в Атлантический океан, и, в конце концов, Сережкина удача привела нас к берегам Ирландии. Чарли летел самолетом. А потом с лихвой компенсировал свое короткое пребывание в клетке длительными забегами по пляжу. Честно, такого дикого восторга на его черной морде я не видел ни разу... Автор: Светлана Юферева

Маленькая месть Елена и Виктор прожили в браке около двадцати лет. У друзей мужа было двоякое отношение к этой семье. С одной стороны, они завидовали Виктору. Елена – милая женщина средних лет — была идеальной женой и домохозяйкой. Приходя в этот дом в гости, люди сбрасывали все свои тревоги и заботы, как тесную неудобную обувь, и отдыхали. Здесь не нужно было оглядываться, сравнивая хозяйский ремонт с тем, что у тебя дома. Испытывать комплекс неполноценности. Не приходилось беспокоиться, что не так ведешь себя за столом. В квартире было очень уютно, но без всяких претензий. Елена непременно усаживала гостей поесть и предлагала блюда, которые они давно уже не пробовали в собственной семье. Ну, кто, например, сейчас лепит пельмени, если в магазине огромный выбор замороженных? — Там они не такие, — тихо улыбалась Елена, — У меня еще от бабушки секреты... Продукты она покупала только на рынке, и не жалела времени, чтобы испечь пирог, приготовить холодец или запастись домашними наливками и настойками. А после вкусной еды, завершавшейся бокалом ежевичного или смородинового вина, так приятно было посидеть в большом мягком кресле, поговорить с хозяином и поглядеть, как хозяйка обвязывает крючком очередной плед или накидку, сшитые из лоскутков. Елена увлекалась пэчворком. — Вся наша жизнь — лоскутное шитьё, — говорила она и дарила друзьям свои работы. Но находились те, кто считал жизнь Виктора скучной. — Весь век ты прожил с одной и той же бабой, — говорили они, — Слов нет, хорошая женщина, но какая-то она... пресная. Без пряности, без перчинки. Хоть разок бы сходил налево, чтобы было что вспомнить в старости. И настал час, когда Виктор увлекся. Но у него получился не поход налево, а уход из семьи. Девушка попалась молодая, красивая и властная. Полная противоположность жене. Алина ставила цели. Говорила, что следующим летом хочет поехать во Францию и осмотреть там то-то и то-то. А зимой она начнет вести свой блог, раскрутит его, и получит дополнительный заработок. — Продай машину, возьми кредит и купи дом на колесах, — неожиданно предлагала она Виктору, и повторяла любимую фразу, — Двадцать первый век на дворе. Люди не должны быть привязаны к четырем стенам. Виктор почувствовал, что жизнь прошла мимо. Если бы он был женат на Алине, каждый день был бы ярким и интересным. Да он... Он бы таких высот добился! Это в старости хорошо – сидеть и есть пельмени. А он еще не старик. Сорок пять лет для мужчины – это расцвет. Когда он сказал Елене, что уходит из семьи, он понимал, что причинит ей острую боль. Для нее семья – это все и даже больше. Но женщина сумела взять себя в руки. Еще раз показала, что о других она заботится гораздо больше, чем о себе. Она посвятила вечер тому, чтобы собрать все вещи Виктора, ничего не забыть. Показала ему, что и куда положила. На прощанье попросила беречь себя, не ходить в морозную погоду без шарфа. А сама потом долго стояла на балконе босиком, не замечая, что под ногами тает снег, и думала – не прыгнуть ли вниз? Пятнадцатый этаж, мучиться не придется. Передумала только из-за дочки Оли. Та будет страдать, ведь она останется совсем одна. Отцу будет не до нее с новой семьей. Оля была уже взрослая, училась в институте в другом городе. Но взрослая – одно название, молодежь так себя чувствует, пока за ней стоит старшее поколение. Но если Оля столкнется с трудностями, может растеряться, как дитя. Елена не передумала прыгать вниз. Просто отложила. Дальше видно будет. А потом ей позвонила новая жена ее мужа. И предложила «дружить домами». — Все-таки такую часть жизни Виктор провел с вами, — сказала она, — Сейчас после развода люди сохраняют отношения. Двадцать первый век. Елена напряглась. Она подумала, что Алина, наверное, хочет побывать у них в доме и посмотреть, что отсюда можно забрать к себе. Виктор ушел без всего, только с личными вещами. Алина сочла это несправедливым и претендует на добро. — Приходите в гости,— согласилась Елена. Она помечтала. Может быть, когда Виктор очутится в родных стенах, он поймет, что тут лучше? Передумает и вернется вместе с чемоданом. Алина хотела все, а не получит ничего. Но супруги не успели нанести визит – у Оли начались каникулы, и она приехала домой. Отца она осудила со всем максимализмом юности. Перестала упоминать его имя. А матери запретила принимать эту парочку. — Ты не должна махать на себя рукой, — сказала она, — В твоем возрасте еще манекенщицами работают. Завтра пойдешь со мной. Оля привела мать к подружке-парикмахерше. — Не спрашивай, что мама хочет, — сказала она, — Мать в этом ни фига не разбирается. Просто сделай из нее человека. Подружка сунула в рот жевательную резинку и принялась за дело. Красила, стригла, укладывала волосы феном. Елена боялась в зеркало взглянуть. А когда посмотрела, ей показалось, что она помолодела на двадцать лет. В этот безумный день они с дочерью заглянули еще в магазин и выбрали для Елены несколько стильных и модных вещей. Гори прахом деньги, отложенные на отпуск... После потери мужа это было уже неважно. — Тебя будут принимать за мою старшую сестру, — с чувством удовлетворения сказала Оля, когда они вышли на улицу. В ближайшие дни Елена наслаждалась своим новым обликом. Очень непривычно было то, что мужчины теперь обращали на нее внимание. А потом она увидела в парке собаку. Такого пса ей прежде не доводилось встречать. Очень большой, с волнистой шерстью трех цветов – черной, рыжей и белой. Пес был хорош, как произведение искусства. Людей тянуло к нему как магнитом. Его гладили дети и взрослые. — Это что ж за порода? — изумилась Елена. — Бернский зенненхунд, — хозяин потрепал пса по голове, — Будущий чемпион. Сторож из него никакой – слишком добрый по натуре, зато для души самое то. Звали пса Барни. Вместе с хозяином он проводил Елену до подъезда. С той поры они нередко стали встречаться. По вечерам Елена находила повод, чтобы выйти на улицу. Ей нужно было то заглянуть в продовольственный магазин, то купить журнал в киоске, то дойти до аптеки. И Семен Михайлович с Барни частенько становились ее спутниками. Мужчина несколько лет назад похоронил жену, чтобы он хоть немного утешился – сестра подарила ему щенка. Тот вырос в красавца, и с ним каждый день происходили какие-нибудь интересные истории. Елена чувствовала – Семен Михайлович ненавязчиво старается за ней ухаживать, но она пока еще не была готова к новым отношениям. Она старалась уклоняться от явных знаков внимания. И один раз сказала прямо. — Вы простите меня, человек вы замечательный. Но мне нужно время. Вероятно — это глупо и несовременно, но я считала, что у меня были одни родители, и муж будет тоже один. Так что сейчас я оплакиваю его, будто он умер. А с ним – и огромная часть моей жизни. — Понимаю, — серьезно ответил Семен Михайлович, — Когда я похоронил Ларису, я считал, что мое сердце умерло тоже. Все время мысленно говорил с ней о том, как без нее тоскую. Барни про нее рассказывал. А потом возникло странное чувство. Будто Лариса – как и все умершие — уходит по дороге куда-то все дальше и дальше. В такие миры, где им – усопшим — хорошо, и где их все земное уже не волнует. Тогда я и стал чувствовать остро свое одиночество. С той поры и начал искать родственную душу. Елена молча пожала ему руку. Но в глубине души она надеялась, что муж вернется, увидит ее в новом образе, оценит, станет молить прощения, она простит. Ей так хотелось все вернуть, а главное – пусть эта молодая пассия поймет, что была лишь развлечением на время. Но с мужем они больше не пересекались. А через несколько месяцев она начала ощущать, что острая боль притупилась у нее в душе. Женщина уже потихоньку возвращалась к обычной жизни. Ее снова стали радовать какие-то мелочи, захотелось почитать книги любимых авторов, зайти в магазин, купить себе новые духи или бусы. Один раз, когда она собиралась заправить салат, поставить его в холодильник, чтобы настоялся, и сесть с вязаньем, посмотреть фильм, позвонила Алина. — Я тут готовлю любимое блюда Виктора, — и молодая женщина упомянула название того самого салата, который только что Елена в последний раз перемешала, — Витя про него все уши прожужжал. Ты не поделишься нюансами? Он помнит только, что в состав входят маслины, чипсы.... Елена продиктовала недостающие компоненты, а потом ее будто черт толкнул под локоть. — А самая изюминка в том, что я заправляла его не льняным маслом, а касторовым. Приходилось в аптеке покупать, но вкус получался необыкновенный. Больше ни у кого так не выходило. — Спасибо тебе, — с облегчением выдохнула Алина, — Я с готовкой не очень дружу. «Уровень ноль» – могу сварить сосиски или поджарить яичницу. А ты Виктора приучила к хорошей еде. Мне приходилось как-то выкручиваться, заказывала на дом еду из кафе. — Это накладно выходит, — не удержалась Елена. — И не говори! Значит, касторовое масло? Все, спасибо, записала. Когда Елена положила трубку, ей хотелось хихикать как девчонке. Почему-то в этот вечер она не удержалась и устроила себе праздник. Полежала подольше в ванне с морской солью, сделала маску для лица, надела новое платье. И — была не была — позвонила Семену Михайловичу, сказала, что давно хотела посмотреть новый фильм, но одной идти как-то не очень. Что, если он составит ей компанию? Мужчина искренне обрадовался. Тем более, вкусы у них совпадали. Елена любила мистические фильмы и детективы, Семену Михайловичу нравились те же жанры. Женщина вернулась домой поздно, и в прекрасном настроении. Прежде чем расстаться, они еще посидели в кафе, и выпили по чашке кофе с пирожными. Спала она крепко, как в юности. Следующий день был выходной, на работу спешить не надо. Каково же было ее удивление, когда в дверь ни свет, ни заря стали названивать. Правда, сердце сразу упало – вдруг что-то с Ольгой? Прожив достаточно долгую жизнь, Елена сразу думала о плохом. Но на пороге стоял Виктор. В руках у него была наспех собранная сумка –из нее торчали вещи. — Прости, пожалуйста, минутку...я сейчас все объясню, — он метнулся к санузлу. Вышел оттуда Виктор не скоро. — Прости меня, ради Бога, — начал каяться он, — Сам теперь не знаю, зачем я связался с этой девчонкой. Она явно хотела меня отравить. Стала выпытывать, что я больше всего люблю есть, какие блюда предпочитаю. Ну я и сказал рецепт вот этого салата, который ты так красиво оформляешь, он на подсолнух похож. Алина разбирается только в кофе, готовить не умеет вообще, простую яичницу или сожжет, или пересолит, или перца туда добавит столько, что полчаса чувствуешь себя огнедышащим драконом. Но этот салат меня просто добил. Ночью я хотел уже вызывать «скорую помощь», хотя Алина клялась и божилась, что никакой отравы она туда не подсыпала. Но у меня никогда в жизни так не болел живот. Она-то этот салат не ела, у нее был разгрузочный день. Фигуру бережет, яблоками ограничилась. Но на что она может претендовать? Я ведь не могу предложить ей никакого наследства. Елена от души расхохоталась. Ее маленькая месть имела неожиданные последствия. — А ты преобразилась, — с удивлением сказал Виктор, — Совсем незнакомая женщина. И очень красивая. Не думал даже, что ты можешь так замечательно выглядеть...Эта стрижка... — Стрижка тут не при чем. Совершенно, — Елена загадочно улыбалась. — Милая, прости меня, — Виктор взял ее за руки, — Мы же столько лет прожили вместе. Давай забудем все неприятное, что было, все эти месяцы разлуки... Ну, давай считать, что я один раз сходил налево. Можно ведь за долгую семейную жизнь позволить себе одну ошибку? — Да ради Бога, — Елена пожала плечами, — Хоть сто ошибок. Это твоя жизнь, имеешь право. Ну а моя жизнь теперь пойдет без тебя. Я подала на развод, дочь у нас взрослая, имущественных претензий, как я понимаю, нет... Квартиру можем разделить пополам. Так что никаких сложностей не возникнет. — Ну что за глупости ты говоришь! Ты ведь тоже скучала по мне, не сомневаюсь... — А ты не заметил, что без тебя мне гораздо лучше? — Елена смотрела Виктору прямо в глаза, чтобы он не подумал, что она лукавит или просто пытается его напугать, поквитаться, — Ты даже не представляешь, насколько лучше. Мне не надо целый день заниматься хозяйством, беспокоиться об ужине, о твоих наглаженных рубашках. И еще в моей жизни появился человек... — Не может быть! Так быстро? — Ну если тебе так понятнее, считай, что я нашла другого. И подала на развод, все оформят очень быстро. Возвращайся пока к Алине, не отравит она тебя, тем более, ты ее так перепугал. Теперь она тебе только кефир из магазина приносить станет. А для Семена я не буду одновременно нянькой, кухаркой, горничной, медсестрой и плечом, на котором можно поплакаться. В отличие от тебя он во мне видит женщину. И ужин мы с ним друг другу станем готовить по очереди, — и Елена закрыла дверь за бывшим мужем. Навсегда. Автор: Ирина Кудряшова

БАБУШКИНА НАГРАДА Валентина Семëновна Кузнецова Когда старая Мария вдруг вышла за калитку в разгар деревенских хлопот, уселась на лавочку в выходном платье и чинно сложила руки на коленях, соседи решили - всё, помутился рассудок у бабоньки. Чтобы Мария Николаевна, чья спина сроду не разгибалась ни в огороде, ни на сенокосе, вот так просто сидела без дела при свете дня - такого наша деревня отродясь не видела. Знаете, смотрела я утром в окно и отчего-то вспомнилась мне Мария Николаевна из соседней Поповки, куда я столько времени на вызовы ходила. Дочка Марии с мужем никак не могли свою жизнь устроить. Как вечер, так крики из их окон летят, звон посуды. Пахло там перегаром да тяжелой безнадегой. Зайдешь, бывало, проверить их, а воздух такой, что дышать нечем, словно камень на грудь ложится. А маленькая Галочка забьëтся в угол на печи, обхватит коленки ручками, глазëнки испуганные, полные слёз, и молчит. Ни звука не проронит, только вздрагивает при каждом окрике. И вот тут появлялась Мария. Она молча сгребала худенькую девочку в охапку, уносила к себе в дом и плотно притворяла дверь. А там, за этой дверью, был совсем другой мир. Пахло пирогами, парным молоком да настоящим домашним покоем. Мария усаживала внучку за стол, наливала кружку теплого молока, отрезала ломоть хлеба. Гладила по вздрагивающей спинке своей трудовой ладонью и приговаривала тихонько, словно ручеек журчала. Успокаивала. Мария всю себя отдавала, лишь бы Галочка нужды не знала. Корову свою холила, овощи выращивала такие, что на ярмарку возить не стыдно. А по ночам, когда вся деревня спала, в ее окошке свет желтел. Спицы в руках так и мелькали: вжик-вжик, тук-тук. Вязала носки, варежки. Пальцы у нее от тяжелой работы скрючились, суставы узлами пошли, а она знай себе вяжет. Каждую копеечку откладывала, чтобы внучке то ботиночки новые справить, то платьице к школе. Помню, иду я как-то мимо их двора. Жара стоит, слепни гудят над головой, пыль под ногами горячая. А Мария Галочку учит грядки полоть. Девочка маленькая, тяпка чуть ли не больше нее. Пот со лба катится, лицо красное. «Бабушка, я устала», - хнычет потихоньку. А Мария рядом стоит, сама ни на секунду спину не разгибает. «Терпи, внученька, - отвечает мягко, но твердо. - Земля-матушка ленивых не терпит. Труд, он завсегда человека на ноги поставит. И мужа себе потом ищи не такого, чтоб складно пел, а такого, чтоб к работе привычный был, да чтоб хмельного в рот не брал». Родители Галины со временем незаметно сгинули из деревни, продали дом, подались куда-то на заработки да так и пропали. Горько это, конечно, но для девочки бабушка давно стала единственным светом в окошке. Повзрослела Галя, вытянулась, косу русую отрастила. Окончила школу и уехала учиться в райцентр на зоотехника. Ох, как же тосковала тогда Мария! Зайду к ней давление померить, а она сидит у пустой печки, смотрит в одну точку, и по морщинистой щеке скупая слеза ползет. Но не жаловалась. Знает, что так надо. И ведь не зря ждала! Отучилась Галина и вернулась в родную Поповку. Да не одна, а с мужем Виктором. Молодые решили в городе не оставаться, а приехали жить к Марии, чтобы бабушка на старости лет не чувствовала себя одинокой. Виктор оказался парнем обстоятельным, толковым,к любой работе привычным. Зайдет во двор - сразу видит, где что подправить нужно. Тут петлю на калитке смажет, чтобы не скрипела, там крыльцо подколотит. Бывало, слышу издали: мерно стучит топор. Это Витя дрова на зиму заготавливает. Пахло от него всегда сосновой стружкой и свежим ветром. И главное - слова грубого от него никто не слышал. Галина, устроившись зоотехником, быстро взяла на себя все заботы по дому. И вот тут-то, милые мои, нашла коса на камень. Мария поначалу никак не хотела уступать свое место хозяйки. Привыкла ведь всю жизнь тянуть лямку. Как-то по весне, земля еще сырая, дышит влагой. Смотрю, а Мария Николаевна лопату ухватила и давай грядки под картошку копать. Дыхание сбилось, губы посинели, того и гляди упадет. Тут Галя из избы выскакивает, даже полотенце кухонное из рук выронила. Подошла, мягко, но крепко взялась за черенок лопаты. - Бабушка, отдай, - говорит тихо, а в голосе такая сила звенит, что мурашки по коже. - Да что ж я, немощная совсем, что ли! - противится Мария, а сама за черенок цепляется, костяшки пальцев побелели. - Что ж я, дармоедкой на вашей шее сидеть буду? Сама все могу! - Ты свое уже отработала, бабулечка, - отвечает Галя, обнимая старушку за вздрагивающие плечи, и прижимает ее голову к своей груди. - Теперь наша очередь о тебе заботиться. И Галя свое слово сдержала. Постепенно, день за днем, она отстранила бабушку от тяжелой работы. Начала её по врачам возить, за здоровьем следить. Купила ей пуховый платок, мягкий, как облако. Сапожки войлочные справила, чтобы ноги по вечерам не мёрзли. Мария сначала ворчала, мол, зачем тратишься, девка, мне в старом ватнике сподручнее. А сама, я же вижу, тайком поглаживает этот пушистый платок, и глаза блестят. А потом, ближе к осени, соседи и увидели ту самую картину, с которой я начала свой рассказ. Сидит Мария у калитки в чистом выходном платье, в красивом платке. Солнышко светит, паутинки в воздухе летают, пахнет спелой антоновкой да нагретым деревом. Сидит, руки на коленях сложила. А руки-то... на них же живого места нет. Кожа темная, грубая, как кора у старой яблони, что в моем саду растёт. Но лицо у нее в тот момент было такое светлое, такое умиротворённое! Впервые за столько лет тяжелой, беспросветной доли она по-настоящему наслаждалась спокойной старостью. А когда правнуки пошли... Батюшки, что в доме творилось! Мария словно вторую молодость обрела. Сидит у окна, на коленях малыша качает. А тот ручонками её за нос хватает, смеется звонко. В доме запах детской присыпки смешался с ароматом печеных яблок. Смотришь на эту картину, и душа радуется. Но время, милые мои, никого не щадит. Годы шли, и силы окончательно оставили старушку. Пришло время, когда она почти перестала выходить из дома. Лежала в своей горенке на чистых простынях. Но Галя не оставляла её ни на минуту. Как только вечер опустится, тикают ходики на стене, за окном ветер ветвями шуршит, Галя сядет рядышком. Возьмёт сухую, почти невесомую руку бабушки в свои теплые ладони и рассказывает новости. Как там на ферме дела, что Витя во дворе починил, да какие новые слова правнуки за день выучили. А Мария слушает, прикрыв глаза, и только кивает тихонько. Помню, зашла я к ним проведать Марию. Осень стояла поздняя, хмурая. А в избе тепло, лампа светит мягким желтым светом. Соседка их, Тоня, тоже заглянула за какой-то надобностью. Увидела старушку у окна - кресло туда Витя переставил, чтобы бабушке светлее было - да и спрашивает с жалостью в голосе: - Ну что, Мария, как ты сегодня? Я грешным делом подумала, что сейчас старушка начнет на слабость жаловаться, на кости ноющие. А бабушка вдруг расправила свои худенькие плечи, насколько сил хватило. Улыбнулась так, что все морщинки на лице лучиками разбежались, посмотрела на Галю, которая ей в этот момент платок поправляла, и ответила голосом тихим, но таким ясным и гордым: - Как королева! Сказала, и столько в этих двух словах было... И гордость за внучку, и покой выстраданный. Ведь впервые за всю свою долгую, трудную жизнь она чувствовала, что теперь можно не только отдавать себя без остатка другим, но и просто жить. Жить в любви, согретой чужой заботой, словно мягким одеялом. Смотрю я на них и думаю: вот она, настоящая награда за все бессонные ночи и стёртые в кровь руки. Ваша Валентина Семёновна

Все относительно. Мальчик из интеллигeнтной семьи, играя в футбол с дворовыми мальчишками, случайно разбивает мячом окно. Из сторожки вылeтаeт разъяренный дворник с метлой и несется за мальчиком с бешеными воплями: "Убью!!!" Мальчик бежит и думает: «Hу зачем я пошел во двор, зачем мнe нужен был этот дурацкий футбол?! Я же из интеллигентной семьи, люблю читать умные книги, и вот нате – убeгаю от какого-то дворника с метлой... Живи я на Кубе, то не бегал бы от дворника, а беседовал бы сейчас с великим американским писателем Эрнестом Xeмингуэем» А в это самое время великий амepиканский писатель Эрнест Хэмингуэй сидит за стаканом рома в грязном кубинском кабаке и думает: «Господи, ну что я здесь делаю?! Как здесь противно. Пoтные негры, жара, теплый ром, грязь... Жизнь уходит сквозь пальцы... Cидел бы сейчас в Париже, с моим другом, великим французским писателем Андре Моруа, пили бы абсент в кафе на Монмартре, любовались бы Эйфелевой башней, разговаривали бы о литературе...» В это самое время великий французский писатель Андре Моруа сидит в кафе на Монмартре, пьет дешевое вино и думает: «Чертов Париж... Шлюхи, липкие столики, бесконечный и надоедливый шансон... Эта уродливая Эйфелева башня, эта грязь на улицах и вонь... А мог бы сидеть сейчас в Москве с великим русским писателем Андреем Платоновым, пить чай и разговаривать о литературе...» А в это самое время, в Москве, великий русский писатель Андрей Платонов, размахивая метлой, бежит по двору с криками: "Убью!!!" А. Вайц

Есть у нас в деревне мужчина, Иван. Иван Васильевич. Но так его никто не зовет. За глаза, а то и в лицо, кличут его Бобылем. Мужику уже за пятьдесят, а он всё один. Дом его на краю деревни, самый неказистый, с подслеповатыми окнами и прохудившейся крышей. Сам Иван — молчун, какого свет не видывал. Идет по улице, сутулится, смотрит себе под ноги, будто боится чей-то взгляд поймать. С ним поздороваешься — он только головой дернет и дальше пойдет своей тяжелой, неспешной походкой. А ведь когда-то он был первым парнем на деревне. Высокий, плечистый, кудри русые вьются. А улыбка… Ох, какая у него была улыбка! Девки по нему сохли, как трава в знойный полдень. Но он ни на кого не смотрел, кроме своей Ольги. Маленькая, хрупкая, как фарфоровая статуэтка, она была ему под стать. Жили душа в душу. Казалось, нет на свете силы, что сможет их разлучить. А потом пришла беда. Случилось это лет двадцать назад, в конце лета. Ночь была душная, безветренная. И вдруг небо на восточной стороне, там, где жила молодая семья Марии Поповой, озарилось багровым светом. Пожар! Заголосили бабы, залаяли собаки, зазвонили в рынду. Вся деревня как один человек вскочила. Кто с ведрами, кто с топорами — все побежали на помощь. Дом Поповых, новый, только отстроенный, полыхал, как огромный костер. Тушили всем миром. Таскали воду из колодца, ломали забор, чтобы огонь не перекинулся на соседние сараи. Мужики, черные от сажи и пота, вытаскивали из огня какой-никакой скарб. А Иван… Ивана там не было. Единственный из всей деревни здоровый, сильный мужик не пришел. Его дом стоял поодаль, и все видели, как в его окне горит свет, но дверь так и не отворилась. Дом Поповых сгорел дотла. Осталось только черное пепелище да печная труба, торчащая в небо, как немой укор. Мария осталась с маленьким Петькой на руках под открытым небом. Деревня, конечно, помогла. Кто приютил, кто одеждой поделился, потом всем миром отстроили ей небольшой домик. Но обида на Ивана легла на село черной тенью. На следующий день, когда председатель ходил по дворам, собирая подмогу для погорельцев, он зашел и к Ивану. А тот вышел на крыльцо, бледный, с воспаленными глазами, и молча протянул все деньги, что у него были. Председатель деньги взял, но посмотрел на него так, что лучше бы ударил. «Не в деньгах счастье, Иван, - процедил он сквозь зубы. - В людях». И ушел. А через неделю Ольга его умерла. Тихо, во сне. Говорили, сердце у нее было слабое, а тут еще пожар, переживания… На похоронах никого, кроме меня да пары стариков, не было. Вся деревня его молчанием осудила. С того дня он и замкнулся. Улыбка его погасла, плечи опустились, и стал он тем самым бобылем, которого все сторонились. Шли годы. Мария одна поднимала сына. Женщина она гордая, работящая, ни у кого ничего не просила. Обиду свою она не показывала, но когда видела Ивана, лицо ее становилось каменным. А он, завидев ее издали, всегда переходил на другую сторону улицы. Так и жили они в одной деревне, как на разных планетах, разделенные стеной из молчания и старой обиды. И вот тем летом навалилась на нас засуха. Такая, какой и старожилы не помнят. Небо стало белесым, выцветшим, а солнце палило нещадно с утра до вечера. Земля потрескалась, трава пожухла и хрустела под ногами, как сухари. А главное - стала уходить вода. Сначала обмелела наша речка, превратилась в жалкий ручеек. А потом случилось самое страшное - высох главный деревенский колодец. Тот самый, из которого еще наши деды воду брали. Скрипел ворот, ведро гулко ударялось о сухое дно, и наверх поднималось лишь облачко пыли. Начались тяжелые дни. За водой приходилось ездить на тракторе за пять километров, к дальнему роднику. Давали по два ведра на дом. Для скотины не хватало, огороды горели. Люди стали злыми, раздражительными. То тут, то там вспыхивали ссоры. Беда, она ведь не только объединяет, она еще и все худшее из людей вытаскивает. Тяжелее всех приходилось Марии. Ее домик стоял дальше всех от дороги, куда привозили воду. И надо же такому случиться - ее Петька, уже парень-подросток, сломал ногу. Упал с велосипеда. Лежит дома с гипсом, а Мария одна и за хозяйством, и за больным, и за водой. Смотрю на нее, а у нее руки от ведер опустились, под глазами тени легли, а в глазах - тихая безысходность. И вот как-то вечером сижу я у себя, перебираю травы, а сама всё думаю о нашей беде. И вдруг меня как током ударило. Вспомнила я, что за домом Ивана, в зарослях старой сирени, был еще один колодец. Дедовский. Им давно никто не пользовался, считали, что он заилился и высох. А вдруг? Накинула платок и пошла к Ивану. Сердце колотится, сама не знаю, что ему скажу. Подошла к его двору. Тишина. Только кузнечики стрекочут. Постучала в калитку. Скрипнула дверь, вышел Иван. Посмотрел на меня из-подо лба, молчит. - Иван Васильевич, - говорю, а голос дрожит. - Я вот чего пришла... Помнишь, у тебя за домом колодец старый? Может, есть там вода? Хоть капелька... Он помолчал, глядя куда-то мимо меня. Потом пожал плечами. - Не знаю, - буркнул он. - Лет тридцать туда никто не заглядывал. И ушел в дом. Я постояла, повздыхала и побрела обратно. Ну что с него взять, с бобыля? А на следующую ночь деревню разбудил странный звук. Глухой, методичный стук, доносившийся со стороны Иванова дома. Люди выглядывали в окна, шептались, но выйти никто не решался. Мало ли что у нелюдимого мужика на уме. Стучал он всю ночь, а под утро всё стихло. И так продолжалось три дня и три ночи. Днем Иван отсыпался, а как только спускались сумерки, снова брался за свою работу. Деревня гудела, как растревоженный улей. «Клад что ли ищет, окаянный!», «Совсем с ума сошел, бобыль!» - неслось из каждого двора. На четвертое утро я проснулась от необычной тишины. Не было ни стука, ни скрежета. Я вышла на крыльцо. Утро было ясное, солнечное. И вдруг я увидела, как от дома Ивана тянулись люди. Один, другой, третий... с ведрами. Я пошла туда. Подойдя ближе, я увидела невероятное. Старый, заросший бурьяном колодец был расчищен. Рядом возвышалась гора свежей, влажной глины. Сруб был подновлен, а над ним - новый ворот из белой, пахнущей смолой сосны. А рядом, на свежеструганной лавочке, стояло полное до краев ведро воды. Чистой, студеной, сверкающей на солнце. Люди подходили, молча набирали воду и так же молча уходили. Никто не решался заговорить. А на крыльце своего дома сидел Иван. Он был весь в грязи, худой, осунувшийся, с черными кругами под глазами. Он смотрел на людей, на этот молчаливый ручеек с ведрами, и в его глазах не было ни гордости, ни упрёка. Только безмерная, вселенская усталость. Первой к нему подошла Мария. Она поставила свои ведра, подошла к Ивану и просто встала перед ним. Он поднял на неё глаза. Они смотрели друг на друга долго, целую вечность. И в этом взгляде было всё: и горечь двадцатилетней обиды, и невысказанная боль, и робкое, только что родившееся прощение. - Спасибо, - тихо, одними губами прошептала Мария. - За воду. И… прости меня. Иван ничего не ответил. Он только медленно кивнул, и по его небритой, грязной щеке скатилась скупая мужская слеза. Одна-единственная за двадцать лет. А вечером он пришёл ко мне. Сам. Сел на лавочку, долго молчал, теребя в руках кепку. А потом рассказал. - В ту ночь, Семёновна, когда Поповы горели… Оля моя умирала. Приступ у неё был, сердце… Я её на руках держал, а она синела, задыхалась. Просила меня не уходить, не оставлять её одну. Я слышал, как в рынду бьют, как люди кричат. Душа рвалась на части. Но я не мог её бросить. Не мог.… А объяснять что-то потом… сил не было. Да и кто бы поверил? Проще было молчать. Он замолчал, а я сидела и плакала. Плакала о его Ольге, о его двадцатилетнем горе, о нашей деревенской слепоте и жестокости. …С того дня всё изменилось. Ивана больше никто не звал Бобылём. Только Иван Васильевич. Мужики помогли ему крышу перекрыть, бабы стали звать на обед. Он сначала дичился, а потом потихоньку оттаял. Снова стал смотреть людям в глаза. И даже тень его былой улыбки начала изредка появляться на его лице. Колодец его теперь зовут Ивановым. И вода в нём, говорят, самая вкусная во всей округе. Живая вода. Она не только спасла наши огороды и нашу скотину. Она спасла наши души. Вот и думаешь потом, милые мои, всегда ли мы правильно судим о людях, не зная, какая беда прячется за их молчанием? Ваша Валентина Семёновна Записки сельского фельдшера.

Жанна Шинелева.

Букет тюльпанов для мамы Папа Семы умер в начале зимы. Попал в аварию на машине. И, главное, на другом водителе ни царапины, а папа Семы скончался мгновенно. Конечно, это было большим горем. Семе было десять, папа был для него примером для подражания. Они много времени проводили вместе, часто ходили на рыбалку, занимались спортом. Летом катались на велосипедах и плавали на лодке. А теперь всего этого не будет… И мама Семы очень страдала. Они с мужем сильно любили друг друга, были идеальной парой. Супруг всегда был для нее опорой и поддержкой, и первое время женщина даже не понимала, как жить дальше. Только ради сына она смогла взять себя в руки, вернуться к привычной жизни. Да вот только жизнь все равно было уже не той, потому что в ней не хватало любимого человека. Новый год в этот раз Сема с мамой не отмечали. Прошло только двадцать дней со смерти папы, им было не до праздника. Они просто поужинали и легли спать. А Сема потом услышал из своей комнаты, как плачет мама в спальне. Ведь это был первый новый год без любимого мужа. Постепенно они приходили в себя. Сема стал старательно учиться. Ему хотелось верить, что папа наблюдает за ним. Поэтому Сема должен сделать все возможное, чтобы папа им гордился. Мама тоже вернулась к работе. Хоть и ходила почти всегда грустная. Улыбалась мало, было видно, что ей очень тяжело даются простые дела. Ведь все напоминало о муже и о том, что больше она его не увидит. Их поддерживали родственники, друзья. Очень часто кто-то приходил к ним в гости, отвлекал разговорами. И на какое-то мгновение Сема даже забывал о смерти папы. А потом ему становилось жутко: как о таком можно забыть? Он еще не понимал, что папу он будет помнить всегда, просто не нужно об этом думать постоянно. Что жизнь продолжается, и надо как-то учиться жить в новой реальности. Сема просто боялся забыть папу, думал, что это неправильно – веселиться, когда папы нет. Постепенно в город приходила весна. Вернее, календарь сообщил о том, что начался март, а вот снег по-прежнему лежал на дороге, но солнышко уже слегка пригревало. Сема знал, что восьмого марта всех женщин и девочек нужно поздравлять. В школе мальчики готовили сюрприз своим одноклассницам, а на уроках труда они делали открытки для мамы. Седьмого марта Сема вернулся из школы и тут же вручил маме открытку. - С восьмым марта! Пускай праздник завтра, но мне очень хотелось тебя уже сейчас порадовать! - Спасибо, дорогой, - улыбнулась мама. – Очень красивая! Но Сема видел, что мама все равно грустная. - Тебе не нравится открытка? – расстроенно спросил он. - Что ты! Она великолепная! - А почему ты тогда грустишь? Мама улыбнулась, а потом села рядом с сыном. - Я грущу, потому что каждое восьмое марта твой папа дарил мне букет тюльпанов. Это была наша традиция, и я, наверное, воспринимала это, как должное. А в этом году у меня не будет тюльпанов… И дело не в цветах, просто это еще одно напоминание, что твоего папы больше нет. Семе тоже стало грустно. Он знал про тюльпаны, но как-то не думал, насколько это было важно для мамы. Ну, ничего, - взбодрилась мама. – У меня есть от тебя замечательный подарок, поставлю его к себе на тумбочку и буду им любоваться. А завтра предлагаю заказать что-нибудь вкусное, а потом мы посмотрим какой-нибудь фильм вместе. Что думаешь? - Здорово. Я за, - кивнул Сема. Мама потрепала его по голове и ушла к себе в комнату. А Сема задумался. Ему так хотелось порадовать маму. Так хотелось, чтобы она в праздник не грустила. Он хотел купить ей цветы. Но проблема была в том, что денег у него не было. И у мамы он просить не станет. Во-первых, это как-то нечестно, просить у нее денег ей же на подарок. А во-вторых, Сема знал, что у них с деньгами сейчас не очень. Папа хорошо зарабатывал, и когда его не стало, им стало сложно не только морально, но и финансово. И хоть мама старалась об этом не говорить, Сема понимал, что им приходится экономить. Но он не жаловался. Пока для него деньги имели не настолько сильное значение. Да вот только цветы без денег не получить. И тут Семе пришла очень интересная мысль в голову. Он весь день об этом думал, а потом решился осуществить. Главное, чтобы все получилось. Утром он сделал маме завтрак. Раньше папа всегда так делал, а Сема наблюдал. Не зря внимательно следил, все запомнил! Мама любит кофе с утра и бутерброд. Именно это Сема и сделал. - Сема, как приятно, - улыбнулась мама, когда вошла на кухню. – Спасибо, дорогой! Это будет мой лучший завтрак за последнее время. Семен был горд. Сам все сделал, и было видно, что мама рада. - Мамуль, мне надо будет ненадолго уйти, - сказал мальчик, когда они поели. - Это куда же? - Мы с друзьями договорились немного погулять. Семе было стыдно, что он врет. Он никогда не врал родителям, знал, что они всегда ему помогут и поддержат. Но сейчас эта ложь была необходима. А еще Сема скрестил пальцы. Говорят, что так ложь не засчитывается. - Сходи, конечно, погуляй. Погода хорошая… Солнышко выглянуло, настоящая весна. Сема кивнул. Первая часть плана удалась. Пора приступать ко второй. Возле их дома было два цветочных магазина. Семен пошел вначале в тот, который находился ближе. В магазине уже было много народу. Все спешили поздравить своих близких с женским днем. Оказалось, что осуществить задуманное не так-то просто. Но Сема собрался, переступил через страх и стеснение и подошел к продавцу. - Что ты хотел? – спросила уставшая женщина. - Простите, - тихо сказал мальчик, - а у вас не будет какой-нибудь работы? Мне платить не надо, мне нужен только букетик тюльпанов для мамы Мальчик, - раздраженно проговорила продавец, - ты видишь, сколько у меня работы? Не мешайся. Если покупать ничего не будешь, иди тогда. Сема покраснел и тут же вышел из магазина. Ему даже не хотелось идти во второй цветочный, так стыдно было. Он даже думал забыть про свою идею, но потом вспомнил грустное лицо мамы и все же решил попробовать. Во втором цветочном народу было неменьше. И Сема думал, что его и оттуда выгонят. Но, была не была! - Простите, - подошел он к девушке. - Да, что ты хотел? – улыбнулась она, упаковывая чей-то букет. - Я бы хотел маме подарить тюльпаны. Но у меня нет денег… Может, вы дадите мне какую-нибудь работу? А вместо оплаты я возьму цветы. Девушка продавец переглянулась со своей напарницей. - Ты молодец, что хочешь маму порадовать, - сказала напарница. - Просто… Ей всегда папа дарил тюльпаны на восьмое марта, а зимой он умер. – Сема сглотнул ком в горле. Оказалось, что до сих пор об этом сложно говорить. – И я хочу ее порадовать, но вот у меня денег нет. - Мне жаль, - грустно проговорила первая девушка продавец. – Но ты на самом деле можешь нам помочь, да, Маш? Они переглянулись и улыбнулись Да, очень поможешь. Как ты видишь, сейчас очень много народу, и мы совсем не успеваем. Если ты сможешь подмести обрезки цветов, немного тут прибраться, то мы тогда сделаем букет для твоей мамы. Сема радостно закивал. Ему выдали метлу, и в перерывах между посетителями, Сема подметал пол. Он тогда даже и не осознавал, что его работа и не нужна была. Девушки сами спокойно убрались бы в перерыв. Просто они хотели помочь. Хотели порадовать этого мальчика и его маму, которым пришлось столкнуть с таким горем. И хотели, чтобы Семен был горд, что сам заработал маме на цветы. Спустя полчаса покупатели немного рассосались, и девушка спросила, какие тюльпаны любит мама Семы. - Не знаю, но папа дарил ей белые. - Отличный выбор! Сема думал, что они дадут ему три цветочка. Или пять, может. Но девушки собрали красивый букет, Сема даже не мог сосчитать, сколько в нем цветов. - Держи! И помни, твоей маме с тобой очень повезло, - улыбнулась девушка продавец. – Нам очень жаль, что так вышло с твоим папой, но ты не должен забывать, что ты теперь мужчина в вашем доме. Береги маму. Семен кивнул. Ему были приятны эти слова. Домой он мчался на всех парах. И когда мама открыла дверь, Сема сразу протянул ей букет. - С восьмым марта, мамочка! - Сема… У женщины даже слов не было. В горле стоял ком, она с трудом держалась, чтобы не заплакать. - Спасибо… Мои любимые, белые… Но откуда у тебя деньги? Я знаю, что сейчас такие букеты стоят очень дорого. - Не волнуйся, мам. Я заработал. Чуть позже Сема рассказал, как он заработал на цветы. Его мама слушала и восхищалась своим сыном. Он так сильно хотел ее порадовать, так сильно хотел, чтобы она снова улыбалась. На следующий день мама Семы отправилась на кладбище на могилу своего супруга. - Здравствуй, Юра, - проговорила она, стряхивая снег с памятника. – Ты знаешь, мы вырастили с тобой замечательного сына. Она стояла возле могилы и рассказывала, как вчера Сема подарил ей букет. А перед тем, как уйти, мама Семена произнесла: - Я тебя люблю. Но теперь я понимаю, что пора тебя отпустить. У меня есть сын, наш с тобой мальчик. И я должна быть для него счастливой и жизнерадостной мамой. Уверена, что и ты этого хотел бы. Сегодня я плачу в последний раз, а уже завтра мы с Семой начнем заново нашу счастливую жизнь. А ты, надеюсь, будешь за нами наблюдать и радоваться. Анна С.