В гостях у белки

БАБУШКИНА НАГРАДА Валентина Семëновна Кузнецова Когда старая Мария вдруг вышла за калитку в разгар деревенских хлопот, уселась на лавочку в выходном платье и чинно сложила руки на коленях, соседи решили - всё, помутился рассудок у бабоньки. Чтобы Мария Николаевна, чья спина сроду не разгибалась ни в огороде, ни на сенокосе, вот так просто сидела без дела при свете дня - такого наша деревня отродясь не видела. Знаете, смотрела я утром в окно и отчего-то вспомнилась мне Мария Николаевна из соседней Поповки, куда я столько времени на вызовы ходила. Дочка Марии с мужем никак не могли свою жизнь устроить. Как вечер, так крики из их окон летят, звон посуды. Пахло там перегаром да тяжелой безнадегой. Зайдешь, бывало, проверить их, а воздух такой, что дышать нечем, словно камень на грудь ложится. А маленькая Галочка забьëтся в угол на печи, обхватит коленки ручками, глазëнки испуганные, полные слёз, и молчит. Ни звука не проронит, только вздрагивает при каждом окрике. И вот тут появлялась Мария. Она молча сгребала худенькую девочку в охапку, уносила к себе в дом и плотно притворяла дверь. А там, за этой дверью, был совсем другой мир. Пахло пирогами, парным молоком да настоящим домашним покоем. Мария усаживала внучку за стол, наливала кружку теплого молока, отрезала ломоть хлеба. Гладила по вздрагивающей спинке своей трудовой ладонью и приговаривала тихонько, словно ручеек журчала. Успокаивала. Мария всю себя отдавала, лишь бы Галочка нужды не знала. Корову свою холила, овощи выращивала такие, что на ярмарку возить не стыдно. А по ночам, когда вся деревня спала, в ее окошке свет желтел. Спицы в руках так и мелькали: вжик-вжик, тук-тук. Вязала носки, варежки. Пальцы у нее от тяжелой работы скрючились, суставы узлами пошли, а она знай себе вяжет. Каждую копеечку откладывала, чтобы внучке то ботиночки новые справить, то платьице к школе. Помню, иду я как-то мимо их двора. Жара стоит, слепни гудят над головой, пыль под ногами горячая. А Мария Галочку учит грядки полоть. Девочка маленькая, тяпка чуть ли не больше нее. Пот со лба катится, лицо красное. «Бабушка, я устала», - хнычет потихоньку. А Мария рядом стоит, сама ни на секунду спину не разгибает. «Терпи, внученька, - отвечает мягко, но твердо. - Земля-матушка ленивых не терпит. Труд, он завсегда человека на ноги поставит. И мужа себе потом ищи не такого, чтоб складно пел, а такого, чтоб к работе привычный был, да чтоб хмельного в рот не брал». Родители Галины со временем незаметно сгинули из деревни, продали дом, подались куда-то на заработки да так и пропали. Горько это, конечно, но для девочки бабушка давно стала единственным светом в окошке. Повзрослела Галя, вытянулась, косу русую отрастила. Окончила школу и уехала учиться в райцентр на зоотехника. Ох, как же тосковала тогда Мария! Зайду к ней давление померить, а она сидит у пустой печки, смотрит в одну точку, и по морщинистой щеке скупая слеза ползет. Но не жаловалась. Знает, что так надо. И ведь не зря ждала! Отучилась Галина и вернулась в родную Поповку. Да не одна, а с мужем Виктором. Молодые решили в городе не оставаться, а приехали жить к Марии, чтобы бабушка на старости лет не чувствовала себя одинокой. Виктор оказался парнем обстоятельным, толковым,к любой работе привычным. Зайдет во двор - сразу видит, где что подправить нужно. Тут петлю на калитке смажет, чтобы не скрипела, там крыльцо подколотит. Бывало, слышу издали: мерно стучит топор. Это Витя дрова на зиму заготавливает. Пахло от него всегда сосновой стружкой и свежим ветром. И главное - слова грубого от него никто не слышал. Галина, устроившись зоотехником, быстро взяла на себя все заботы по дому. И вот тут-то, милые мои, нашла коса на камень. Мария поначалу никак не хотела уступать свое место хозяйки. Привыкла ведь всю жизнь тянуть лямку. Как-то по весне, земля еще сырая, дышит влагой. Смотрю, а Мария Николаевна лопату ухватила и давай грядки под картошку копать. Дыхание сбилось, губы посинели, того и гляди упадет. Тут Галя из избы выскакивает, даже полотенце кухонное из рук выронила. Подошла, мягко, но крепко взялась за черенок лопаты. - Бабушка, отдай, - говорит тихо, а в голосе такая сила звенит, что мурашки по коже. - Да что ж я, немощная совсем, что ли! - противится Мария, а сама за черенок цепляется, костяшки пальцев побелели. - Что ж я, дармоедкой на вашей шее сидеть буду? Сама все могу! - Ты свое уже отработала, бабулечка, - отвечает Галя, обнимая старушку за вздрагивающие плечи, и прижимает ее голову к своей груди. - Теперь наша очередь о тебе заботиться. И Галя свое слово сдержала. Постепенно, день за днем, она отстранила бабушку от тяжелой работы. Начала её по врачам возить, за здоровьем следить. Купила ей пуховый платок, мягкий, как облако. Сапожки войлочные справила, чтобы ноги по вечерам не мёрзли. Мария сначала ворчала, мол, зачем тратишься, девка, мне в старом ватнике сподручнее. А сама, я же вижу, тайком поглаживает этот пушистый платок, и глаза блестят. А потом, ближе к осени, соседи и увидели ту самую картину, с которой я начала свой рассказ. Сидит Мария у калитки в чистом выходном платье, в красивом платке. Солнышко светит, паутинки в воздухе летают, пахнет спелой антоновкой да нагретым деревом. Сидит, руки на коленях сложила. А руки-то... на них же живого места нет. Кожа темная, грубая, как кора у старой яблони, что в моем саду растёт. Но лицо у нее в тот момент было такое светлое, такое умиротворённое! Впервые за столько лет тяжелой, беспросветной доли она по-настоящему наслаждалась спокойной старостью. А когда правнуки пошли... Батюшки, что в доме творилось! Мария словно вторую молодость обрела. Сидит у окна, на коленях малыша качает. А тот ручонками её за нос хватает, смеется звонко. В доме запах детской присыпки смешался с ароматом печеных яблок. Смотришь на эту картину, и душа радуется. Но время, милые мои, никого не щадит. Годы шли, и силы окончательно оставили старушку. Пришло время, когда она почти перестала выходить из дома. Лежала в своей горенке на чистых простынях. Но Галя не оставляла её ни на минуту. Как только вечер опустится, тикают ходики на стене, за окном ветер ветвями шуршит, Галя сядет рядышком. Возьмёт сухую, почти невесомую руку бабушки в свои теплые ладони и рассказывает новости. Как там на ферме дела, что Витя во дворе починил, да какие новые слова правнуки за день выучили. А Мария слушает, прикрыв глаза, и только кивает тихонько. Помню, зашла я к ним проведать Марию. Осень стояла поздняя, хмурая. А в избе тепло, лампа светит мягким желтым светом. Соседка их, Тоня, тоже заглянула за какой-то надобностью. Увидела старушку у окна - кресло туда Витя переставил, чтобы бабушке светлее было - да и спрашивает с жалостью в голосе: - Ну что, Мария, как ты сегодня? Я грешным делом подумала, что сейчас старушка начнет на слабость жаловаться, на кости ноющие. А бабушка вдруг расправила свои худенькие плечи, насколько сил хватило. Улыбнулась так, что все морщинки на лице лучиками разбежались, посмотрела на Галю, которая ей в этот момент платок поправляла, и ответила голосом тихим, но таким ясным и гордым: - Как королева! Сказала, и столько в этих двух словах было... И гордость за внучку, и покой выстраданный. Ведь впервые за всю свою долгую, трудную жизнь она чувствовала, что теперь можно не только отдавать себя без остатка другим, но и просто жить. Жить в любви, согретой чужой заботой, словно мягким одеялом. Смотрю я на них и думаю: вот она, настоящая награда за все бессонные ночи и стёртые в кровь руки. Ваша Валентина Семёновна

ДЕРЕВЕНСКАЯ НЕВЕСТКА. Айгуль Галиакберова, блог "Кофейные романы..." Луизу Никодим Аркадьевич невзлюбил сразу. Деревенская простушка, с раздражающим слух оканьем и громким смехом. Из всех забот у неё только хозяйственные вопросы: где мяса получше купить, когда половики вытряхнуть, в чём бельё кипятить... А ему, преподавателю в третьем поколении, главным в человеке был интеллект, начитанность, аристократичность. И хоть интеллигенцию в России истребляли, смешивали с простым народом, всячески пытались сделать рядовой, она всё равно просачивалась и брала верх. Потому, покуда жива интеллигенция, жива и Россия, был уверен Никодим Аркадьевич. На них, профессорах, учёных, учителях держится страна. Никак не на трудящихся. Трудящийся народ простой, бесхитростный, недальновидный, что скажут, то и делают. Что, собственно, хорошо, у каждого своя роль. Но именно благодаря благородным мужам страны, таким как он сам и его предки, Россия и выживает во всех страшных катаклизмах, выпадающих на её долю. В этом Никодим Аркадьевич был уверен, и вера его была непоколебима, как вера иных в Бога. Луиза — его третья невестка — жена младшего сына Алексея. Имя-то какое-то ненастоящее, не русское. Так любит недальновидный люд, поддавшись моде, называть детей. В сочетании с их благородной фамилией выходит вовсе не благозвучно — Вяземская Луиза Петровна. Тьфу, позорище! И чем она только взяла Алексея? Хотя ясно чем: грудью не обижена, глаза, как у теленка наивные, коса с запястье толщиной. Ни дать ни взять сошла с полотен Алексея Венецианова.

Случилось это в далеких 80-х, когда обычные стационарные телефоны не в каждой квартире были, а уж о сотовых вообще речь не шла. Стоял февраль. Кстати, и зимы тогда были другие, никаких там оттепелей неожиданных, февраль – значит февраль! Холод, воющие вьюги, затянутое тучами небо и много снега, все, как положено. Особенно в суровых уральских краях февралю положено быть именно таким… Бабушка с внучкой ехали из города на восьмичасовой электричке. Все в этой семье было до странного наоборот. «Бабушка», высокая статная женщина пятидесяти лет, жила в городе, имела там небольшую квартиру и хорошую должность старшего экономиста в огромном трамвайно-троллейбусном депо. Так что, «бабушкой» она была исключительно для своей внучки Танечки, а для остальных – Ольга Сергеевна. А вот ее единственная дочь Светлана перебралась с мужем в деревню в сорока километрах от города. И сменила элегантное пальто на телогрейку, а работу диспетчера в том же депо – на работу по хозяйству, которой в деревне всегда в достатке. — Ну, перебрались, и ладно, надолго ли… — рассуждала Ольга Сергеевна, — а ребенок ходит в отличный садик (при том же депо), и пусть ходит! А вдруг надоест вам в деревне? Дом продадите и в город вернетесь. А мы Танечку с места сорвем» Так что жила внучка с бабушкой. А по пятницам садились они на электричку и ехали к родителям в гости на выходные. Станция была малюсенькая, располагалась в лесу, в километре от их дома. Светлана ходила встречать своих с немецкой овчаркой. Телефонов, повторюсь, не было. А была договоренность – приезжали всегда на шестичасовой электричке. Но, в крайнем случае, если вдруг какие обстоятельства, была еще восьмичасовая. В эту пятницу как раз и возникли обстоятельства. Какое-то внезапное партсобрание, которых в конце недели обычно не случалось. Сбегав за внучкой в садик, Ольга Сергеевна вернулась с ней в депо. Собрание пропускать не полагалось. Прозаседали аж до семи! Еле успели на восьмичасовую… Светлана, сходив уже до станции к шестичасовой электричке и не встретив маму с дочкой, серьезно переживала, возможно ли будет пройти по лесу еще раз, через два часа. Непогода крутила метель весь день, вьюжила, швыряясь колючим снегом, а к вечеру совсем обозлилась – завывала, закручивала поземку, переметая все дороги и тропки. Светлана ходила с фонариком, но лесная тропинка еле угадывалась в его слабом лучике. Казалось, все пространство от земли до неба заполнено мечущимся в разные стороны снегом, и свет фонаря будто упирался в эту движущуюся массу. Тьма обступала со всех сторон. Однако, у Светланы был «навигатор» — она шла след в след за старой овчаркой Мартой, которой совсем не хотелось увязнуть по шею в снегу, а потому собака двигалась точно по тропинке. На электричке из города приехали человек пять. И все они, подняв до глаз воротники, гуськом пошли за Мартой и Светланой в деревню. А минут через десять следы, оставленные этой процессией, начисто перемело снегом… Но, ничего не поделаешь, время подвигалось к девяти, и нужно было вновь идти на станцию. Светлана сомневалась, что они вообще приедут сегодня, завидев такую непогоду. Ну, а вдруг… А бабушка с внучкой, спешащие с собрания на вокзал, и не заметили разбушевавшейся стихии, да и, казалось, не так уж она бушевала в городе, залитом огнями и заполненном спешащими домой прохожими. Обычный февральский пятничный вечер. Так что они благополучно уселись в электричку и помчались в непроглядную тьму пригородных деревень. За окном мелькали редкие огоньки станций, но больше ничего видно не было, только размытые пятна света. Ольга Сергеевна мирно дремала, прислонив голову в меховой шапке к стене и обняв сидящую рядом Танечку. А та считала остановки, она знала их наизусть, и ждала встречу с родителями – соскучилась за неделю. — Бабушка, просыпайся, следующая наша! — Да я и не сплю, — встрепенулась Ольга Сергеевна, зябко вынырнув из окутавшей ее дремы. Двери открывались буквально на минутку, так что они заранее вышли в тамбур. Пролет между станциями показался длиннее, чем обычно, но это не встревожило женщину, она еще зевала ото сна. Наконец, состав остановился, двери открылись, и в тамбур тут же ворвалась неистовая метель, хлестанув в лицо снежной крупой. Подхватив внучку, держась за поручни и практически зажмурившись, Ольга Сергеевна, преодолев три крутые железные ступеньки, спрыгнула на перрон, засыпанный снегом. И тут же, провалившись в сугроб чуть не по пояс, поняла, что никакого перрона нет! «Осторожно, двери закрываются. Следующая станция…» И освещенные вагоны замелькали все быстрее и исчезли, оставив женщину с ребенком посреди леса… Светлана стояла на станции в полной растерянности – только что электричка пронеслась мимо, даже не притормозив. По их ветке следовали, конечно, «товарняки» и пассажирские поезда, но электричку легко было отличить по большим освещенным окнам. Светлана даже разглядела, что вагоны были практически пусты. Девять вечера – зимой по деревенским меркам почти ночь! Прошло минут десять, других поездов не было, и у Светланы не осталось сомнений, что это была именно восьмичасовая электричка. Почему же она не остановилась? Такое было впервые. Потоптавшись еще немного, Светлана решила возвращаться домой, надеясь в душе, что мама с дочкой вообще решили не ехать и сидят сейчас дома за телевизором. «А если они все же были в электричке, — думала Светлана, — что предпримет тогда мама? Скорее всего, выйдет через четыре станции в небольшом городке. Там есть вокзал, можно зайти внутрь, дождаться электричку, идущую обратно в город» От этих размышлений Светлана разволновалась. Время позднее, холод, пурга, мама уставшая после работы, с пятилетним ребенком… Ох, лучше бы они сидели дома сейчас! Так прошло еще минут десять. Из задумчивости Светлану вывел прогрохотавший мимо товарняк. Она уже начала замерзать, стоя вот так на одном месте. И лишь сейчас Светлана обратила внимание на собаку. Марта сидела неподвижно, вся обратившись в слух и чутье, она смотрела в сторону уехавшей электрички. Только поджимала по очереди озябшие передние лапы. — Что, Мартуся, ждешь? Видишь вот, не приехали. Пойдем домой, что же делать… И Света потянула собаку за поводок. Но та и не думала следовать за хозяйкой. Она вообще не сдвинулась с места, и даже не повернулась. Только еще внимательнее вглядывалась во тьму, слегка поскуливая. Ольга Сергеевна поборола приступ паники в самом зародыше. Прежде всего, нужно было выбраться из сугроба на пути, т.к. они располагались на довольно высокой насыпи с крутыми склонами. И если скатиться вниз, то потом не взобраться! Присутствие пятилетней Танечки, с одной стороны, осложняло дело – в полной темноте и глубоком сугробе женщина боялась выпустить ее ручку из своей, поэтому карабкаться приходилось, работая одной рукой. Но при этом Ольга Сергеевна почувствовала, как ответственность за ребенка сжала ее в тугую пружину, не позволяя испугу просочиться с голосом наружу, а тело работало так, будто ей было вдвое меньше лет! Внучка тоже пыхтела, отчаянно выбираясь из сугроба и пока что молчала. Но когда выбрались на пути и встали, наконец, на ноги, она затараторила звонким голосочком: — Бабушка, что случилось? Почему мы провалились? Где мама? Она разве нас не встречает? Ольга Сергеевна наклонилась к ребенку, чтобы ее было слышно сквозь завывания метели: — Танюша, дядя-машинист, видимо, проехал нашу станцию. Так что давай мне свою ручку и идем. Она натянула девочке шарф до самых глаз, чтобы защитить лицо. И они пошли по путям, на которых тоже намело уже прилично снега. Яростные порывы встречного ветра заставляли их наклоняться вперед, глаза слезились. Особенно трудно было маленькой Танечке – она проваливалась почти по колено. Ольга Сергеевна периодически несла ее на руках, но так они двигались еще медленнее. Тогда не было пуховиков, и бабушка с внучкой, обе были в тяжелых мутоновых шубах, сильно сковывающих движения. Но и непродуваемых. Так они шли какое-то время. Вдруг впереди показался яркий свет, он быстро приближался. Ольга Сергеевна вся подобралась, ощутив себя слаженным механизмом. Оглянувшись, она перевела Танечку на соседний путь. Но ведь не исключалось, что оттуда тоже может пойти поезд. Поэтому они сошли в сторону, сразу ухнув в глубокий снег. Вдоль железной дороги стояли столбы, и Ольга Сергеевна прижала к одному из них Танечку, и обняла ее вместе со столбом, заслонив от грохочущего состава. Все стихло, они снова выбрались на пути и пошли дальше. Обнимать столбы пришлось еще несколько раз, эта «ветка» была довольно оживленной. И когда сразу два поезда грохотали в полутора метрах за спиной, Ольга Сергеевна, активистка-коммунистка, поймала себя на том, что твердит слышанное в далеком детстве «Господи, спаси и сохрани!» Вьюга стихла внезапно. Будто выключили. И в обрушившейся на них тишине женщина услышала тонкий голосок своей внучки: «Ииииии-и-и». Девочка плакала. Без всхлипов, без рыданий, тянула на одной ноте «Ииии-и-иии». — Милая моя, ты что плачешь? Мы уже почти пришли! На самом деле Ольга Сергеевна понятия не имела, сколько они уже прошли, как далеко увезла их электричка, прошел ли уже час или два… — Бабушка, я боюсь, что нас съeдят вoлки-и-и-ииии…. И я никогда больше не увижу мамочку-у-у-уууу… Ольга Сергеевна достала носовой платок и, вытирая глазки ребенку, вдруг услышала какое-то подвывание, доносившееся из темноты. Или ей показалось? И только сейчас женщина поняла, что ей тоже страшно. Очень страшно… Светлана доверяла собаке на все сто. Просто так старая овчарка не потянула бы ее в ночь и метель. И Света пошла за Мартой по путям, сама не понимая, зачем. Просто потому, что доверяла. Ей и в голову не могло придти, что электричка остановилась где-то посреди леса, и ее мама с дочкой вышли из нее, ухнув в снежную целину! Но и овчарке такое в голову не приходило, и что ее вело, остается загадкой. Учуять и услышать на таком расстоянии, сквозь снежную стихию, было невозможно. Только почувствовать. Она вела хозяйку все дальше, нетерпеливо пережидая в сугробах проходящие составы. Когда внезапно стихла метель, Света поняла, что они близко. Вот только – к чему? Собака натягивала поводок и скулила от невозможности рвануть вперед. Светлана вглядывалась в темноту, думая, что с кем-то, возможно, случилась бeда. Но когда Марта завиляла хвостом… Света сама чуть не побежала вперед собаки. Виляла Марта только своим! — Мама! Таня!!! – закричала Светлана, еще никого не видя. Марта залилась радостным лаем, сквозь который до плачущей женщины донесся детский звонкий голосок: — Мамочка-а-ааа! Мы здесь!!! Автор: Анна Рыбкина

Не ко двору Самый интересный парень с курса, Ринат, в которого были влюблены едва ли не все студентки, за двадцать лет сильно сдал. Он постарел и облысел, лишь глаза оставались такими же, как в молодости. Глядя на него, Нина даже радовалась, что он тогда предпочёл ей молчаливую Алю. Вернее, даже не предпочёл, а смирился с волей родителей, которые настаивали, чтобы он привёл в дом татарочку. Тогда, двадцать лет назад, стараясь не смотреть Нине в глаза, Ринат проблеял, что мол, так и так, Нина пришлась не ко двору, но он, Ринат, если она может просто бросить всё и уехать с ним на край света, готов. При этом он искоса поглядывал на неё и боялся: "вдруг согласится"? Нине стало противно — её отец тоже не был в восторге от Рината, но она сумела отстоять его. Леонид Иванович, после жаркого спора лишь заметил, что ему не нравится зять-татарин, он бы предпочёл русского зятя. Но, поскольку Нине, а не ему предстоит жить с ним, всё, что он может, это высказать своё неприятие. Нина уже выбирала свадебное платье, когда узнала, что свадьба будет, только вот, невеста не она. Ринат не стал отстаивать её перед родителями, просто принял их волю. Всё это осталось в прошлом. Теперь Ринат не сводил с Нины масляного взгляда. На встречу выпускников девяносто восьмого года приехала, от силы, пятая часть этих самых выпускников. Жизнь разбросала всех по разным странам и регионам, но и Ринат, и Нина смогли приехать, и каждый с нетерпением ждал встречи. Она с ним, а он с ней. Нина, конечно, тоже не помолодела, но у неё было перед бывшим возлюбленным большое преимущество: она осталась стройна, и волосы, хоть и потеряли блеск, всё ещё обрамляли её красивое лицо. Заиграла музыка, и он пригласил её на танец. — Ах, Ниночка, словно и не было всех этих лет, — услышала она его бархатный голос, который почти не изменился с годами. Если зажмуриться, можно было представить себе Рината таким, каким он был в юности: молодым, крепким, красивым... Но открыв глаза, она увидела перед собой Соловья-разбойника, с пузом, одышкой и полированной лысиной — теперь Ринат брил голову. — Эх, Ринат, что значит "не было"? Рассказывай, как ты? Как Альфия, дети? — Жена умерла десять лет назад, — печально покачал головой Ринат, — успела, правда, родить мне трёх дочек! Я женился второй раз, но другая жена оказалась воровкой, я выгнал её... теперь вот, бедую один. Девочки мои выросли, старших уже замуж выдал. Осталась только младшая, Алсушка. А ты? Ты как? Он сжал свои руки вокруг её талии, и она оказалась слишком близко к нему. — Пусти, Ринат, не надо, — попросила она, и он ослабил хватку, после чего они пошли за стол. — Ну, расскажи о себе, — продолжал допытываться Ринат, — замужем, дети? — Я в разводе, есть сын. В армии сейчас. — Так может мы с тобой того? Породнимся? — обрадовался он, подливая себе и ей вина. — Как.. породнимся? О чём это ты? — Я всегда жалел, что не уговорил тебя тогда уехать. Всю жизнь тебя вспоминал! Смотри! Он расстегнул рубашку, и показал ей шрам на животе. — Что это? — удивилась она. — Брат моей жены обиделся за сестру. Я не смог её полюбить, как ни старался. Ты, Нина, была со мной все эти годы! Ошеломлённая признанием, Нина посмотрела на Рината. Он уже не казался ей таким безнадёжным. Где-то в сердце трепыхалось давно забытое чувство. — О, Ринат! — сказала она, проведя рукой по его щеке. — Хочешь, я отдам за твоего сына мою Алсу? Она будет ему идеальной женой: красавица, умница, а как готовит! — неожиданно предложил он, и тут на Нину словно опрокинули ушат холодной воды. — О чём ты говоришь, Ринат! У моего сына есть девушка, она ждёт его из армии. А потом, как же традиции? Твои родители не потерпят такого! Мой сын не мусульманин! Ринат преклонил голову к её уху, и прошептал: — Отец уже слишком стар, он уже не всегда понимает, где он находится, а мать, та всегда тайно тебе симпатизировала. Ты ей нравилась, правда! Она даже сказала как-то: "жаль, мол, Нина не татарка"! — Вот, видишь! — кивнула Нина, и пригубила вина, — разных мы с тобой полей ягоды! Но Ринат её не слушал: — Поженили бы детей, зажили бы одним хозяйством, крепкой семьёй, — продолжал он, и казалось, сам верил в это. Нина смотрела на него, пытаясь понять, что это? Неужели бывшего возлюбленного так развезло с двух бокалов вина? — Нет дорогой, больше двадцати лет прошло, у каждого из нас своя жизнь, а в жизнь детей, сам знаешь, лучше не вмешиваться, — сказала она. — И всё-таки, приезжай к нам, я познакомлю тебя с дочкой, сама увидишь: она прелесть! — с чувством сказал он, — вы подружитесь! — Сколько ей? — спросила Нина. — Шестнадцать скоро будет! — ответил он. — Ну, взрослая совсем! Я за тебя спокойна, дорогой! — засмеялась Нина, — увидимся теперь на следующей встрече в альма-матер. Вернувшись домой, она повесила плащ, села за стол и уставилась в стену. Она так и не вышла замуж. Один за другим, ушли родители. А её сыну, который мог бы сейчас служить в армии, и быть для неё светом в окошке, она не дала родиться. Она убила его, узнав, что "пришлась не ко двору", и что любимый её предал. Лютик

За что? Даша приходила к моей дочке часто. Они были ровесницами. Даша жила в соседней квартире. Родители девочки были конченными а л к а ш а м и. Просто буквально не просыхающими. Это периодически доставляло разные проблемы. Шумели, захламляли тамбур. Путали двери – могли ломиться ночью в нашу, будить Славу. Ярославе поставили д и а г н о з в семь лет. Р а б д о м и о с а р к о м а. С тех пор мы часто жили в больницах. А когда отдыхали от лечения дома, Дарья постоянно торчала у нас, чем жутко меня раздражала. Я терпела – лишь бы Славочке было хорошо. Муж пихал меня в бок: - Натяни хотя бы улыбку-то. Чего с лицом у тебя? - Не могу. – всхлипывала я. – Наша на волоске висит, угасает с каждым годом. А эта… за что вот им такая? Почему у них здоровый красивый ребёнок? - Спасибо бы сказала. Она играет с Ярославой. Заботится. Это было правдой. А когда Слава слабела и проводила время в кровати, Дашка читала ей книжки вслух. - А если она из своей квартиры заразу какую принесёт? Нашей-то много не надо. – упрямилась я. Толя махал на меня рукой, и выходил из кухни. Когда Славочка только заболела, нам сразу сказали, что шансов выздороветь у неё ничтожно мало. - Родите второго, пока не поздно. – прагматично посоветовал врач. - Выживаемость при таком д и а г н о з е в среднем пять лет. Но у нас не получилось родить другого. А заниматься своим здоровьем – выяснять, что да как – нам было некогда. Вся жизнь превратилась - нет, не в спасение – в надежду на спасение. В бесконечные больницы и короткие передышки. Так мы протянули почти три года. Дочке становилось всё хуже. Когда Слава засыпала, Даша приходила ко мне в кухню. - Давайте я помогу вам, тётя Света. При этом смотрела на меня такими голодными глазами, что я начинала выставлять на стол всё, что было в холодильнике. Даша сначала отнекивалась. Потом ела, как с голодного края приехала. А я ругала себя за то, что не догадалась покормить её раньше. Ругала судьбу, за то, что мой ребёнок умирает, а эта вон… ругала себя за эти мысли. Вопрос «За что?» оставался без ответа. Семёновы продолжали пить, как не в себя. Даша всё время, пока Ярослава была дома, проводила у нас. Почти всё. После школы сразу к нам. Она сама по себе была хорошей, и не раздражала бы меня, и даже нравилась бы мне, если бы не напоминала своим существованием и частым присутствием в нашем доме о несправедливости. Почему у Семёновых, которые не помнят уже, наверное, как их зовут, есть такая Даша. А мне достался больной ребёнок. Моя участь – больницы и аптеки, страдать и смотреть, как угасает моя Славочка. Думаю, иногда Даше дома доставалось от родителей. Через стену было слышно, как мать орала на неё по вечерам, может быть и била. Но девочка никогда не рассказывала ничего о своей семье. Об обстановке дома. И ни разу на что не пожаловалась. Когда Ярославе стало совсем худо и никакие варианты лечения больше не помогали, врачи уклончиво сказали, что лучше ей побыть дома, с родными. - Последние дни? Вы это хотели сказать? – зло спросила я. - А вот это одному Богу известно! Но я понимала: чудес не бывает. Это было ещё одной составляющей нашей жизни в последние три года. Я пыталась вымолить у Бога чудо. Исцеление для Ярославы. Не вымолила. В последнюю ночь Слава сказала: - Поспи рядом со мной сегодня, мама. - Конечно, детка! Я слышала в полуметре от себя её прерывистое дыхание и слёзы катились по моим щекам. Градом. Я долго сдерживала эти слёзы. Обе мы чувствовали, что конец близко. Но я не хотела верить. Даже сейчас не хотела. - Мам, отпусти меня. Я так измучилась! – вдруг сказала Слава. - О чем ты, деточка? Врачи сказали, что можно будет сделать ещё операцию. Чуть позже просто. - Я не хочу ещё операцию. Я просто устала. Мы помолчали. - Мам, почему ты Дашку не любишь? Она такая клёвая! Лучшая моя самая подруга. Сестричка моя. - Бог с тобой, Славочка! Кто тебе сказал, что не люблю? - Мне так кажется. Она правда очень хорошая. – Ярослава подумала и добавила. – Скажи Даше, что я передам её просьбу. После этого Слава уснула. Ушла она тихо, во сне. Без криков, без агонии. Утром я долго сидела, держа её холодную руку и глядя в никуда. Слёз больше не было. Я выплакала их ночью. Даша пришла после школы к нам. Увидела простыню на зеркале и заплакала. Плакала, уткнувшись лбом в косяк. - Ладно. Я пойду. Извините. – прорыдала она. - Погоди-ка. Зайди. Я отвела её в кухню. Непослушными руками сделала бутерброды, чай. - Она сказала, что передаст твою просьбу. Это о чём? Даша ахнула и закрыла рот рукой. - Говори. – велела я. - Не могу. Мне стыдно! Но я была непреклонна. И Даша, поминутно каясь, поведала, что когда они с моей дочерью болтали о том, как Ярослава окажется в царствии Божьем, то попросит Бога дать Даше других родителей. Даша в какой-то момент сказала, что хотела бы именно этого. - Это плохо. Я знаю. Мне стыдно! – талдычила Даша. Мне стало её ужасно жаль. - А почему ты попросила о таком? Наверное, злилась за что-то на маму? Девочка кивнула. Через пару месяцев к Семёновым по заявлению из школы явилась комиссия из опеки и Дашу забрали. Она не плакала. Видимо, не думала, что там, куда её везут, будет хуже. Толя позвал меня поговорить – он видел всю процедуру. - Этим вообще плевать. Они даже не чухнулись. Забирают, и ладно. - Зачем ты мне об этом говоришь? – не поняла я. - Дашка-то, а? Кремень. Опять не заплакала. Поди раз только и плакала. Когда Ярославы не стало. - Зачем ты мне напоминаешь?! Я разревелась. Господи, что им всем от меня надо?! - Давай возьмём её? Опекунство оформим. Хорошая девчонка. Я не верила своим ушам. Что он мне предлагает? Мой собственный муж? Взять к нам Дашу? - Подумай. Чего бы хотела Слава. Подумай! Я подумала. Он был прав, и я это знала. Но как мне полюбить этого ребёнка? Если она всегда была только раздражителем для меня. Как переломить себя в этой ситуации? Мать у неё пила, была ужасной матерью. Но разве лучше мать, которая не любит? Я посмотрела наверх. Где ты там, Славочка? Смогла ли ты выполнить просьбу своей подруги? И если смогла, то почему так затейливо? Я думала сутки. Меня мотало из стороны в сторону. Мне не дали толком побыть матерью, свой материнский инстинкт я не реализовала. Рожать своего мне было страшно. Я знала, какая невыносимая боль – терять ребёнка. Да пока об этом и речи не было. Но Даша… - Ладно. – сказала я мужу в обед следующего дня. – Давай попробуем узнать, что нужно для оформления опеки. Через несколько месяцев мы продали квартиру и купили другую, подальше от прежнего места жительства. Подальше от Семёновых. Перед переездом я два часа рыдала в Славкиной комнате. Уезжать, вопреки всему, было больно. Больнее, чем видеть комнату дочери каждый день. Нам удалось стать опекунами Даши. Толя сказал, что в будущем рассчитывает удочерить её. Семёновы продолжали пить, поэтому, я не исключала такого варианта. Я старалась быть для Даши хорошей матерью, но камень за пазухой продолжал отягощать мои будни. Однако, я ничем не выдавала себя. Чего мне стоят попытки полюбить Дашу – никто не знал. Может только Толя догадывался, и то я научилась скрывать. А через полгода, как гром среди ясного неба, выяснилось, что я беременна. Даша почему-то прыгала до потолка. - Ура! Ура! Ура! Мне кажется, именно тогда я улыбнулась ей искренне. Впервые. - Ты-то чего скачешь? Думаешь, ребёнок - это весело? - Да! Конечно, весело, тётя Света! Весело и круто! Дашке уже исполнилось одиннадцать, она мне во всем старалась помогать. Этот факт потихоньку растапливал лёд в моей груди. Родился здоровенький мальчик. Мы привезли его домой, положили в кроватку и суетились в кухне. - Как назовём? Ярослав? – спросила Даша. - Ой, нет! – кольнуло сердце. – Нет. - Ладно-ладно. Она всё бегала в детскую и возвращалась с докладами. - Спит! - Глазами вращает! Я хохотала. - Чего ты мелешь? Как он может вращать глазами? Даша в очередной раз унеслась в комнату и завопила оттуда. Я, бросив всё, побежала следом. - Что такое? - Улыбается! Мама, смотри, он улыбается! Мама… "Мистика в моей крови"

Мaма и пaпа cмотрели телeвизор, как вдpyг мaма сказала: "Я устaлa, уже позднo, пoйду спaть". Зaмочила фacoль, вытaщила из морозилки мясо для завтрашнего ужинa, прoверила, xватит ли мюсли на зaвтрак, насыпaла сaхар в сахарницу, paсставила на столе тарелки на утро, положилa возле каждoй лoжки, запрaвила кoфевaрку. Повесилa мокpые вещи на сушилку и пришилa отoрванную пуговицу. Собрaла игрушки, раскиданные по всей гостинoй, поставилa телефон на зaрядку. Полила цветы, вставила новый пaкeт для мусора и попрaвила скомканное полoтeнце. Вздохнула, пoтянулaсь и отправилась в спальню. На минуткy остановилacь, чтобы нaписать сообщение учительнице, положилa деньги ребенкy на зaвтрашнюю экскуpсию и достала из-под стулa книгу. Затeм умылaсь, смaзала лицо кремoм и почистила зубы.. Рaзве ты не пошла спать? крикнул пaпа. Иду, ответила мaма. Почистив зyбы, она подлила воды собаке в миску. Зaперла на ключ входную двepь и выключилa свет в коридоре. Заглянула к детям, выключилa у них cвет и телевизор, подoбрала с пола рубашку и носки и отнеcла их в кoрзинy для грязнoго белья. Поговoрила со старшим сыном, все еще делавшим ypоки.... Добрaвшись до спaльни, поставила чacы, приготoвила вещи на следующее утро, привeла в порядок обyвь в приxожей и дoбавила три пункта в список срочных дел. В этот мoмент папа выключил телeвизор и сказал: Я пошeл спaть. И действитeльно, не долго думaя, отпpaвился в спaльню. В общем, ничегo oсобeнного. Почему же жeнщины живут дoльше? Потому что нe мoгут уйти раньшe времени: у них слишкoм мнoго дeл. Самaнта Вильяp и Саpa Брун.

Маленькая месть Елена и Виктор прожили в браке около двадцати лет. У друзей мужа было двоякое отношение к этой семье. С одной стороны, они завидовали Виктору. Елена – милая женщина средних лет — была идеальной женой и домохозяйкой. Приходя в этот дом в гости, люди сбрасывали все свои тревоги и заботы, как тесную неудобную обувь, и отдыхали. Здесь не нужно было оглядываться, сравнивая хозяйский ремонт с тем, что у тебя дома. Испытывать комплекс неполноценности. Не приходилось беспокоиться, что не так ведешь себя за столом. В квартире было очень уютно, но без всяких претензий. Елена непременно усаживала гостей поесть и предлагала блюда, которые они давно уже не пробовали в собственной семье. Ну, кто, например, сейчас лепит пельмени, если в магазине огромный выбор замороженных? — Там они не такие, — тихо улыбалась Елена, — У меня еще от бабушки секреты... Продукты она покупала только на рынке, и не жалела времени, чтобы испечь пирог, приготовить холодец или запастись домашними наливками и настойками. А после вкусной еды, завершавшейся бокалом ежевичного или смородинового вина, так приятно было посидеть в большом мягком кресле, поговорить с хозяином и поглядеть, как хозяйка обвязывает крючком очередной плед или накидку, сшитые из лоскутков. Елена увлекалась пэчворком. — Вся наша жизнь — лоскутное шитьё, — говорила она и дарила друзьям свои работы. Но находились те, кто считал жизнь Виктора скучной. — Весь век ты прожил с одной и той же бабой, — говорили они, — Слов нет, хорошая женщина, но какая-то она... пресная. Без пряности, без перчинки. Хоть разок бы сходил налево, чтобы было что вспомнить в старости. И настал час, когда Виктор увлекся. Но у него получился не поход налево, а уход из семьи. Девушка попалась молодая, красивая и властная. Полная противоположность жене. Алина ставила цели. Говорила, что следующим летом хочет поехать во Францию и осмотреть там то-то и то-то. А зимой она начнет вести свой блог, раскрутит его, и получит дополнительный заработок. — Продай машину, возьми кредит и купи дом на колесах, — неожиданно предлагала она Виктору, и повторяла любимую фразу, — Двадцать первый век на дворе. Люди не должны быть привязаны к четырем стенам. Виктор почувствовал, что жизнь прошла мимо. Если бы он был женат на Алине, каждый день был бы ярким и интересным. Да он... Он бы таких высот добился! Это в старости хорошо – сидеть и есть пельмени. А он еще не старик. Сорок пять лет для мужчины – это расцвет. Когда он сказал Елене, что уходит из семьи, он понимал, что причинит ей острую боль. Для нее семья – это все и даже больше. Но женщина сумела взять себя в руки. Еще раз показала, что о других она заботится гораздо больше, чем о себе. Она посвятила вечер тому, чтобы собрать все вещи Виктора, ничего не забыть. Показала ему, что и куда положила. На прощанье попросила беречь себя, не ходить в морозную погоду без шарфа. А сама потом долго стояла на балконе босиком, не замечая, что под ногами тает снег, и думала – не прыгнуть ли вниз? Пятнадцатый этаж, мучиться не придется. Передумала только из-за дочки Оли. Та будет страдать, ведь она останется совсем одна. Отцу будет не до нее с новой семьей. Оля была уже взрослая, училась в институте в другом городе. Но взрослая – одно название, молодежь так себя чувствует, пока за ней стоит старшее поколение. Но если Оля столкнется с трудностями, может растеряться, как дитя. Елена не передумала прыгать вниз. Просто отложила. Дальше видно будет. А потом ей позвонила новая жена ее мужа. И предложила «дружить домами». — Все-таки такую часть жизни Виктор провел с вами, — сказала она, — Сейчас после развода люди сохраняют отношения. Двадцать первый век. Елена напряглась. Она подумала, что Алина, наверное, хочет побывать у них в доме и посмотреть, что отсюда можно забрать к себе. Виктор ушел без всего, только с личными вещами. Алина сочла это несправедливым и претендует на добро. — Приходите в гости,— согласилась Елена. Она помечтала. Может быть, когда Виктор очутится в родных стенах, он поймет, что тут лучше? Передумает и вернется вместе с чемоданом. Алина хотела все, а не получит ничего. Но супруги не успели нанести визит – у Оли начались каникулы, и она приехала домой. Отца она осудила со всем максимализмом юности. Перестала упоминать его имя. А матери запретила принимать эту парочку. — Ты не должна махать на себя рукой, — сказала она, — В твоем возрасте еще манекенщицами работают. Завтра пойдешь со мной. Оля привела мать к подружке-парикмахерше. — Не спрашивай, что мама хочет, — сказала она, — Мать в этом ни фига не разбирается. Просто сделай из нее человека. Подружка сунула в рот жевательную резинку и принялась за дело. Красила, стригла, укладывала волосы феном. Елена боялась в зеркало взглянуть. А когда посмотрела, ей показалось, что она помолодела на двадцать лет. В этот безумный день они с дочерью заглянули еще в магазин и выбрали для Елены несколько стильных и модных вещей. Гори прахом деньги, отложенные на отпуск... После потери мужа это было уже неважно. — Тебя будут принимать за мою старшую сестру, — с чувством удовлетворения сказала Оля, когда они вышли на улицу. В ближайшие дни Елена наслаждалась своим новым обликом. Очень непривычно было то, что мужчины теперь обращали на нее внимание. А потом она увидела в парке собаку. Такого пса ей прежде не доводилось встречать. Очень большой, с волнистой шерстью трех цветов – черной, рыжей и белой. Пес был хорош, как произведение искусства. Людей тянуло к нему как магнитом. Его гладили дети и взрослые. — Это что ж за порода? — изумилась Елена. — Бернский зенненхунд, — хозяин потрепал пса по голове, — Будущий чемпион. Сторож из него никакой – слишком добрый по натуре, зато для души самое то. Звали пса Барни. Вместе с хозяином он проводил Елену до подъезда. С той поры они нередко стали встречаться. По вечерам Елена находила повод, чтобы выйти на улицу. Ей нужно было то заглянуть в продовольственный магазин, то купить журнал в киоске, то дойти до аптеки. И Семен Михайлович с Барни частенько становились ее спутниками. Мужчина несколько лет назад похоронил жену, чтобы он хоть немного утешился – сестра подарила ему щенка. Тот вырос в красавца, и с ним каждый день происходили какие-нибудь интересные истории. Елена чувствовала – Семен Михайлович ненавязчиво старается за ней ухаживать, но она пока еще не была готова к новым отношениям. Она старалась уклоняться от явных знаков внимания. И один раз сказала прямо. — Вы простите меня, человек вы замечательный. Но мне нужно время. Вероятно — это глупо и несовременно, но я считала, что у меня были одни родители, и муж будет тоже один. Так что сейчас я оплакиваю его, будто он умер. А с ним – и огромная часть моей жизни. — Понимаю, — серьезно ответил Семен Михайлович, — Когда я похоронил Ларису, я считал, что мое сердце умерло тоже. Все время мысленно говорил с ней о том, как без нее тоскую. Барни про нее рассказывал. А потом возникло странное чувство. Будто Лариса – как и все умершие — уходит по дороге куда-то все дальше и дальше. В такие миры, где им – усопшим — хорошо, и где их все земное уже не волнует. Тогда я и стал чувствовать остро свое одиночество. С той поры и начал искать родственную душу. Елена молча пожала ему руку. Но в глубине души она надеялась, что муж вернется, увидит ее в новом образе, оценит, станет молить прощения, она простит. Ей так хотелось все вернуть, а главное – пусть эта молодая пассия поймет, что была лишь развлечением на время. Но с мужем они больше не пересекались. А через несколько месяцев она начала ощущать, что острая боль притупилась у нее в душе. Женщина уже потихоньку возвращалась к обычной жизни. Ее снова стали радовать какие-то мелочи, захотелось почитать книги любимых авторов, зайти в магазин, купить себе новые духи или бусы. Один раз, когда она собиралась заправить салат, поставить его в холодильник, чтобы настоялся, и сесть с вязаньем, посмотреть фильм, позвонила Алина. — Я тут готовлю любимое блюда Виктора, — и молодая женщина упомянула название того самого салата, который только что Елена в последний раз перемешала, — Витя про него все уши прожужжал. Ты не поделишься нюансами? Он помнит только, что в состав входят маслины, чипсы.... Елена продиктовала недостающие компоненты, а потом ее будто черт толкнул под локоть. — А самая изюминка в том, что я заправляла его не льняным маслом, а касторовым. Приходилось в аптеке покупать, но вкус получался необыкновенный. Больше ни у кого так не выходило. — Спасибо тебе, — с облегчением выдохнула Алина, — Я с готовкой не очень дружу. «Уровень ноль» – могу сварить сосиски или поджарить яичницу. А ты Виктора приучила к хорошей еде. Мне приходилось как-то выкручиваться, заказывала на дом еду из кафе. — Это накладно выходит, — не удержалась Елена. — И не говори! Значит, касторовое масло? Все, спасибо, записала. Когда Елена положила трубку, ей хотелось хихикать как девчонке. Почему-то в этот вечер она не удержалась и устроила себе праздник. Полежала подольше в ванне с морской солью, сделала маску для лица, надела новое платье. И — была не была — позвонила Семену Михайловичу, сказала, что давно хотела посмотреть новый фильм, но одной идти как-то не очень. Что, если он составит ей компанию? Мужчина искренне обрадовался. Тем более, вкусы у них совпадали. Елена любила мистические фильмы и детективы, Семену Михайловичу нравились те же жанры. Женщина вернулась домой поздно, и в прекрасном настроении. Прежде чем расстаться, они еще посидели в кафе, и выпили по чашке кофе с пирожными. Спала она крепко, как в юности. Следующий день был выходной, на работу спешить не надо. Каково же было ее удивление, когда в дверь ни свет, ни заря стали названивать. Правда, сердце сразу упало – вдруг что-то с Ольгой? Прожив достаточно долгую жизнь, Елена сразу думала о плохом. Но на пороге стоял Виктор. В руках у него была наспех собранная сумка –из нее торчали вещи. — Прости, пожалуйста, минутку...я сейчас все объясню, — он метнулся к санузлу. Вышел оттуда Виктор не скоро. — Прости меня, ради Бога, — начал каяться он, — Сам теперь не знаю, зачем я связался с этой девчонкой. Она явно хотела меня отравить. Стала выпытывать, что я больше всего люблю есть, какие блюда предпочитаю. Ну я и сказал рецепт вот этого салата, который ты так красиво оформляешь, он на подсолнух похож. Алина разбирается только в кофе, готовить не умеет вообще, простую яичницу или сожжет, или пересолит, или перца туда добавит столько, что полчаса чувствуешь себя огнедышащим драконом. Но этот салат меня просто добил. Ночью я хотел уже вызывать «скорую помощь», хотя Алина клялась и божилась, что никакой отравы она туда не подсыпала. Но у меня никогда в жизни так не болел живот. Она-то этот салат не ела, у нее был разгрузочный день. Фигуру бережет, яблоками ограничилась. Но на что она может претендовать? Я ведь не могу предложить ей никакого наследства. Елена от души расхохоталась. Ее маленькая месть имела неожиданные последствия. — А ты преобразилась, — с удивлением сказал Виктор, — Совсем незнакомая женщина. И очень красивая. Не думал даже, что ты можешь так замечательно выглядеть...Эта стрижка... — Стрижка тут не при чем. Совершенно, — Елена загадочно улыбалась. — Милая, прости меня, — Виктор взял ее за руки, — Мы же столько лет прожили вместе. Давай забудем все неприятное, что было, все эти месяцы разлуки... Ну, давай считать, что я один раз сходил налево. Можно ведь за долгую семейную жизнь позволить себе одну ошибку? — Да ради Бога, — Елена пожала плечами, — Хоть сто ошибок. Это твоя жизнь, имеешь право. Ну а моя жизнь теперь пойдет без тебя. Я подала на развод, дочь у нас взрослая, имущественных претензий, как я понимаю, нет... Квартиру можем разделить пополам. Так что никаких сложностей не возникнет. — Ну что за глупости ты говоришь! Ты ведь тоже скучала по мне, не сомневаюсь... — А ты не заметил, что без тебя мне гораздо лучше? — Елена смотрела Виктору прямо в глаза, чтобы он не подумал, что она лукавит или просто пытается его напугать, поквитаться, — Ты даже не представляешь, насколько лучше. Мне не надо целый день заниматься хозяйством, беспокоиться об ужине, о твоих наглаженных рубашках. И еще в моей жизни появился человек... — Не может быть! Так быстро? — Ну если тебе так понятнее, считай, что я нашла другого. И подала на развод, все оформят очень быстро. Возвращайся пока к Алине, не отравит она тебя, тем более, ты ее так перепугал. Теперь она тебе только кефир из магазина приносить станет. А для Семена я не буду одновременно нянькой, кухаркой, горничной, медсестрой и плечом, на котором можно поплакаться. В отличие от тебя он во мне видит женщину. И ужин мы с ним друг другу станем готовить по очереди, — и Елена закрыла дверь за бывшим мужем. Навсегда. Автор: Ирина Кудряшова