ЛОВЕЦ СЕВЕРНОГО СИЯНИЯ СТЕПАН ПИСАХОВ

«…С осени мы к зиме готовимся. Северно сияние сушим. Спервоначалу-то оно не сколь высоко светит. Бабы да девки с бани дергают, а робята с заборов. Надергают эки охапки! Оно что – дернешь, вниз головой опрокинешь – потухнет, мы пучками свяжем, на подволоку повесим, и висит на подволоке, не сохнет, не дохнет. Только летом свет терят. Да летом и не под нужду, а к темному времени опять отживается…».
Вот так вот он и плетет цветными узорами свои небылицы. Как «девки-модницы» северное сияние в косы вплетают. Как по осени звездный дождь в Уйме в крынки собирают и на хмеле настаивают. Как на архангельских трескучих морозах замершие слова в руках отогревают. Как он с налимом дрессированным по ярмарке гулял. Или как ветра ловил – молодые, игривые, ласковые – и за пазуху складывал…
Писатель Степан Григорьевич Писахов так прочно сросся с легендарным героем своих сказок, Сеней Малиной, что даже обитатели его родного Архангельска, кажется, почти перестали их различать. С рождения до смерти (1879–1960) прожил Степан Григорьевич в этом городе, став его душой, легендой, связующей нитью между прошлым и будущим.
Между тем сам Степан Григорьевич почти всю свою долгую жизнь считал себя не писателем, а художником, достижения свои видел не в сказках, а в серии вышедших из-под его пера этнографических очерков о Крайнем Севере. Наталья Владимировна Козлова, заведующая отделом Музея художника и сказочника Степана Григорьевича Писахова, помогает нам разобраться в жизни архангельского гения места, отделить его судьбу от мифа и понять, какую душевную боль он прятал под маской весельчака-балагура.
Музей С.Г. Писахова расположился в двухэтажном здании красного кирпича, чья характерная кладка выдает в нем зажиточный дом рубежа XIX–ХХ веков. Но не о нем Степан Григорьевич напишет в своей автобиографии: «Родился в той комнате, в которой живу». Тот, отцовский дом, тоже двухэтажный, но деревянный, находившийся по адресу Поморская, 27, снесли в 1980-х годах. И под музей Писахова определили архитектурный памятник начала XX века – Торговый дом вологодского купца Андрея Николаевича Буторова.
…На размещенных на карте фотографиях – город, который застал Степан Григорьевич и который так разительно изменился на его глазах. Вот построенная в наши дни гостиница «Пур-Наволок», рядом – снесенная жемчужина города – Михаило-Архангельский монастырь. Деревянный, с остроконечной башенкой – ныне тоже утраченный – дом купчихи Двойниковой, считавшийся самым красивым в городе. Современный и старинный Архангельск пересекаются в этом зале музея так, как они пересекались в судьбе Писахова. Рядом – скульптурный портрет писателя работы Валентина Михалёва, сделанный, когда Писахову было уже 78 лет.
Поморская, где 12 октября 1879 года родился будущий писатель, была улицей богатой, купеческой. Начиналась она Рыбной пристанью и городским базаром. Здесь стояли дома именитых архангельских купцов: хлеботорговцев Шингарёвых-Плотниковых, торговца готовым платьем Калинина и торговца ювелирными украшениями Писахова.
Судя по всему, уроженец Могилевской губернии, ювелирных дел мастер Год Лейбов Пейсахов был рисковым человеком и обладал немалой деловой интуицией, иначе что бы заставило его в середине XIX века с западного края Российской империи переместиться на ее север, принять православие и стать Григорием Михайловичем Писаховым? Но он не прогадал: на весь Архангельск насчитывалось тогда всего пять ювелиров, а город был зажиточный и религиозный. Надо ли говорить, что работы умелого мастера Писахова были востребованы? Делал Григорий Михайлович серебряные оклады для икон – одну из них можно увидеть в музейной витрине. Тут же есть и вотивные подвески с его именным клеймом – особые благодарственные приношения к иконам.
Обжившись в Архангельске и женившись, Григорий Михайлович стал купцом второй гильдии. Взял себе в жены девушку из поморской семьи – Ирину Ивановну Милюкову. В юности она ездила паломницей по монастырям, почти до самой своей смерти в 1919 году занималась благотворительностью (в витрине лежит принадлежавший ей миниатюрный складень). Матушка Степана Григорьевича была рукодельницей, поэтому музейный манекен наряжен в белое платье итальянского шелка, украшенное сделанным ее руками черным шарфом-мантильей с бельгийским кружевом. Ирина Ивановна, дочь портового писаря, по меркам Архангельска, была дама образованная. В городе, куда заходило много иностранных кораблей, надо было уметь и деловые письма писать, и на иностранном языке купчую составить, и навигационную карту прочитать. Так что в Степане Писахове уживались противоположности: билась и практичная жилка отца, расцвела доставшаяся от матери способность видеть красоту, любоваться ею.
Но был в жизни Степана Григорьевича еще один человек, без которого бы точно не появился на свет деревенский побасечник Сеня Малина, – бабушка Хиония Васильевна Милюкова. И жила она в особом, заметно отличавшемся от остального Архангельска предместье города – Соломбале.
«Адмиралтейское казенное поселение Соломбала носит все признаки военного городка. Где ни стучишь, куда ни пойдешь – непременно встретишь или морского офицера, или матросика рабочего экипажа. Выйдешь на рынок, обставленный наскоро сколоченными лавчонками, ларями и столиками, и тут Соломбала не утрачивает своего характера. <…> Разные предметы носильного платья и прочие «необходимые прихоти» (табак, мыло, черствый пирог с палтусиной, окаменелые пряники и баранки) – предметы продажи и купли, грошевой оборот торговли и копеечный процент прибыли в награду за дневное страдание на жаре и пыли, посреди бестолкового, бесхарактерного базарного говора» – так описывал Соломбалу середины XIX века попавший в Архангельск вместе с «литературной экспедицией» Морского министерства молодой литератор Сергей Максимов.
Стоящая на восьми островах в дельте Северной Двины Соломбала была краем корабелов. Именно там заложили первую судоверфь Архангельска, там Петром I были спущены на воду первые торговые суда, «Апостол Павел» и «Апостол Петр». Можно представить, как выглядела Соломбала, рассмотрев в витринах музея рисунки архангельского художника Виктора Гавриловича Постникова – одноклассника другого известного поморского сказочника, Бориса Шергина. Именно в Соломбале, на Назарьевской улице, и жила Хиония Милюкова. Маленький Степан был привязан к бабушке настолько, что готов был «по льдинам бежать» к ней.
Родом бабушка была с реки Пинеги, где на крутом берегу стояла отрезанная от мира северной тайгой деревня Труфонова Гора. В архангельском доме Хионии Васильевны царили такие же патриархальные нравы, как на ее малой родине: здесь пахло квасом и мятой, блестели натертые воском полы. Она носила старинный косоклинный сарафан-«синяк» (подобный можно увидеть в музейной витрине). К бабушке приезжали родственники и земляки. Так что цветистую, певучую пинежскую речь Писахов слышал с детства. В нем соединились две языковые среды, никогда не пересекавшиеся напрямую в его литературном творчестве: грамотный язык образованной купеческой среды и стихия поморского диалекта – говори. Хиония Васильевна была прекрасной рассказчицей, но в роду у нее был настоящий мастер – родной брат Леонтий, артельный сказочник.
Артельные сказочники были людьми уважаемыми. Хотя в шутку их и могли назвать «враль артельный», но на самом деле это были люди высокого корабельного ранга – шкиперы, капитаны, главные механики. Были они людьми образованными: рассчитывали казну, вели путевые заметки, записные шкиперские и капитанские книжки. Получали двойной паек – и «за то, что сказки сказывают, и за то, что на промысел ходят». Самого Леонтия Степан Григорьевич в живых не застал, но бабушка, знавшая часть репертуара брата, пела и сказывала его внуку. Писахов не запомнил эти песни дословно, но их строй так прочно вошел в его кровь, так сохранился в памяти, что его авторские сказки потом точно попадали в узнаваемый внутренний ритм народных сказов.
Талант проявился у Писахова с детства. Уже в 6 лет он собирал вокруг себя компании ровесников и рассказывал им свои придуманные истории. Этот дар Писахову потом очень пригодился. Он мог на равных общаться и с губернаторами, и с матросами, и с капитанами. Любовь к слову и умение говорить не раз выручали его.
Семья Писаховых была большой. Ирина Ивановна родила 14 детей, но выжили только семеро – пять сестер и два брата. Старший брат, Павел, эмигрировал в 1911 году в Америку, где и пропал. Единственным сыном в семье остался Степан Григорьевич. Ему и пытался передать свое дело отец. Но Писахов-младший решил стать профессиональным художником. В 1899 году он попытался поступить в художественную школу в Казани, но потерпел неудачу (был арестован по подозрению в революционной деятельности). А в 1902 году Писахов стал вольнослушателем Центрального училища технического рисования барона Штиглица в Петербурге. После четырех классов архангельского городского мужского училища (дальше учиться не дал отец, желавший поскорее приобщить сына к работе) держать экзамены в столичное учебное заведение было непросто.
Именно художественное наследие Писахова составляет основу архангельского музея. Вот одна из его первых работ – карандашная зарисовка архангельской «Кладовой Шмидта». Портовые сооружения купца Геппа Шмидта в Соломбале стали первым неофициальным морским музеем Архангельска. Шмидт свозил сюда остовы кораблей, именные таблички с судов и пускал полюбоваться коллекцией всех интересующихся. В советские годы она пропала.
В 1905 году Писахову пришлось завершить художественное образование – его отчислили за участие в студенческих беспорядках. Это не стало для Писахова трагедией. Из стен училища он вышел убежденным художником-станковистом. Он понимал, чем будет заниматься – пейзажной живописью. С того же, 1905 года Степан Григорьевич начинает выезжать на пленэры.
На пленэрах Писахов открыл в себе страсть к дальним поездкам. И следующий зал музея так и называется – «Путешествия».
Во время первой творческой поездки, в Великий Новгород, Писахов познакомился с историком-краеведоми инициатором создания Новгородского общества любителей древности Василием Степановичем Передольским. Тот дал юноше список из сорока вопросов, которые должны были помочь в его поисках настоящей Руси. Отвечая на них, Писахов внезапно осознал, что Великая Русь, которую он так напряженно искал, сохранилась там, где он ее так долго не замечал, – на его родном Русском Севере. Но Архангельск – его родина, а молодому человеку хочется неизведанного. И в 1905 году он впервые предпринимает попытку выбраться в Арктику. Писахов договаривается с рыбопромышленниками, и те довозят его до архипелага Новая Земля в Северном Ледовитом океане.
Арктика становится для Писахова местом силы. Он побывает там много раз. Сохранились путевые талоны, направления, командировочные удостоверения аж на 16 поездок! А сколько раз он ездил туда «по дружбе», трудно сосчитать: в 1905–1945 годах Писахов бывает на Новой Земле практически ежегодно. Арктика становится для него творческой лабораторией. Он умеет передать краски штормового моря у скал Новой Земли, яркий солнечный свет, прорвавшийся сквозь северные тучи, оттенки прибрежных валунов. Подстраиваясь под законы северной природы, он начинает мыслить художественными циклами, разрабатывая ряд тем многие годы. Один из его удивительных циклов – красные цветы камнеломки, распускающиеся на серых скалах архипелага Новая Земля.
Первый этюд с камнеломками Писахов сделал все в том же, 1905 году. Алые цветы на голых камнях становятся ярким образом жизни, побеждающей смерть. Символ жизни и символ жертвы уживаются для него в этом цепком растении.
На Новой Земле Писахов живет в соседстве с самоедами (ненцами). Местные жители, тоже ставшие героями его рисунков, относились к художнику доброжелательно. Они уважают его за то, что он не «винопродавец» – не привозит с собой водки и сам не пьет, – и проводят по самым труднодоступным маршрутам.
В начале века Арктика была почти так же недоступна, как космос. Добраться туда можно было только по воде, через льды. Большинству она казалась таинственным, фантастическим миром. Но для Писахова это место олицетворяло совершенство мироздания, где он мог соприкоснуться с вечностью. Чувство, которое он искал и не нашел у подножия египетских пирамид…
«Летом был на Новой Земле. На зиму решил ехать за границу. Западная Европа не влекла. Хотел посмотреть Восток – яркий, красочный», – напишет Писахов в своем дневнике. В 1905 году Степан Григорьевич паломником отбывает из Одессы в Стамбул. С этого момента и вплоть до Первой мировой войны продолжаются его заграничные поездки. После Стамбула будут Палестина и Ливан. Он хочет прикоснуться к древности. Рисует сфинксов, записывает впечатления: «Шумно, душно, жарко и аляповато-ярко». Через год-полтора он побывал в Италии, Греции, Самарканде. Хотел побывать в Индии и Китае, но «солнце слишком жгло».
Писахов вернулся домой, чтобы признаться, что именно теперь «полнее и глубже почувствовал чистую красоту Севера… На Севере лучи солнца более косые, спектр лучей более многогранен. В летние солнечные ночи солнце не просто светит, солнце поет! В зимнюю пору Север богат серебристыми жемчужными тонами». В Риме местные художники просили его научить их серебристым тонам. Он ответил: «Это дает Север…» В итоге пришел к заключению: ни за что не променяет кривые северные березки и сосенки на все сады юга – «вернулся на Север, будто глаза прополоскались». С этим обостренным взглядом отправляется он писать новые северные циклы.
Одним из них стали «Сосенки», написанные на Кий-острове, расположенном неподалеку от Онежского берега Белого моря. Сюда Степан Григорьевич впервые приехал в 1908 году. В Онежском Крестном монастыре к тому времени проживало всего восемь монахов, тишина и почти полное одиночество позволяли Писахову сосредоточиться на творчестве и наблюдениях за природой. Четыре года подряд Степан Григорьевич приезжал на Кий-остров. Результатом этих пленэров стала серия пейзажей с соснами, сделанных в разное время года, в разную погоду и разное время суток. Писахов тонко передает своими излюбленными серебристыми тонами разнообразную гамму чувств. Он говорил, что этой наблюдательности его учит Север: «Я пишу, и иней садится на мои холсты».