Музыканты одной из самых ярких групп советского рока «Странные игры» — о своем воссоединении, Курехине, ска, пиротехнике, молодежи и группе «Ленинград». — Про «Странные игры» часто говорят, что они первыми в СССР играли ска. При этом вроде как никакого ска вы тогда не слышали. Виктор Сологуб (бас-гитара, вокал): Ну а как мы могли в 1978 году, когда все начиналось, слушать Madness и The Specials? Нет, нет! Просто мы играли смесь регги и панка, но быстрее. Нам казалось, что регги — это для нас слишком медленно. Боба Марли мы услышали где-то тоже ближе к восьмидесятым… Нам нравилось, что вторая доля качает. Но мне смешно говорить, что мы чего-то такое изобрели. Все эти тенденции мировые — как звуки и волны, которые ловятся в эфире. Это как с радио: один считает, что Попов изобрел, другой — что Маркони. Я помню, как на Пикнике «Афиши» встретился с Madness в гримерке после концерта. Когда меня представили: вот, мол, парень тоже играл давно ска в России, они посмеялись и спросили: «Когда это было?» — «В 1978 году». Они на меня смотрят: «А сколько тебе лет?» Я им сказал — они побежали со мной фотографироваться тут же. — «Странные игры» часто называют недооцененной группой. Вы считаете ее таковой? Виктор Сологуб: Дело в том, что наши песни были написаны не на наши стихи, а на стихи европейских поэтов. Почти все группы пели свои тексты, а мы не могли писать плохие, потому что были перфекционисты. К нашей музыке больше всего подходили эксперименты европейцев начала и середины века — французские дадаисты и так далее. Может быть, это и была одна из причин, которая не позволяла нам подняться до уровня «Кино». Там ребята не заканчивали институтов, а мы были с высшим образованием и не могли себе позволить простых песен. — То есть вы себя рок-клубу противопоставляли? Или с кем-то все же дружили? Виктор Сологуб: Дружили, конечно. Я старался каждую субботу побыть на перекличке, которая начиналась с буквы А. «Аквариум! Алиса!» И так пока до «Странных игр» дойдет… Около 60 групп — нужно повернуться, увидеть, что кто-то поднял руку, и так далее. Искали возможность выступить, собирались уже такие коалиции, как «Поп-механика». Мой брат Гриша очень дружил с Майком. С Курехиным мы старались по возможности встретиться в обеденный перерыв и после работы сбегать в какой-нибудь книжный магазин и там найти новую книжку. — Курехин же в клипе на «Метаморфозы» появляется. Что он там делает, кстати? Виктор Сологуб: Да, он и Гурьянов. Ну я же говорю — мы дружили. Уже после распада «Странных игр», когда мы начали заниматься группой «Игры», а другие коллеги — «АВИА», Джоанна Стингрей хотела сделать клип «Странных игр», и я пригласил Сергея, чтобы он в нем снялся. Фонограмма-то уже была готова, но с Лешей и другими участниками «Странных игр» я не мог общаться — потому что они неожиданно стали нашими врагами.

— Как вы для себя формулируете, зачем вам это воссоединение? Виктор Сологуб: Знаете, вот это первое чувство, которое я получил с группой «Пряники», с Александром Давыдовым (сооснователем, первым вокалистом и гитаристом «Странных игр»..) в маленьком клубе, когда я чуть не потерял сознание во время концерта и очнулся уже в гримерке… — Прямо на сцене потеряли сознание? Виктор Сологуб: Да. Именно от эйфории, от ощущения опьянелости, от энергетического заряда, который возникает, когда играешь вместе с коллегами и когда все получается. Вот это мне очень необходимо. Затем и воссоединение. Еще это, конечно, дань моему брату (Григорию, гитаристу и аккордеонисту «СИ», скончавшемуся в 2009 году.). Я думаю, что ему было бы очень приятно, если бы он узнал, что его племянник Филипп играет его партии и заменяет его на сцене. Собственно, Филипп как раз это все и инициировал. Он прикладывает огромное количество энергии, чтобы мы снова играли концерты и репетировали. Может, хочет почувствовать себя молодым, как я тогда. (К разговору присоединяются другие участники группы.) Алексей Рахов (саксофон): Зачем нам реюнион? Я присоединяюсь к мнению Виктора, даже его не слушая. Виктор Сологуб: Ну правильно, Леха. Мы ж с тобой одной крови. Филипп Сологуб (гитара, вокал): Я тем самым отдаю дань уважения своему дяде, который эту музыку тоже сочинял и вводил в массы. Мне приятно, что его музыка еще продолжает звучать и люди ее слушают. Приятно, что я тоже могу внести лепту в историю группы. Игорь Черидник (барабаны): Все должно продолжаться — пускай оно немножко затихнет, а потом опять развивается. Это жизнь. — Вы намерены взрывать в зале телефонные будки, устраивать фейерверки, пришивать вешалки к вокалисту и так далее, как это делали на концертах раньше? Виктор Сологуб: Нет, это все уже в прошлом, это мишура. Если вы хотите это увидеть, лучше включить какой-нибудь «Голубой огонек». — А у кого вы это тогда подсмотрели? Виктор Сологуб: Я помню, что году в 1983-м увидел группу Devo. Мне так понравилось, что они в одинаковых костюмах, в каких-то дурацких колпаках на сцене… А еще этот знаменитый выход змеей Madness — мы на последних концертах тоже себе позволяли выкатываться колбасой. Еще мне тогда очень The Fall нравились. Алексей Рахов: А мне хочется и сейчас все это делать! Я люблю, когда на сцене что-то происходит постоянно, помимо разглядывания ботинок музыкантов. Мы пока этим не озабочивались, но, если процесс пойдет дальше, несомненно. Филипп Сологуб: Я думаю, это можно использовать в определенных залах, начиная с определенного количества людей. В маленьком клубе, естественно, это не реализовать — будет негармонично. Ну и, как у всех крутых групп, важно, чтобы этим занимался какой-то продюсер, специально обученный человек. Алексей Рахов: Дурацкое современное слово — продюсер. Это не продюсер, мы это называли «единомышленниками». Люди, которым это тоже интересно, — они нам устраивали эту пиротехнику, сами чего-то придумывали. Вить, помнишь? Один работал на кафедре в одном институте — он тырил там бадью азота. Мы за сценой кипятили ведро воды, она к концу концерта становилась горячей, потом выносили это ведро с горячей водой — и туда заливали жидкий азот. Дым валил фантастический. Виктор Сологуб: Получался как раз дым над водой. Алексей Рахов: И мы играли «Smoke on the Water». Во Дворце молодежи мы ее даже лежа играли. Виктор Сологуб: А потом уползали со сцены через люк. И когда дым рассеивался, на сцене уже никого не было. Алексей Рахов: И вылезали из люка. Я помню, в подвале была вода, и мы в ней были — по колено. Виктор Сологуб: А я был в белых брюках, которые стали по колено рыжими, когда я вылез на сцену. Алексей Рахов: Валит дым, пустая сцена, а потом мы вдруг бах — и вылезаем.

— У вас был и есть в группе главный? Кто-то, кто принимает окончательное решение? Виктор Сологуб: У нас была полная анархия. Алексей Рахов: Большинством голосом принималось решение. Когда мы спорили, голосовали. Виктор Сологуб: Я помню, что был какой-то скандал, когда «Семь сорок» нужно было играть в «Метаморфозах». Давыдов чуть ли не плакал, говорил: «Вы не хотите играть «7.40», потому что я еврей!» Мы говорим: «Ну ладно, раз ты перешел на личности, то тогда будем играть». — Почему в прошлые разы, когда вы собирались вместе, все заканчивалось одним концертом? Виктор Сологуб: Система надоедает. Когда ты ходишь каждый день на одну и ту же работу и чинишь одни те же варежки, как Ходорковский, приходится искать что-то другое. — А сейчас есть ощущение системы? Виктор Сологуб: Нет, конечно. Сейчас это традиционный праздник. — Ну вам хочется и дальше концерты играть, записывать что-то? Алексей Рахов: Это как спросить — вам хочется дышать? Есть с сегодняшнего момента? — Получается, вы долго не дышали и не ели? Алексей Рахов: Наши концерты в разной форме — это наша жизнь. «Странные игры» или не «Странные игры»… Как из «Шинели» гоголевской, мы все вышли из «Странных игр». Виктор Сологуб: Начиналось сейчас все с песни Ильи Лагутенко «Странные игры», которая позволила нам снова собраться и съездить во Владивосток.

— Из вашей шинели же не только Лагутенко вышел. Известно, например, что Шнуров большой поклонник «Странных игр». Что вы думаете о нем? Виктор Сологуб: Мне он нравится, безусловно, я слежу. Песня про злую Земфиру вообще очень нравится. Алексей Рахов: Не знаю, по-моему, это разные вещи. «Странные игры» — это музыка, извините за нескромность, для интеллектуалов. А про группу «Ленинград» я не хочу говорить ничего плохого, а ничего хорошего сказать не могу. Игорь Черидник: Я играл на одном из первых концертов группы «Ленинград» — она еще даже так не называлась. Там был Игорь Вдовин главный, а Шнур был на бас-гитаре и особо не выделялся. Они даже позвали: «Давай с нами записываться», — а я почему-то считал, что это дальше не пойдет, и не стал этого делать. Алексей Рахов: «Ленинград» со Вдовиным — это было явление, я согласен. А потом все скатилось к какому-то быдлоска, и… Виктор Сологуб: Окей, Леш, можно я сейчас скажу фразу из старого анекдота: «Гусары, молчать!» А то получится, знаешь, как всегда. Есть вещи, которые мы не можем сейчас обсуждать. А то мы сейчас дойдем до Болотной площади, поверь мне. Филипп Сологуб: Я вот считаю, что Шнуров — он вдохновился, может, «Странными играми», но, действительно, по звуку вообще разные вещи. По стилю игры у него все больше, конечно, в сторону классического ска. Даже более роковое… Алексей Рахов: Да какой там ска?! Я буквально на днях видел живой концерт по каналу «Дождь», и там не ска — кабак! Кабак с матерщиной! Виктор Сологуб: Ну вот для канала «Дождь» это как раз и подходит, все правильно. — А насколько есть интерес к «Странным играм» среди молодых людей по вашим впечатлениям? Филипп, вы, наверное, тут лучше всех можете ответить. Филипп Сологуб: Я начал ощущать его в очень интересной обстановке. Это было года два назад. Я на какой-то вечеринке познакомился с девушкой, которая мне сказала: «Я очень интересуюсь русской музыкой, особенно 80-х годов. Вот на барахолке купила одну пластинку, там был такой волк с глазами, и я эту пластинку со своими подружками заслушала до дыр». У меня сразу внутри все перевернулось, я на телефоне нашел обложку «Смотри в оба», показал ей. Она говорит: «Да, это она. Как ты ее нашел?» А я говорю — это мой папа. Это группа моего отца.

_______________________________________________ Интервью Виктора Сологуба

В одном интервью 1986 года вы затруднились не ответить на вопрос о том, чем отличались «Странные Игры» от других коллективов. Как бы вы ответили сейчас? Самое главное отличие от рокклубовских групп — мы использовали чужие стихи. Если некоторые писали «про колбасу» там, или про «выйти из под контроля» более-менее удачно, то мы сразу увидели: все, что пытаемся написать сами, никуда не годится. А были мы страшными перфекционистами, и если что-то не додели, никогда это не показывали. Мы поняли, что если не можем написать хорошие стихи сами, будем брать их из книг. Обратились к европейской поэзии начала 20-го века, которой увлекались, как собственно и большинство студентов тогда. Кстати, в то время народ как-то очень много читал, носились с этими книжками и «толстыми» журналами, делились впечатлениями. Сейчас народ вообще читает или только в интернете сидит? Нас очень увлекал процесс звукозаписи. Мы находили кучу интересных ходов. Например, делали так: сначала записывали весь инструментал, потом, когда писали вокал, скорость пленки меняли, она была то медленней, то быстрей, и Гриша (Григорий Сологуб ), слыша это, должен был следовать темпу и попадать в тональность. И когда это воспроизводилось на нормальной скорости, форманта голоса менялась, а тональность оставалась той же. Это была такая фишка! И весь альбом «Метаморфозы» состоит вот из таких экспериментов. Ну и потом, у всех групп был некий лидер: Борис Гребенщиков, или Кинчев, или Виктор Цой. У нас была демократия, переходящая в анархию! Александр Башлачев как-то сказал, что «так называемый «наш рок» вечно путается в рукавах чужой формы». По-видимому, он имел ввиду, что наша самобытность выбирает путь западного образца, из-за чего выглядит нелепо. Как вам кажется, удалось ли «Странным играм» внести в современную музыку что-то такое традиционно-русское? Традиционно-русское, наверное, есть в наших мелодиях, хотя «колокольчики» — они и в Африке колокольчики. Вокруг нас сплошные волновые явления. Ведь и то, что мы видим и слышим– это волна. Понимание этого стало для меня особенно важным, когда я стал писать музыку для кино. Это это не просто мелодия, которая сыграна на титрах, или саспенс, прикрывающий плохую игру актеров. Здесь важно сочетание всех звуков, которые сопровождают изображение: и шум проехавшей машины, и скрип качелей во дворе, и капли дождя — все это сливается в музыку. Потому я не задумываюсь о традициях, различиях и так далее. А по поводу западного пути: есть ведь теория, что идеология sex, drugs, rock’n’roll подброшена, чтобы разрушить эти самые традиции и устои. Но только в России, мне кажется, это не сработало, и рок-музыка приобрела особый интеллектуальный смысл. Потому что одно дело, когда «мы танцуем буги-вуги до утра», а другое дело, когда ты вкладываешь какую-то философию в свои слова, и у тебя получается совсем другой жанр и другая песня. Может это восточный путь? (смеется)

«Поэт в России — больше, чем поэт»? А что, это плохо? Это не играть «доминанта-субдоминанта-тоника» под один ритм, это особое преломление творчества через действительность. Поэтому, может быть ты и хотел подражать группе The Smiths и Joy Division, а у тебя получился «Троллейбус, который идет на восток»… Про Майка Науменко говорили как про идеального адаптатора стихов Лу Рида и Боба Дилана. Но любой русский человек, который начинает переводить хотя бы песню The Beatles, получает на выходе совсем другую песню… с определенными совпадениями. (смеется) Интересует ли вас то, что твориться на инди-сцене России? Следите ли вы за новыми именами? Есть очень хорошие группы, но не за всеми уследишь. У меня есть знакомые молодые музыканты, которые меня все время просвещают и даже посылают мне свои работы на ремиксы. Я вижу, как все это движется, и честно скажу, не хуже, чем в Европе. Например, есть такой интересный исполнитель KULAKOSTAS, который использует интересный способ работы с вокалом, есть DZA (Саша Холенко), он играет в Мумий Тролле на клавишах кроме своего электронного проекта. DMITRY VTOL MOROZOV, тот вообще почитаемый в мире изобретатель DIY синтезаторов. Есть Andrei Oid, у которого год назад вышел интересный проект КЕТА с Ильей Лагутенко. В ваше время пиратство, незаконное копирование музыки и «передачи третьим лицам» была единственным способом продвижения своего творчества в массы. Сейчас же ряд старых рокеров выступают против интернет-пиратства. Как вы на это смотрите? В 1980-е годы прошлого столетия не было понятия «пиратство», тогда привезенная моряком пластинка копировалась на несколько кассет или бобин, и все это продавалось, а потом еще раз переписывалось с ужаснейшим качеством. Так же двигалась и отечественная музыка. Когда я познакомился с Ильей Лагутенко, он мне рассказал, что знал только две группы — «Аукцыон» и «Странные игры», потому что кто-то привез во Владивосток старую кассетку с нашими записями. Такое распространение, конечно, двигатель. Потому я считаю, что музыка должна быть в свободном доступе. Да и какой смысл мне бороться с пиратством, когда я не получаю никаких денег за пластинки, которые где-то звучат и продаются?

Ну а как же быть с несправедливостью? Люди вложили деньги на запись, а кто-то взял и вылил все в интернет… А что? Так и будет! Интернет — это свободный доступ. Очевидно, надо придумывать другие формы зарабатывания денег. Надо искать. Может быть, концерты должны быть не часто и за большие деньги, чтобы музыкант имел возможность на них дальше развиваться. А вообще, как правило, художник должен быть голодный и злой. Он должен «пахать», а не шиковать! (смеется) Многие скептически относятся к реюнионам западных и отечественных музыкантов. Бытует мнение, что это какое-то ворошение старого и уже давно неактуального. Как вы на это смотрите? Это не так однозначно. На Кена Хенсли я, скорее всего, не пойду, как и на группу Slade, выступления которой перед Рождеством в Англии так же традиционны, как рождественский пудинг. А вот недавно приезжал Карл Бартос из Kraftwerk, я пошел — и увидел новые идеи, хотя на сцене были пожилые люди. Я ходил на Питера Хука из New Order и на самих New Order. И если приедет какой-нибудь Вячеслав Ганелин, который зажигал здесь в джазовых клубах, и будет играть ту же композицию, что и 30 лет назад, от этого что, эта старая джазовая вещь станет хуже? На последней репетиции я поймал себя на том чувстве, что мне приятно играть музыку, которую мы сочинили тогда. И я подошел к Коле (Николай Гусев, клавишник «Странные Игры» ) и спросил: «Коля, значит, мы не зря это затевали?». По звуку 2 февраля все будет, конечно, более современно: мы притащим новый синтезатор, совсем по-другому уже будут звучать гитары. Мой сын Филипп, который сейчас в «Странных Играх» на гитаре, играет Гришины партии по новому, это уже манера современных гаражных групп типа The Black Keys и The Dead Weather, что придает новую окраску старой музыке. Мы не будем играть ни одной новой вещи, только ТЕ САМЫЕ, но слава Богу, что мы хоть их вспомнили!

Что еще будет ждать зрителей на концертах-реюнионах (в исключительно хорошем смысле этого понятия) в Москве 31 января и в Питере 2 февраля? Наша задача — передать ту атмосферу, которая была в 1982-83-х годах на площадках рок-клуба в ДК Ленина и ДК Крупской. И мы попытаемся это сделать. Конечно, такого пестрого шоу не будет, как не будет и сценических трюков, но музыка будет сыграна именно в ключе того времени! А лично для меня очень важно показать своему сыну что я чувствовал тогда на сцене, когда сам он был только в проекте (Филипп родился в 1986 году). Хочу, чтобы он понял меня того молодого, потому что сейчас он находится именно в том возрасте, в котором мы делали «Странные игры». Я просто хочу ему показать, что лишь поиски и созидание приносят ощущение настоящего счастья. ________________________________________________