### «Дедова фамилия»

Cam
— А ну, повтори, как ты его назвал! — Игнат Савельевич ухватил рыжего мальчишку за воротник так, что у того затрещала рубаха. — Повтори, я тебе говорю!
У колодца стояли четверо ребят. Ещё минуту назад они швыряли камни в шестилетнего Кольку Соколова, а теперь трое пятились к изгороди, поглядывая на тяжёлую дедовскую палку. Четвёртый, Витька, сын председателя сельсовета, пытался вывернуться из крепкой руки.
— Отпусти! Я отцу скажу!
— Скажи. И камни ему покажи.
— А чего он? Фашистёнок немецкий! У него мать немка, а отец за немцев сидит!
Игнат отпустил мальчишку. Тот отскочил, поправил воротник и, осмелев, добавил:
— Мой отец говорит, таких вообще из деревни гнать надо!
Старик медленно поднял с земли острый камень, испачканный кровью.
— Вот это отцу и отнеси. Скажи, Игнат Соколов велел передать.
Витька не взял камень. Мальчишки бросились прочь, подняв пыль на дороге.
Колька сидел возле колодезного сруба. Кровь из рассечённой брови стекала по щеке, в грязи валялся пустой жестяной бидончик. Мальчик пытался натянуть рукав на разбитую ладонь, но ткань прилипала к ранке.
Игнат опустился перед ним на колено.
— Ну, покажись. Сильно досталось?
— Нет, дедушка. Я не плакал.
— А я и не спрашивал, плакал ты или нет.
Старик достал чистый платок, осторожно прижал к брови. Колька вздрогнул, но не отстранился.
— Дедушка, а фашисты — это кто?
— Войну которые начали. Людей убивали.
— А я никого не убивал. Я даже воробья не трогаю.
Игнат посмотрел на маленькое лицо, перепачканное пылью и кровью.
— Знаю, Колька.
— А почему меня тогда так зовут?
Старик не нашёлся с ответом. Он поднял бидончик, взял внука за руку и повёл к дому.
До Колькиной избы было всего три двора. Но Игнат Савельевич не переступал её порога почти четыре года.
Его сын Павел вернулся из немецкого плена осенью сорок пятого. Не один — привёз жену, Марту, дочь хозяина фермы, где работал последние годы войны. Девушка была худенькая, светловолосая, с большими серыми глазами. По-русски знала десятка два слов и очень старалась улыбаться, когда к ней обращались.
Игнат встретил сына на крыльце, крепко обнял, а увидев девушку, отступил.
— Это жена моя, батя.
— Немка?
— Марта. Она мне жизнь спасла. Когда тифом болел, её отец меня из сарая в дом перенёс, а она выхаживала.
— Не спрашивал я, кто тебя выхаживал.
— Батя...
— У нас Степан под Ржевом лежит. Племянник без вести пропал. Ты кого в дом привёл?
Павел побледнел, но жену за руку не выпустил.
Они поселились в пустующей избе покойной тётки. Марта научилась топить русскую печь, доить козу, полоть картошку. Через год родился Колька. Игнат видел внука издали, иногда оставлял возле калитки дрова, но в дом не заходил.
Весной сорок седьмого тяжело заболела его жена Анна. Игнат целыми днями работал на восстановлении моста, Павел ездил на заработки в соседний район. Возле больной оставалась Марта. Она меняла бельё, кормила свекровь с ложки, растирала опухшие ноги. Когда Анна умерла, именно Марта обмыла её и одела в приготовленное для похорон платье.
Перед смертью Анна успела сказать мужу:
— Не обижай её, Игнат. Она хорошая. Пашка с ней не пропадёт.
Он ничего не ответил.
А в сорок восьмом за Павлом приехали ночью.
Двое в шинелях долго расспрашивали его о плене и работе у немецкого фермера. Потом велели собираться. Марта стояла возле печки с маленьким Колькой на руках и повторяла:
— Павел ничего плохого не делал. Он работал. Только работал.
Павел подошёл к отцу.
— Батя, скажи им. Ты же знаешь, я сам домой вернулся.
Игнат сжимал шапку.
— Разберутся, Пашка. Если не виноват, разберутся.
Сына увели. Позднее пришло известие о приговоре по обвинению в сотрудничестве с врагом.
Игнат ничего не предпринял. Он боялся лишнего слова, боялся за себя, за дом, за работу. А больше всего боялся признаться, что струсил.
Теперь, спустя четыре года, он стоял в избе Марты с окровавленным внуком.
Марта открыла дверь и побелела.
— Коля! Господи, что случилось?
Она усадила сына возле окна, принесла воду, стала осторожно промывать рану. В избе пахло варёной свёклой, сырым бельём и дымом. На подоконнике сохли детские чулки, возле печки стояли ботинки с подвязанными проволокой подошвами.
— Опять мальчишки? — спросила она.
Колька кивнул.
— Я воду нёс. Они сказали, что немцам из нашего колодца брать нельзя.
Игнат сжал кулаки.
— Почему раньше не говорила?
Марта посмотрела на него усталыми глазами.
— Кому?
Она расстегнула мальчику рубашку, чтобы сменить испачканный воротник. На худеньком плече темнел большой синяк, ниже виднелись ещё два, пожелтевших.
— Это откуда? — спросил Игнат.
Колька поспешно натянул рубашку.
— Упал.
— Где?
Мальчик молчал. Марта отложила мокрую тряпицу.
— В понедельник возле школы толкнули. В среду в сарае заперли. Сторож нашёл, когда уже темнело. Я к родителям ходила. Одни смеются, другие двери закрывают.
— А ко мне почему не пришла?
Колька вдруг поднял голову.
— Мама говорила, что к тебе нельзя. Что ты нас не любишь.
Марта быстро обернулась.
— Коля, я не так говорила...
— Так! Я слышал. Ты ещё плакала, когда думала, что я сплю.
Игнат медленно сел на лавку. Перед ним стоял шестилетний мальчик, его родная кровь, с разбитой бровью и старыми синяками. И смотрел так, будто ждал, что дед сейчас тоже велит ему уходить.
— Колька, — позвал старик. — Подойди.
Мальчик подошёл не сразу.
Игнат взял его маленькую ладонь.
— Ко мне теперь приходи. В любое время.
— И мама может?
— И мама.
Колька помолчал, потом спросил:
— А ночью тоже?
Игнат почувствовал, как у него похолодели пальцы.
— Почему ночью?
Марта резко отвернулась к печке.
— Не надо, Коля. Дедушке это неинтересно.
— Интересно, — сказал Игнат. — Говори.
Мальчик посмотрел на мать.
— Когда я маленький был, мама меня к тебе носила. Я болел. А ты нас домой отправил.
В избе стало тихо.
Игнат помнил ту ночь.
Зима сорок девятого. Мороз под тридцать. Он сидел возле печки, когда в дверь постучали. На пороге стояла Марта с ребёнком, закутанным в старое одеяло. На её ресницах белел иней, губы посинели.
— Игнат Савельевич, простите. У Коли жар. Дров нет, печь погасла. Дайте немного, пожалуйста. Я потом отработаю.
Он увидел детское лицо, красное от температуры, и мокрые от растаявшего снега волосы.
— А чего ко мне пришла? — спросил он. — В колхозе проси.
— Я просила. Никто не дал. У меня письмо от Павла. Он вам написал.
Она попыталась достать конверт из-за пазухи, но Игнат отступил.
— Не надо мне никаких писем. И без того люди косо смотрят.
— Он ваш сын.
— Знаю, чей он сын!
Марта вздрогнула. Колька захныкал у неё на руках.
— Ступай, Марта. Я ничем помочь не могу.
Он закрыл дверь.
Не хлопнул, не выругался. Просто закрыл и задвинул засов.
Через минуту заметил на пороге маленькую шерстяную варежку. Серую, с красной полоской. Наверное, сползла с детской руки, когда Марта поправляла одеяло.
Игнат поднял её, вышел на крыльцо. В конце улицы ещё виднелась женская фигура с ребёнком на руках. Он мог окликнуть, догнать, отдать варежку и дрова.
Но вернулся в дом.
Теперь Марта стояла перед ним, держа мокрую тряпицу. Игнат смотрел на неё и не мог произнести ни слова.
— Коля тогда три дня с жаром лежал, — сказала она. — Дарья молока принесла, дров дала. Я думала, не выживет.
— А письмо? — хрипло спросил старик.
Марта достала из шкафа жестяную коробку. Внутри лежали три письма, перевязанные ниткой.
— Вот. Я сохранила.
Игнат развернул первое. Бумага пожелтела по сгибам, чернила местами расплылись.
«Батя, за меня не хлопочи, только хуже сделаешь. А Марту с Колькой не оставляй. Она здесь чужая, ей и слова доброго никто не скажет. Ты же знаешь, какая она. Помнишь, как мать болела, Марта ей ноги мыла и всю ночь возле кровати сидела? Она добрая, батя. Если можешь, помоги ей пережить зиму. Я тебя очень прошу».
Игнат дочитал до конца. Потом снова вернулся к последним строчкам.
«Я тебя очень прошу».
Сын просил его не о себе. О жене и ребёнке.
А он даже письмо не взял.
— Ты приходила тогда с ним? — спросил старик.
— Да.
— И больше не приходила?
Марта покачала головой.
— Я боялась, что вы опять прогоните. Коля потом долго болел. Я ему говорила, что дедушка далеко живёт. Не хотела, чтобы он думал, будто родной дед его не любит.
Игнат положил письмо на стол. Поднялся и вышел.
Марта решила, что он обиделся.
Но через несколько минут старик вернулся. В руках держал маленькую серую варежку с красной полоской.
— Я её тогда поднял, — сказал он. — Все эти годы лежала у меня в ящике.
Марта взяла варежку. Разгладила пальцами, словно пыталась вспомнить размер той маленькой руки.
— Я её искала, — прошептала она. — У Коли пальчики тогда совсем замёрзли. Я свою рукавицу ему надела, а сама до Дарьи без перчатки шла.
Игнат опустился на лавку. Впервые за много лет ему захотелось, чтобы рядом была Анна. Она бы нашла слова, которых он не умел произносить.
— Прости меня, Марта.
Женщина стояла неподвижно.
— Я не за себя, Игнат Савельевич. Вы ведь могли тогда хотя бы Кольку взять погреться.
Старик закрыл лицо ладонями.
В тот вечер он привёз целые сани берёзовых дров. Сложил под навесом, занёс несколько охапок в избу, прочистил дымоход. Колька помогал, таскал по одному полену и старательно укладывал возле печки.
Когда Игнат собрался уходить, мальчик подбежал к нему.
— Дедушка, а завтра придёшь?
— Приду.
— Точно?
— Точно.
Колька обнял его за ногу.
— А если ночью постучим, откроешь?
Игнат присел, обнял внука и долго не отпускал.
— Открою, сынок. Теперь всегда открою.
Через неделю старик пришёл в сельсовет.
Председатель Василий Егорович сидел за столом, постукивая карандашом по ведомости.
— Чего тебе, Савельич?
— За внука пришёл.
— За какого?
— За Кольку. Павлова сына.
Председатель усмехнулся.
— А, за немчонка. Витька говорил, ты его за шиворот таскал.
Игнат положил на стол тот самый острый камень, который подобрал у колодца.
— Этим твоему Витьке Колька по голове попал. Ещё раз такое случится — в район поеду. Пусть разбираются, почему председатель позволяет малолетнего ребёнка избивать.
Василий Егорович нахмурился.
— Ты мне угрожаешь?
— Предупреждаю.
— Смотри, Савельич. Сын у тебя осуждённый. Невестка немка. Ты бы осторожнее себя вёл.
— Я уже осторожничал. Хватит.
Председатель откинулся на спинку стула.
— Значит, так. Или ты перестаёшь по деревне шум поднимать, или можешь забыть про работу на колхозных постройках. Плотников и без тебя найдём.
Игнат взял кепку.
— Найдёте. Только Марту не трогай. Она в бригаде работает, трудодни честно зарабатывает.
— Это уж мне решать.
Через два дня Марту сняли со свекловичного поля. Сказали, что рабочих рук хватает. За отработанные трудодни зерно обещали выдать позднее.
Она пришла к Игнату вечером. Стояла на пороге, сжимая платок.
— Я из-за вас работы лишилась.
Старик отложил рубанок.
— Знаю.
— Чем я Кольку кормить буду? Вы же не можете каждый день дрова привозить. Нам хлеб нужен.
— Придумаем.
— Вы всё время говорите «придумаем»! — неожиданно повысила голос Марта. — А Павел сидит, Кольку дети бьют, меня с работы гонят. Я пять лет здесь живу и всё жду, когда люди перестанут на меня смотреть, как на врага. Что я им сделала?
Она закрыла лицо руками. Игнат подошёл, но женщина отступила.
— Простите. Я не хотела кричать.
— А зря. Давно надо было.
На следующее утро Игнату объявили, что в его услугах больше не нуждаются. За последний ремонт амбара не рассчитались, сославшись на недоделки. Старик молча забрал инструменты и ушёл.
Дома он достал из сундука старую Павлову рубаху. Марта берегла её с довоенных времён, надеясь, что муж когда-нибудь снова наденет. Но ткань на плечах уже истёрлась, а Кольке нечего было носить к осени.
Игнат распустил рубаху по швам, выкроил маленькую курточку, поставил заплаты на локтях. На внутренней стороне воротника оставил полоску ткани с вышитыми буквами «П. С.» — их когда-то вышила Анна.
Когда Колька примерил обновку, долго вертелся перед маленьким зеркалом.
— Это папина?
— Папина. Теперь твоя.
— А папа узнает?
— Узнает. По воротнику.
Мальчик осторожно потрогал вышитые буквы.
— А ты ему напишешь?
— Напишу.
Вечером Игнат сел за стол. Долго держал карандаш над бумагой, потом вывел:
«Павел, сынок. Письма твои получил. Не сразу, поздно. Сам виноват. Марта с Колькой теперь под моим присмотром. Марту с работы сняли, меня тоже, но мы справимся. Ты за них не беспокойся. Я их больше не оставлю».
Он перечитал написанное и добавил:
«Прости, что тогда промолчал».
Письмо отправил на следующий день.
Работу Игнат нашёл у людей. Чинил заборы, ставил двери, делал табуретки. Платили кто деньгами, кто мукой, кто картошкой. Руки к вечеру дрожали, спина болела, но старик не жаловался.
Марта стирала бельё соседям, шила, помогала на огородах. Однажды к ней пришла Дарья, вдова фронтовика, принесла мешочек картошки.
— Уродилось много, — сказала она, ставя мешок возле печки. — Девать некуда.
Марта поблагодарила, а когда Дарья ушла, долго стояла возле мешочка, не решаясь развязать тесёмку.
Через несколько дней ещё две женщины принесли бельё для стирки. Потом колхозный бригадир, которому не хватало рук, сам пришёл и велел Марте выходить на поле. Председатель больше не вмешивался, хотя при встрече с Игнатом отворачивался.
Осенью Колька пошёл в школу.
Игнат сам отвёл его первого сентября. Мальчик был в перешитой отцовской курточке, с холщовой сумкой через плечо. Марта шла рядом, поправляя сыну волосы.
У школьного крыльца толпились дети. Витька стоял возле ступенек с двумя приятелями. Увидев Кольку, он что-то шепнул им, и мальчишки захихикали.
Игнат остановился.
— Коля, иди сюда.
Мальчик подошёл, настороженно поглядывая на ребят.
Старик поправил ему воротник, разгладил складку на плече.
— Как тебя зовут?
— Коля.
— Полностью.
— Николай Павлович Соколов.
— А меня?
— Игнат Савельевич Соколов.
— Вот и помни. У тебя есть имя, отчество и фамилия. И не позволяй никому вместо них другую кличку придумывать.
Колька кивнул. Потом посмотрел на деда.
— А если опять скажут?
Игнат взял его за руку.
— Тогда скажешь мне. А теперь иди учиться.
Учительница встретила их возле порога.
— Это ваш внук?
— Мой. Николай Соколов. Первый класс.
Она улыбнулась мальчику.
— Проходи, Николай. У нас как раз место возле окна свободное.
Игнат дождался, пока Колька войдёт в класс. Через открытое окно было видно, как он сел за парту, положил перед собой тетрадь и осторожно разгладил её ладонью.
Зимой пришло письмо от Павла.
Игнат принёс его Марте, не вскрывая. Она долго смотрела на знакомый почерк, потом осторожно развернула листок.
Павел писал, что получил отцовское письмо. Благодарил за заботу о семье. Рассказывал, что работает на лесозаготовках, здоровье пока держится. В конце было несколько строк, написанных крупнее обычного:
«Батя, я тебя не виню. Ты старый человек, тебе страшно было. Только Кольку не обижай молчанием, как меня. Он ни в чём не виноват. И Марту береги. Она у меня одна такая».
Игнат отвернулся к окну. Марта подошла, положила руку ему на плечо.
— Он вас любит, — сказала она. — Всегда любил.
Старик кивнул, не оборачиваясь.
Весной следующего года Игнат тяжело заболел. Простудился на работе, несколько дней ходил с кашлем, пока не слёг. Марта приходила утром и вечером, приносила горячее молоко, растирала грудь камфорным маслом, стирала бельё. Колька сидел возле кровати, читал по слогам школьную книжку и показывал деду свои отметки.
Однажды ночью Игнату стало хуже. Дышать было трудно, грудь сдавливало, губы посинели. Марта послала соседского парня за фельдшером, а сама осталась возле кровати. Меняла холодные полотенца на лбу, приподнимала подушки, поила тёплой водой.
Под утро старик открыл глаза.
— Марта...
— Я здесь.
— Иди домой. Колька один.
— Дарья с ним. Не беспокойтесь.
Игнат с трудом повернул голову.
— Ты опять всю ночь не спала?
— Ничего. Я привыкла.
Он долго смотрел на неё.
— Анна тоже так лежала. Ты возле неё сидела.
Марта поправила одеяло.
— Она хорошая была. Очень меня жалела.
— А я не жалел.
— Не надо сейчас об этом.
Игнат протянул руку, нашёл её ладонь.
— Спасибо тебе, дочка.
Марта наклонилась и осторожно поцеловала его в лоб.
— Спите, папа. Утром легче будет.
Игнат закрыл глаза. Он не помнил, когда в последний раз кто-нибудь называл его папой.
К лету он поправился, но тяжёлые брёвна уже не поднимал. Колька часто приходил помогать: подавал гвозди, держал доски, учился строгать рубанком. Игнат показывал ему, как выбирать дерево, как проверять угол, как забивать гвоздь, чтобы не расколоть сухую рейку.
Однажды мальчик принёс из школы тетрадь с сочинением. Учительница велела написать о своей семье.
— Почитай, — попросил Игнат.
Колька сел на лавку и начал медленно, старательно выговаривая каждое слово:
— «Мой папа Павел Соколов. Он далеко работает. Моя мама Марта Соколова. Она добрая и умеет печь хлеб. Мой дедушка Игнат Савельевич. Он плотник. Он меня научил делать скворечник. Когда я вырасту, я тоже буду плотником».
Мальчик перевернул страницу.
— А тут ещё есть.
— Читай.
— «Раньше меня во дворе обижали. А теперь не обижают. Потому что у меня есть дедушка».
Игнат сидел неподвижно. На верстаке лежала недостроганная доска, рядом — молоток и коробка с гвоздями. За окном кричали грачи, пахло свежей стружкой и нагретой солнцем смолой.
— Хорошо написал, — сказал он наконец.
Колька поднял глаза.
— Правда?
— Правда. Всё правильно.
Мальчик аккуратно закрыл тетрадь, положил её на край верстака и взялся за рубанок. Игнат накрыл его маленькие руки своими большими ладонями, помог установить нож и провёл инструментом по доске.
Из-под рубанка вышла длинная светлая стружка. Колька подхватил её, свернул колечком и засмеялся.
— Дед, смотри! Совсем как кудряшка!
Игнат улыбнулся. Потом поправил воротник старой Павловой курточки, которую Марта уже дважды надставляла на рукавах.
— Растёшь, Николай Павлович. Скоро отцовская куртка мала станет.
— Ничего, дедушка. Ты мне новую сошьёшь.
— Сошью. Только сперва отца дождёмся. Пусть он тебе мерку снимет.
Колька вдруг вспомнил что-то, спрыгнул с лавки и побежал к двери.
— Дедушка, я сейчас! Я маме скажу, что ты мне скворечник помог сделать!
Он выскочил во двор. Игнат слышал, как мальчик пробежал мимо колодца, поздоровался с Дарьей, потом что-то весело крикнул соседским ребятам.
Старик остался один. Он медленно собрал стружки с верстака, сложил инструменты и подошёл к окну.
На дороге показалась Марта. Она возвращалась с поля, неся на плече мотыгу. Колька бежал ей навстречу, размахивая тетрадью. Марта остановилась, наклонилась, выслушала сына и засмеялась.
Игнат смотрел на них и вдруг заметил, что уже не помнит, когда в последний раз слышал её смех.
Вечером Марта пришла за Колькой. Мальчик задержался у двери, возился с застёжкой курточки. Игнат помог ему, потом взял с полки маленькую серую варежку с красной полоской.
— Марта, — позвал он. — Я всё забываю тебе её отдать.
Она посмотрела на варежку.
— Оставьте, папа. Пусть у вас будет.
— Зачем?
Марта помолчала.
— Чтобы помнили, как мы к вам однажды пришли.
Игнат опустил глаза.
— Такое не забудешь.
Она подошла ближе, осторожно взяла его за руку.
— А ещё чтобы помнили, что потом вы нас всё-таки впустили.
Колька поднял голову.
— Дедушка, а можно я завтра к тебе ночевать приду?
Игнат посмотрел на маленькую варежку в своей ладони, потом на внука.
— Приходи, Колька. Только мать предупреди.
— А если поздно будет?
Старик улыбнулся и распахнул дверь пошире.
— Поздно не бывает, сынок. Для своих — никогда.
Автор: Cam #Cam