В 1885 году в Российской империи, где жило восемьдесят с лишним миллионов православных, Святейший Синод рассмотрел и утвердил чуть больше 1000 разводов. На 800 с лишним тысяч заключённых браков (Словарь Брокгауза и Ефрона, 1899). Арифметика ошеломляющая: один развод на восемьсот свадеб. Статистика, достойная если не рая, то по крайней мере крепко запертого чистилища.

Казалось бы, естественный вывод: семейные ценности! Нравы были крепче, семьи прочнее, люди терпеливее. Так и писали дореволюционные моралисты, так и повторяют нынешние любители поностальгировать о «традиционных ценностях». Картина убедительная. И неверная.

Загвоздка в том, что цифра «тысяча разводов» характеризует не крепость браков, а крепость запоров. Канон знал всего четыре основания для расторжения венчанного союза, и каждое из них требовало от просителя путешествия через ад — консисторский, судебный, бюрократический.

Прелюбодеяние.

Неспособность к брачному сожительству (требовалось медицинское освидетельствование).

Безвестное отсутствие свыше пяти лет.

Лишение всех прав состояния по уголовному приговору.

Пятым, вне всяких списков, числилась воля государя.

Первое основание — самое ходовое и самое мучительное. «Сознательное и свободное прелюбодеяние» надо было доказать показаниями двух-трёх очевидцев, державших свечку. Виновному супругу — пожизненный запрет на новый брак; при желании честной стороны — ещё и монастырь или тюрьма от четырёх до восьми месяцев.

Второе основание — физическая неспособность — требовало, помимо свидетелей, медицинского освидетельствования (Загоровский. «О разводе по русскому праву», 1884). Вся частная жизнь выворачивалась наизнанку, как карман перед таможенником.

Отсюда — повсеместная практика фиктивной измены. Муж, не желавший губить жену, по уговору «брал вину на себя»: нанимал свидетелей, которые под присягой клялись в том, чего не было, и шёл под пожизненный запрет вступать в новый брак. Это и есть та сцена из «Анны Карениной», где Алексей Александрович, вспоминая подробности возможного развода, «закрыл от стыда лицо руками». Толстой здесь ничего не выдумал — он описал процедуру.

Процедура работала и в жизни. Сергей Юльевич Витте, будущий председатель Совета министров, оба раза женился на разведённых. Матильда Лисаневич, его вторая жена, была замужем, и муж её, по собственному признанию Витте, «вёл себя самым невозможным образом». За согласие развестись — то есть за готовность взять фиктивную вину на себя — супруг запросил тридцать пять тысяч рублей (С. Проппер. «Первый день министра», 1928). По нынешнему курсу — порядка пятидесяти миллионов. Деньги, по-видимому, были заплачены. Разрешение жениться на разведённой Витте выпрашивал лично у Александра III, пригрозив отставкой. Император махнул рукой.

Так работала система наверху: взятка, шантаж, высочайшая резолюция. Внизу — проще и грязнее.

Москва, 1876 год, суд присяжных. Купец Тупицын, сорока лет, страстно влюблённый, женился на семнадцатилетней Варваре Волженской. Мать Тупицына, державшая в руках всё имущество семьи, невестку возненавидела и довела сына до того, что тот подал на развод по первому из канонических оснований. Трое свидетелей — наёмных, подготовленных — поклялись в прелюбодеянии Варвары. Актёр императорских театров Эрлангер, должник мужа, заявил, что соблазнил красавицу лично. Слуга Гусев свидетельствовал, что «взглянул в замочную скважину», в которой не было ключа. Жена слуги уверяла, будто, собирая в лесу грибы, видела из-за куста непристойные обнимания. Варвару развели и приговорили к вечному безбрачию (Н. Карабчевский. «Около правосудия», 1902).

Присяжные, впрочем, во лжи свидетелей разобрались. Публика рукоплескала так, что полиция очищала зал. Но замечательно здесь другое: подложные свидетели — не исключение, а норма. Пьеса Толстого «Живой труп», где спившийся муж инсценирует самоубийство, чтобы освободить жену, выросла из той же почвы. Если тебя официально нет на свете — вдова может выйти замуж. Если «труп» случайно всплывёт — её осудят за двоебрачие.

Отдельная глава — развод по царской воле. Декабристов, отправленных в Сибирь, было сто с лишним человек; женатых среди них — двадцать три. Всем жёнам Николай I предоставил право развестись при живых мужьях — акт милости, обернувшийся испытанием. Шесть жён поехали за мужьями на каторгу, две невесты — следом. Три брака распались. Сёстры Бороздины, обе замужем за декабристами — Иосифом Поджио и Владимиром Лихарёвым, — развелись через восемь лет под давлением отца. О судьбе Поджио жена три года не знала вовсе; восемь лет он провёл в одиночке Шлиссельбурга, и как только его перевели в Сибирь, развод был оформлен. Похоже на условие сделки: разведёшься — выйдет из каменного мешка.

Весь этот гигантский аппарат канонического принуждения рухнул в один день. 29 декабря 1917 года декрет ВЦИК и СНК объявил: «Брак расторгается вследствие просьбы о том обоих супругов или, хотя бы, одного из них». Церковь от процедуры устранялась. Четыре века охранительной тяжести слетели, как крошки с перевёрнутого стола.

Эффект был мгновенным и, так сказать, физиологическим. В апреле 1918 года разводов оказалось в девять раз больше, чем браков. Казалось — конец семьи. Но уже к ноябрю того же года браков было вчетверо больше, чем разводов (О. Шилохвост. «Александр Гойхбарг»). Накопленное за столетия выдавилось наружу — и улеглось.

Дальше кривая шла собственной жизнью. 1937 год — 12% браков распадалось, 1940 — 18%. В 1944-м Сталин вернул двухинстанционный судебный порядок, и показатель рухнул: 1955 — 5%. В 1965-м судебные препоны сняли — к 1970 году разводилось уже 30% пар, в 1990-м — 42%, в 2010-м — 58%, сегодня — около 70-ти (Росстат).

Мы прошли полный круг. От тысячи разводов на огромную империю, купленных ценой лжесвидетельств, монастырских покаяний и сломанных судеб, до абсолютной легкости расставания, где каждый седьмой десяток из сотни выбирает одиночество.

Государство снова ищет способы усложнить процедуру, предлагает налоги и пошлины, пытаясь склеить распадающуюся ткань общества финансовым прессом. Закон пытается вернуть себе власть над человеческой природой. Но история Варвары Тупицыной и Сергея Витте ясно показывает: правовая клетка не создает любви. Она лишь умножает тарифы на ложь. Свобода расставания дала нам честность, с которой оказалось слишком тяжело жить.

Канал: Истории от историка