— Мы с вами в разговоре прыгаем с кочки на кочку. Давайте попробуем по порядку! Когда Вас призвали?

— Война уже вовсю «колтыхала», а я почему-то призвался только в октябре 41-го. Военкоматы тогда подметали все остатки. Кстати сказать, родом я из деревни Мартынка Переславльского района.
На 14 октября отгуляли Покров. Шел дождь, было тепло и тихо. На второй день пошел снег, к обеду его навалило по колено. Потом стало холодать, холодать, и все сковало морозом.
Из одежды у меня была шинелька черного цвета, доставшаяся мне от кого-то с железной дороги, и такая же убогая шапка. Обут я был плохо — в старенькие дырявые сапоги. Мама на прощанье, глядя на такие дела, разорвала мне под портянки свою белую «вязёнку» — «На-ка, Ваня, обуй».
Провожать меня никто не вышел. И никто уже не пел и не плясал как раньше, в первые дни войны. Посмотрел я на нашу деревеньку, еще подумалось тогда — может и в последний раз, сел к дружку [26-го года рождения] в сани, да и поехал на станцию до Переславля.
В дорогу мать дала мне бидон молока и каких-то сдобных лепешек, который я потом, от нечего делать, усиленно «затискивал» в военкомате. Вообще, мне к такой жизни не нужно было привыкать, потому что у нас в семье росло семь ребятишек разного возраста, а среди них пятеро парней. Вот такая капелла! Старший был с 21-го года, служил танкистом в Бресте и там первый на себя принял…
(Вспомним всех поименно! Тарасов Николай Алексеевич – 1921 г.р., гвардии лейтенант 68-й гвардейской СД, начальник разведки арт. дивизиона, погиб 15.10.1943 года. Прим. – С.С.).
Из танкистов его перевели в артиллерию. Мы с ними переписывались. Он мне из Бреста интересно писал: «Ваня, мы тут уже около месяца спим одетыми, прямо в сапогах!»
Про танки Коля ничего не писал, а писал только о себе. Как я понял из его писем, 22-го числа он был в увольнении, а когда вернулся, началась вся эта неразбериха, и ему чуть ли не в кальсонах пришлось тикать до самого Слуцка! Оттуда попал под Москву в Кунцево на переформировку, где очень выгодно устроился в артиллерию крупного калибра, отправился под Ленинград, воевал на пятачке в районе Невской Дубровки. Мне под Волоколамск в мае месяце пришло от него письмо, в котором он писал, что они рвали блокаду, и прорвались. Потом он изъявил желание учиться на лейтенанта. Ему пошли на встречу! А уж в звании старшего лейтенанта он попал на Днепр и там погиб.
В поезде ехали занятно. На станциях люди торговали клюквой, табаком, салом. Смотришь – только поезд остановился, из вагонов «шустрики» выскакивают, и давай шарить по торгашам. Только дым столбом. Состав был забит уголовниками всех мастей.
Хочу добавить. Не смотря ни на что, люди нас встречали «жалеючи», понимая, куда мы едем и зачем. И накормят и молочка дадут. Во время марша на Кострому зашли мы в одну деревню в районе Гаврилов-Яма. Шли со мной двое: Шурка Курьков, он недавно умер, и Андрюха Емелин, который потом дезертировал. Нас там стали угощать: бабка дала топленого молока, положила картошки, а заправила ее старой сметаной. После этого кушанья я ночью просыпаюсь, потому что мне снизу «винтит», мочи нет. Обращаюсь к «курчонку»: «Саня, ты как вообще? Я запоносил с этой сметаны, мать ети…», — «Да я уж там всю поленницу обосрал. А на »шейник« не суйся, там уже Емеля все обделал».
Шура, конечно, был тот еще кадр. В вагоне едем, нам там кто-то дал по куску сахара. А жрать охота! Я думаю – этот сахар на хлеб разменяю, не буду его пока трогать. Положил в карман шинельки, прихватил в кулак, да и уснул. А кому нужен был этот кусок сахара, тот сторожил! Только я хватку ослабил, карман подрезали и сахар тю-тю. Такая обида меня взяла, хоть плач, пошел Шурке жаловаться – «Шурка, сахар-то у меня украли», — «Ворона ты! Клюв разинул… Эй, подожди-ка, пойду свой-то гляну». А его полосатый сидор открыто висел на гвозде. Разумеется, сахар тоже ущупали, да и вырвали вместе с куском ткани.
Стоит передо мной, глаза вылупил. Ха-ха, я ему вставил «обратного» — «Ну, что ворона?»
А в Гороховецких лагерях! Бог, ты мой! По приезду заняли чью-то чужую землянку. Они пришли с работы, стали нас с нар сгонять. А наш один, из Рыбинска, им говорит: «Не слезу, мне образование не позволяет». Шутил-шутил, под утро слезает с нар, а с его сидора все выпотрошили и в печке сожгли – «Ну как, браток, твое образование поживает?»
Таким вот образом мы акклиматизировались в Гороховецких лагерях…
Ударили морозы под тридцать. На станции Ильино стали грузиться в вагоны. А некоторых не обувка, а сплошное недоразумение. Пока плясали на посадке, многим прихватило ноги. Ночью кто-то на одной из станций раздобыл уголь и стал топить печку. Ой, как завыли в вагонах-то! Милый ты мой! Ноги-то оттаяли. В Москву приехали, санинструктора с ног сбились. А сколько народу, еще не повоевав, как следует, уже очутилось в госпитале.
С Рижского вокзала ехали всю ночь. Стали подъезжать, что за панорама! Сорванные телефонные провода, расщепленные столбы, в сожженной деревне стоят подбитые танки, а вдоль дороги лежит куча побитого народу, и исключительно нашего. Мертвые же фрицы кучами насеяны по деревням, а местные жители, хозяйствуя, чтоб добро не пропало, их уже разули и раздели. Поэтому они лежат в одних кальсонах.
В селе Спас подошли к церквушке. Та вся избита, да излуплена, крестов нет, окна выбиты. Ограда разбита взрывом чудовищной силы. У стены храма сложена поленница из дохлых фрицев. Несколько рядов могил – кое-кого успели захоронить! Да видать торопились, закопали неглубоко и не забрали личные вещи.
Нам дали приказ очистить территорию кладбища. Сначала перевозили мороженых, потом стали выкапывать тех, кому «повезло». Смотрю – ребята обшаривают трупы, ищут ценные вещи и часы. Вот так…
Много их было наколочено!
Под Волоколамском среди трупов периодически нам начали попадаться трупы в шапках с крабами и в черных бушлатах под обрывками маскхалатов – Тихоокеанская морская пехота! По торчавшим из снега скрюченным пальцам, мы находили оттаявшие воронки, в которых белели грязными бинтами группы прижавшихся друг к другу морпехов. Раненые боролись с морозом до конца, но всех потихоньку замело снегом, затем заморозило в их последнем объятии. Помощь к ним так и не пришла. Да и была ли она, эта помощь?

— А Вы в учебке были?

— Нет, мне сержантское звание присвоили по ходу службы. Я в феврале попал сразу в действующую армию. Это был 364-й отдельный пулеметно-артиллерийский батальон 155-го УРа. Перед нами у Ржева стояли две армии: 39-я и 41-я.

— Как служилось в Уре?

— Служба была изнурительная. Кормили по 2-му списку: если на фронте летом давали по 800 грамм хлеба, то нам давали по 600. Мы на фронт прибыли заморышами. Нас еще все спрашивали: «Из какой тюрьмы вас везут?»

— Куда Вы попали?

— Под Духовщину. Там еще такой большак Духовщина – Белый. Это был апрель 1943 года. Белый уже был взят, но стоял пустой. Мы «шарились» вокруг него по сожженным деревням в поисках горелой картошки.
Когда шли на Духовщину, то сначала остановились на несколько дней на станции Кресты, от железнодорожного вокзала которой осталась только одна кирпичная коробка, потом ютились в одном из оврагов, ожидая приказа к дальнейшему движению на передовую. Там был занятный момент первого ощущения опасности – того, что тебя может убить!
Подошел паровоз, тянувший за собой пару вагонов с боеприпасами и продовольствием. Тут же отцепился и отвалил назад. А немец не спит, мгновенно накрыл станцию артиллерийским огнем. Хм, забавно. Я тогда варил суп из ржаной болтушки и лебеды. Один котелок съел, стал второй варить, а он уже такой горький, что есть невозможно. Вот в то время, когда я варил второй, немец и накрыл станцию. Снаряды шли над моей «кухней» и рвались в ста метрах от меня. По-моему это были «сотки» (105-мм). Чего он [немец] там, на станции наделал, я не знаю, но мне было немного страшновато.
Пошли вперед на передовую. Идем. С нами идут другие войска. Много пехоты. Двигаются зенитные установки на гусеничном ходу. То солнце светит, то дождик льет. Дороги расползаются, все тонет в грязи, начинаются мучения. Нам объявляют привал, и народ удумал сочинять обед. Хотели сварить рисовые кубики, а вокруг все мокрое – не горит! Только вроде закипело, уже орут: «Подъем. Вперед!» Потом стали умнее, все стали съедать всухую: брикеты, кубики, концентраты. Оставался только чай. Не было смысла экономить, потому что сейчас ты еще жив, а через мгновение тебя уже нет.
Ползешь-ползешь, уже сил нет никаких, ничего не соображаешь. С плащ-палатки течет, да еще «козел» на горбу висит.
Упала ночь, откуда-то спереди долетает: «Привал». А где привал? Темнота такая, хоть глаз выколи! Не снимая миномета, я упал прямо на куст. Проснулся от того, что меня жрут рыжие муравьи…
Приближаемся к передовой, наблюдаем штаб стрелкового батальона, который мы должны сменить. «Видок» у них удручающий — место расположения штаба только что обрабатывали артиллерией. Дымятся свежие воронки, и от них несет таким специфичным кисло-горьким запахом тола. Тут уже у нас начинает меняться настроение, поскольку мы понимаем, что нас скоро ждет такая же участь.

Фото фронтовых друзей, 1943 год. Слева направо:
ком. отд. Егорычев, Гранин, Стенин И.В.
Внизу – Пахомов
Начали худо-бедно обустраиваться. Кого-то в окопы, кого-то в блиндажи, нас с дружком Ваней Стениным поставили охранять ротную землянку. Лежим себе…
Надо бы сразу в окоп, а мы с ним по глупости и неопытности оказались наверху. А ведь если ты в траншею попал, то ты там как дома. Мы же лежим наверху, да еще фриц всю ночь без конца ведет беспокоящий огонь. Пули над башкой – фьють, фьють. Вот тут нас страх за «гузярку» крепко прихватил.
Вдруг по траншее идет солдат, а Ваня ему – «Стой! Кто идет?», — и сразу – Бах!
Выстрелил в него с перепуга. А этот солдат, не замедляя шага, ему говорит: «А если убьешь? Балбес». Небольшой такой мужичок, коренастый, лет так может быть под 45. Я еще подумал: «О, дает! Так спокойно сказал. Видать пристрелянный уже, и не такой трус как мы».
(Стенин Иван Васильевич, 1923 – г.р., награжден Орденом Красной Звезды, медалью «За отвагу». В наградном листе фигурирует занятная формулировка: «Любитель-снайпер» Стенин уничтожил 5 гитлеровцев из снайперской винтовки«).
Очень я боялся попасть в боевое охранение. В разговорах бывалые солдаты нас пугали: »Эт-все ерунда. Вот если попадете в боевое охранение, то вас немцы ночью обязательно утащат«, — »Ой-ой, не попасть бы туда«. Ты подумай! Хвать, и попал вместе со своим »козлом« в боевое охранение!
Что я видел в боевом охранении? Перед нами стоял немецкий ДЗОТ! Ночью из него постоянно велся беспокоящий огонь по заранее пристрелянным в дневное время целям. Трещит всю ночь – тр-р-р, тр-р-р, тр-р-р, тр… У него скорострельность дикая, не то что у нашего »Максимки«. На »Максимке« я сам, помню, чечетку отбивал. Ребята давали мне пострелять – та, та́, тра-та-та́-та-та́-та-та-та́.
14 август 1943 года началось наступление. Здесь было интересно. Нас командование не тронуло, мы оставались на своих местах. А вот соседи справа пошли вперед. Появился непривычный грохочущий звук – соседей поддерживали танки.
Возле нашей позиции я обнаружил уютное местечко, где можно было смотреть на небо и бегущие по нему облака. Вдруг среди них появились »мессера«, которые стали утюжить танки соседей. Лежишь, смотришь – вот »мессер« разгоняется и запускает бомбу. От него отделяется такая черная сосулька, и создается отвратительное ощущение, что она попадет именно в тебя! Думаешь – »Сейчас херакнет прямо в твой окоп«.
Таким вот образом я потихоньку привыкал к фронту. Тогда я усвоил основную истину – »Если ты в траншее, ты дома!«
Нет, если конечно она [бомба] в окоп попадет, то уж попадет. А так все эти взрывы, к ним привыкаешь потихонечку. Частенько бывало и землей засыплет. Это – нормальное явление.

— Как немцы бросали бомбы? С пикирования или с горизонтального полета?

— Такое яркое воспоминание! Глаза закрываю и вижу эти »сосульки« бомб.
Он разгоняется, потом выравнивается, идет горизонтально и отцепляет бомбу. А вот подбил они танки или нет, я не знаю. Наверное, нет.
Они [танки] прошли лощинку, чуть-чуть вышли на бугорок, остановились и стали расстреливать траншеи и огневые точки немцев. В атаке участвовало три танка КВ с 76-мм орудиями. Я высунулся из окопа и увлеченно наблюдал за происходящим. Потом вдруг…
Из-за холма неуклюже выкатилась немецкая самоходка с длиннющим стволом и громадным пламегасителем на его конце. Поерзала немного, успокоилась, стволом водит…
Кто-то из наших ребят кричит: »Они что, слепые? Не видят нихера!« Та видать прицелилась, как даст – Хлоп! Смотрю – танкисты из КВ посыпались как ошпаренные, и по кустам. Самоходка сдала назад за бугор, потом выползает в другом месте. Опять двадцать пять! Спокойно прицелилась – выстрел! Следующий КВ вздрогнул, словно бы присел, поднялись клубы пыли. Затем взрыв! Вверх подлетает башня и крышка корпуса…

— Всех трех подбила?

— Мне показалось, что третий КВ отошел. Но могу и ошибаться.

— ДЗОТ вам сильно досаждал?

— Такое впечатление, что нет. Но с ним намаялись. Сначала выкатили против него английскую 85-мм пушку. Он дала по ДЗОТу беглым. Как они там уцелели, не знаю. Но в ответ, немцы как бешеные открыли огонь из минометов. Все как тараканы прочь от этой пушки…
У нас в боевом охранении одним прекрасным днем появилась артиллерийская разведка. А фрицы очень долго не уходили с того ДЗОТа, и обозначая свое присутствие, периодически из него постреливали. Уже их и с фланга зажали, а они продолжали упрямо держаться. Было решено попросить »Катюши«. Вот тут я видел, как она »играет«, и довольно близко. Она так »сыграла«, что живого места не осталось. Зелень может, какая и осталась, но в основном ямки и болото (?). Мне показалось, она тут »играла« довольно долго, раза-то три точно взвизгнула.
Даже илы над нами работали. Смелые конечно ребята, низко ходили. Назад еле идут, все битые, ощипанные. Глядишь – а крылья-то с дырками!
Потом и нам довелось поучаствовать в атаке. Ходили на штурм с винтовками. А винтовки были от 42-го года, производства ижевского завода. Если тяжелой пулей стрельнешь, то сразу заклинивает затвор. Даже каблуки его не брали. Так мы их об елки обколачивали. Вот же морока, бог ты мой. Легкой еще вроде ничего, а только забудешься, дашь тяжелой, и опять затвор заклинен. Вот такой был брак…
Тяжелой мы называли бронебойно-зажигательную пулю. Их различали по окраске. Жопки у них окрашивали в разные цвета.

— Были ли еще столкновения с немецкой разведкой?

— На тот опорный пункт, где мы хапнули их языка, немцы ходили трижды! В третий раз они все-таки его [языка] взяли! Может им повезло с тем, что происходила смена частей. Наши подразделения уже грузились и мы тоже должны были ехать в направлении местечка Городок.
А во второй раз получилось, мы пришли как бы в виде проверки, посмотреть, что они успели натворить. Их разведка опять ходила большой группой, и опять неудачно. И так же как тогда нас снова вызвали. Только в этот раз пока мы бежали по лесу к ОП, то попали под отсекающий артиллерийский огонь. Вот тут уже был крупный калибр — немцы явно кидались какими-то »чемоданами«. Пришлось залечь в воронку. В воронке, я тебе скажу, спокойно. Туда уже крупный калибр не попадет, потому как слишком мала вероятность. Одна проблема, еще не выветрился такой специфический, сладковато-горький дымок от взрыва…
Они повторно обошли этот островок с двух сторон, как-то просочились через наши ПОМЗы, попытались подорвать фугасы, но их ребята снова заметили, быстро сняли станковый пулемет с фронтальной позиции, выкатили его в тыл и прижали эту группу на дне лощины.
На этом небольшом островке, диаметром примерно метров в сто, дежурил пулеметный взвод под командованием лейтенант Плесовских. С пулеметом, кстати, была его идея. После ранения он попал к нам в разведку.
(Плесовских Федор Тимофеевич, — 1909 г.р., командир взвода нештатной разведгруппы 364 ОПАБ, 155 УР. Прим. – С.С.)
Когда на опорный пункт подошли, все уже было кончено. Мне запомнилось, как агонизировал полумертвый немец — он как-то странно вздрагивал. Чуть вперед продвинулись, там еще россыпью лежат…
Мы стали подводить итоги. К сожалению, приобрести немецкий автомат в тот раз не удалось. А вот винтовок валялось навалом. И еще лежали двухметровые трубки начиненные толовыми шашками. Честно говоря, тут у меня получилось кое-что прибрать. Гляжу – на руке у трупа часики с браслетом. Возиться некогда, так я руку просунул, оборвал браслет, да и в карман.
Было видно, что в лощине есть еще трупы, но дальше не пошли, потому как посыпались мины и по нам кто-то стал прицельно бить из винтовки.
А далее был забавный момент — я несу охапку карабинов, а впереди идет Плесовских. Он — роста небольшого, упитанный, задница у него как у бабы. Вдруг нарываемся на мину, и ему осколок проскакивает в этот замечательный, упитанный зад…
Однажды нам пришлось брать деревню Карасево в Белоруссии. Один наш пулеметный взвод, если помягче выразиться, сдрейфил. Надо было возвращать потерянный участок, и нас этим озадачили ночью.
И вроде бы мы шли цепью, темнота же такая, хоть глаз выколи, но каким-то путем вдруг ощущаю, что я иду один, а остальные отстали от меня метров на пятьдесят. Получается – ты пулю получи, а еще немножко подожду. Здравствуйте, пожалуйста!
Ладно, взяли это Карасево. Слава богу, немцы деревню не стали оборонять, только утащили пленных и брошенные пулеметы.
В этом Карасево под яблоней стояли чугуны со свеклой. Надумал я ребят покормить, пополз туда. Хм, а фриц не оценил и стал бить по мне из крупнокалиберного пулемета.
Короче говоря, в деревне мы продержались сутки. Потом нас сменил тот самый взвод »беглецов« лейтенанта Беседина. Когда назад вернулись, увидели то, чем нас собирались поддержать во время ночной атаки на деревню. На позиции стояли два миномета, а на бруствере лежало всего шесть мин. Вот такая скромная поддержка была!
Только на плащ-палатке разложили хлеб-сало, делим — »Это кому? Это кому?« Но покушать не получилось. Со второй роты пришел сигнал – »Фрицы!«
До второй роты через лес напрямую было около двух километров. В общем, опять побежали »не жрамши«! Жрали уже, когда немцев приколотили.
Когда мы подоспели, штурм был в полном разгаре. Фрицы создали довольно напряженную обстановку. Они просочились вдоль лесного озера, сгруппировались, а затем закидали позиции 2-й роты ручными гранатами, где тут же возникла некоторая неразбериха.
Нас хоть и 20 человек подошло, но и фрицы – ребята непростые. А орать, на горло-то – мы специалисты. Когда орёшь, то страх куда-то девается.
Дальше какой-то сумбур: вокруг крики, ругань, хлопки ручных гранат, стрельба-стрельба. И я помню, как немец безостановочно лупит из ручного пулемета…
Наделал бы он дел, но спасибо одному младшему лейтенанту — он бросил гранату и подшиб пулемет. Пулеметчику живот осколком распороло, он начал орать: »Руссия-Австрия, карашо. Рус, рус, не стреляй. Ни видер криг! Руссия-Австрия…« Два часа он еще пожил, кое-какие сведения успел наговорить.
Как пулемет уделали, мы сразу попёрли – немцы в драп! Отходить они стали по левой стороне озера. Надо ж было так случиться, там шел командир 3-й роты со своим связистом и ординарцем. И что ты думаешь? Фрицы, отступая, хапнули связиста! Ординарец шел с ручным пулеметом, хотел их вместе с этим олухом положить, начал по ним стрелять, но они оказались шустрее. Связист был Боря Чечелев из-под Переславля.
Четыре немца сгоряча бросились вплавь. А озеро-то неглубокое! Мы же идиоты, вместо того, чтобы спокойно взять их, озверели…
В озеро полетели ручные гранаты, кто-то от пояса дал до железки с немецкого »ручника« – вода вскипела.
Зря мы, конечно, их расстреляли!
Когда потом трупы из воды доставали, так я уж подхарчился: взял две банки шпрот и буханку »долгоиграющего« хлеба. Она хоть и намокла, но мы ее съели с удовольствием. Спасибо тому фрицу. Еще взял кое-чего несъедобного: ложку и раскладной нож. У кого обувь похуже, те стали с трупов снимать ботинки. Ха-ха, помню, Коля »Москвич« сидит на коряге и любуется на только что одетые желтые ботинки – »О, впервые на арене цирка…«
Из последнего разговора с нашим австрийским другом выяснилось следующее. К нам приходила группа в составе 24 человек. В лесу царила полная неразбериха: одна трескотня, радист — мы потом подобрали их рацию — был убит сразу, командир немцев дал ракету с просьбой о помощи, но она застряла в елках и ее никто не увидел.
Вот в таких условиях, несколько спонтанно, организовывался наш разведывательный взвод. Все складывалось как-то стихийно. И это конечно несерьезно. То ли дело были настоящие разведроты. Их даже обучали езде на мотоциклах, на лошадях. Все у них организовывалось, как следует – они могли и в тылу поработать, и на передовой. И мужики там были не в пример мне, настоящие »дядьки́«. В наш взвод таких бы набрать. Ну какой я разведчик? Заморыш!
Хм, а если подумать, кто же из нас был подходящим для разведки? Пожалуй, что Юра »Рыбинский«. Да вот Коля »Якут«. Ох, Коля такой был артист. У него и жена стреляла не хуже…
Помню, под Костромой в городишке Буй нас выстроили и выбирали парней для лыжной команды. Покупатель отбирал более-менее нормальных »дядьков«. Я, конечно же, не подошел. Их всех бросили в снега под Москвой, там они и остались. Вот Емелин Андрей сначала попал туда, а потом сбежал от них — дезертировал.

Когда мы однажды из траншеи тащили фрица, выяснилось, что я еще и слаб в поджилках, а он »пердила« был здоровый. Ребята его подбили и орут: »Тарас, тащите!« А у меня напарник, мягко выразиться, собздел…
Я кричу: »Мишка, я гранату бросаю. Не могу больше скобу держать!« Чеку-то из лимонки вытащил, и держал в кулаке зажатую.
Фрица надо тащить, Мишки нет. А он здоровый медведь. Бросил ее [гранату] нахер…
Вот так в бою бывает! Куда он делся? Вокруг темнота. Я фрица за грудки — а руки окоченели — у него какая-то еще рубашка вязаная, он весь в соплях, в блевотине, кровища булькает. Не могу я его взять, он выскальзывает. А им [группе захвата] надо уходить из траншеи. Бросить пришлось. Вот будь нас двое, уперли бы его. Может и поднаградили бы дома. И получается, мы хвалимся, что немца подстрелили, а на руках ничего нет! Дело начинает дурно пахнуть.
Вдруг из 3-й роты – звонок…
К ним на рассвете фриц пришел!....
Продолжение следует...
#рассказыовойне
Тарасов Иван Алексеевич- разведчик.