— То есть суть вашей идеи в том, чтобы успеть записать тех, кто еще пока жив и пока им есть о чем поговорить? Ну что ж…

Сейчас действительно стало побольше возможности для открытого разговора. У нас теперь вроде бы демократия. А как мне оценить эту нашу демократию с позиций моего возраста? С чем ее едят? Когда мы слышим это слово, то придаем ему значение свободы мышления и вседозволенности деяния, но, как мне кажется, все-таки до конца не понимаем и не представляем окончательного смысла этого слова. Есть некоторые допуски свободы, которых мы — может быть сознательно или нет — недопонимаем и не доводим их до того самого светлого и лучшего, о чем эта самая демократия декларирует. Вообще это дело серьезное, и народ должен быть к этому готов. Мы иной раз хотим много, а жертвовать хотим малым. Да и мне кажется, что наша нация кое в чем еще не созрела. Люди в калачный ряд хотят, а кое-чем, грубо сказать – рылом, не готовы…
Постоянно мы хотим почерпнуть что-нибудь полезное с запада. Там конечно есть кое-чего. Есть, и не мало! Но подчас оно нам как-то не прививается, а бывает и вредит. Может быть за счет того, что мы русские – простаки, и вроде не такие ужимистые, как немцы или другие народы, которые на своем примере показывают, как надо правильно жить. А мы все равно «не плетемся за лаптем», если можно так выразиться. И не только сегодня, так из древности идет.
Сейчас вам открываются большие возможности поглядеть как, кто и где живет. Надо теперь действовать и работать всем вместе. И каждый гражданин должен для себя решить, а что я должен сделать не только для себя, но и для других, и самое главное для Родины!

— Хотелось бы плавно подойти к задуманной теме нашего разговора. Как Вы считаете, был у нас другой ПУТЬ после войны. Могло ли правительство «ослабить гайки», или бы все сразу посыпалось как в 90-х?

— Вы, знаете что… Я понимаю и Сталина, и Ленина, которые работали в жесткой обстановке постоянного стресса. Возьмем, к примеру, Ленина. Красный террор, разделенная на два враждебных друг другу лагеря страна и прочее. Это что было, случайно? Получается, если ты его [врага] не убьешь, то он тебя убьет! Как на фронте, тоже самое — жесткая борьба.
И потом, через двадцать лет, когда началась война, многие несогласные и обиженные на власть люди подняли голову. Следовательно, та политика, которая навязывалась народу, кое в чем была не совсем уж такой неверной…
Навязывать свою волю народу силовыми приемами — это была любимая метода Сталина. С другой стороны, а как заставить по-другому? Я не знаю. Опять же, а кто его окружал? Это было время серьезных, жестких, бескомпромиссных людей, и таких же решений, ими принимаемых.
Если сказать, правильно ли там, в правительстве все делалось, то мне кажется, что был нарушен некий контроль по части чиновников. Порой они перегибали шибко – обижали народ. Хотя и сами законы создавались жесткими, я бы даже сказал — драконовскими.

— Коснулись ли репрессии непосредственно Вас?

— Нам тогда постоянно преподносили врагов народа. Помнится, кода я жил в Балакирево, забрили кучу народу из земельного отдела. Все вдруг оказались врагами народа. Может на пустом месте это и не случилось бы, тут трудно сказать. Тогда ведь до сумы и тюрьмы каждому было недалеко. Сидишь за столом с приятелем, выпиваешь. Вдруг расслабился. Так? На откровенности тебя потянуло, и готово. Да и разговор-то может невредный был, а все коротко – раз, и в конверт!
Разные тогда были люди и были они различными: по убеждениям, по характерам. Нельзя забывать, что страна была многонациональна.

— Сейчас в моде национальное самосознание. Кто-то заявляет, что та война была для них чуждой, кто-то заявляет о своих обидах. И сами ветераны высказываются довольно неоднозначно…


— Если честно, мне не очень нравится копаться с национальными вопросами в любом виде — от этого отдает какой-то гнильцой. Но раз уж мы затронули эту тему...
— Как воевали рядом с Вами солдаты из братских республик?

— Так были проблемы, были. Кому-то казалось, что врага надо убивать, а кому-то это было до лампочки. Например, давай рассмотрим ситуацию с ребятами из Средней Азии. Вот есть русский командир. Он очень жесткий, постоянно бросает красную ракету и гонит вперед в атаку. Здесь русский – инициатор. Получается, он должен собственным примером... Если не встанет командир роты, то не встанут остальные.
Прибудут с пополнением оттуда тридцатилетние мужики, обрастут бородой, не умываются, да еще питание скудное. Вот они так и кантуются. Через месяц смотришь – на ответственных участках их уже не ставят. И что получается? Ты должен рисковать вместо него! Допустим, немецкая разведка хапнула языка. А этот товарищ из Средней Азии! Он и нам не воин, и для них не язык. Толку от него никакого: путного им он ничего не скажет, одна бестолковая возня, да корми его еще. Бывало, что отсылали назад.

— Так уж и назад? Вы помните подобный случай?

— На моем участке нет, но по окопам гулял такой анекдот. А ведь любой анекдот рядом с правдой ходит.
Мне приходилось пару раз сопровождать одного «бабая», который носил термоса с пищей. У нас перед носом очередью прошло несколько пуль. Когда пули летят мимо, то они не визжат, а глухо щелкают. Смотрю – мой узбек присел, ноги свернул калачиком и причитает: «Вай, вай-вай, вай». Он молится, а меня глупого на ха-ха пробило, японский городовой…
О, еще была умора. В одном пулеметном взводе командовал москвич Демкин, а вторым номером у него был такой же «бабай». Так как вина «бабаю» не полагалось, Демкин употреблял двойную порцию и пел следующую песню:
— Бабай копай, Бабай стреляй, а Демкин водка выпивай…

— Хорошо. А как насчет обратной стороны медали? Были и среди них мужественные люди?

— Да. Верю, что были! Но Средняя Азия-то не очень показывала результаты. Вот казахи уже ребята посерьезнее. А что касается туркменов, узбеков, таджиков – тут что-то не то… Кавказцы неплохие ребята. Хохлы воевали, как следует, даже еще и понапористей, чем русские.

— А вот извечный еврейский вопрос?

— Эта нация заслуживает особого внимания за их стремление быть лучшими, в том числе и в поиске «теплых» мест. Но в окопах быть лучшим очень сложно. Сегодня ты есть, а завтра тебя уже нет. И тут нужна определенная грамотность, чтобы русский, или может быть кто-то другой, не замечал бы твои хитрости. А если ты хитришь, начинаешь увиливать, где это не положено, то тебя сразу начнут выводить на чистую воду.
У евреев, впрочем, как и у кавказцев, есть такая особенность – поддерживать друг друга. У нас же этого не наблюдается. Они знают эту нашу слабину, и как мне кажется, неплохо ее реализуют. И этому нам русским надо у них учиться.
Мы ценим евреев за то, что они зачастую становятся прекрасными врачами, научными работниками, музыкантами. Они так же неплохие управленцы и организаторы. Еще всем надо помнить, кто сделал революцию, и сколько кого было в ЦК в ее первые годы!
Был у нас такой Добкин. Он себе еще имя сменил на передовой, поэтому я его и запомнил. К этому моменту можно отнестись с пониманием, так как немец их преследовал очень жестко. Все время он тёрся при политруке, который был схожей с ним национальности. Какая у него [Добкина] была типичная слабость? Он шибко выпячивал себя и затискивал остальных. И еще был один момент – нас всех [не евреев] он держал на дистанции, вроде как недостойных. Но напрямую эти вещи им никогда не высказывались. Он, так же как и я, сначала был в минометчиках, а впоследствии погиб в пулеметном расчете. В целом надо признать, что он внушал доверие к себе. Понимаешь, на передке сильно не похитришь. Там всё видно, там все равны.
(Добкин Моисей Борисович, — 1913 г.р., командир отделения 82-мм миномета 364 ОПАБ, 155 УР. Награжден медалью «За боевые Заслуги». Примечательна выдержка из наградного листа: «Участник Польской компании, участник войны против белофиннов. Ранен 29.09.1941 под г. Ровно. Дисциплинированный, активный общественник. За время оборудования оборонительного рубежа систематически выполняет норму от 200 до 300%. В силу усиленной работы на рубеже получил упадок сил, пробыл в санчасти несколько дней, несмотря на освобождение и мое запрещение самовольно выходил на работу для обеспечения выполнения задания взводом. На работе отдавал все свои силы». Прим. – С.С.)
Но тогда я не обращал внимания, кто какой национальности. Это сейчас уже, задним умом, вспоминаю, что с пополнением приходили молодые ребята-евреи. Приходили и куда-то пропадали. Куда они девались, трудно сказать. В пехоте, знаешь ли, пополнение иногда очень быстро исчезает. Две-три атаки и нет его, этого пополнения!

— Про командование скажите пару слов.

— Там были всякие. Вообще это дело волевое. Вот тебе мое личное наблюдение. Когда мы стояли во втором эшелоне в сорока километрах от Погорелова Городища, у нас, как водится, был командир роты. И в тылах он к нам относился как-то мягче. Ты понимаешь, не было такой строгости в нем. Но как только попали на передовую – изменился! Стал волевым, жестким, настойчивым. А политрук наоборот. В тылах был к нам суров, на фронте же смягчился.

— Политруки воевали рядом с вами?

— Хм. Чтоб он шел рядом с нами в атаку, мне что-то не запомнилось. В основном это были строевые командиры.
Поначалу я воевал в расчетах 50-мм минометов. Потом их сняли с вооружения, поскольку они себя не оправдали. Были у этих «пукалок» конечно и положительные качества, к примеру, такие как высокий темп стрельбы и легкий вес. Но неприятных моментов в их эксплуатации оказалось намного больше. Мы этот миномет звали «козлом» за его неприятную особенность подпрыгивать во время стрельбы. Особенно буйно он начинал скакать на мороженой земле. О каком прицеливании можно говорить, если вот-вот себя захерачишь. Бывало, стреляли на 70 метров. А ведь это рядом…
По поводу взводных командиров. Когда наши минометы упразднили и мы стали свободны, я попал в разведку. Кроме разных вылазок, дозоров, наблюдений приходилось ходить за языком. Случалось приводили, а случалось так, что и нет. Хвалиться, если ты не притащил пленного, получается нечем. А то, как мы там «чудили» у них в траншеях, чтобы добыть этого самого языка, нам в зачет не шло. С нас спрашивали строго.
Как-то раз мы захватили немца – были в засаде и попутали их разведку. Если хочешь, я могу тебе немножко рассказать, как это получилось.

— Так я же к Вам за этим пришел…

— Мы, помнится, отдыхали в землянке, которая находилась в глубине позиций батальона. К нам влетел запыхавшийся вестовой…
На передовой за действиями противника наблюдают очень строго. Один из наших наблюдателей обратил внимание на необычное поведение немецкого пулеметчика. Тот периодически постреливал трассирующими в нашу сторону. Вроде бы, что тут необычного? Ну стреляет немец, так и пусть себе стреляет. Однако наблюдателю показались странными темп стрельбы и ее направление. И правильно ему показалось.
В тех местах рельеф специфический: между траншеями пролегал овраг, шириной, наверное, километра с полтора. А посередине еще вперемешку стояли их, и наши — опорные пункты. Немцы пустили по этому овражку разведку. Дело было в пасхальную ночь 28-го апреля 1944 года. Темнотища… Они аккуратно обтекли с двух сторон наш опорный пункт, и пулеметчик стал их выводить трассерами в нужном направлении. Наши отнеслись к этому с пониманием, дали им втянуться поглубже…
Нас ознакомили с обстановкой, и быстренько выдернули вперед. Мы туда полетели, по проходу проскочили через поле с ПОМЗами, расселись на позициях 2-й роты, немного еще подождали, в картишки перекинулись… (ПОМЗ — Противопехотная Осколочная Мина Заграждения — советская противопехотная осколочная мина натяжного действия).
Что так смотришь? Бывало и такое. На деньги, конечно же, не играли, но публика там собиралась интересная. В эти подразделения народ подбирался шустрый. К примеру, у нас был якут Коля. Такой устойчивый, что будь здоров. И ростом вроде с меня, однако же, мне до его ухваток… Охотник, одним словом!
У нас были сплетены небольшие маты из прутьев. Сейчас бы сказали – одноразовые! К поясу их прицепишь, а если что бросил и не жалко. Мы их расстелили, сидим, ждем.
Вдруг на соседнем опорном пункте фыркнуло очередью! И сразу же все затрещало, застучало, забу́хало. Ребята фрица ощутили и начали с ним перестрелку. Немцы по бокам стали бросать мины. Работают грамотно — обеспечивают своей разведке фланги! Наши минометы с артиллерией подключились, накидывают в нейтральную зону и по их переднему краю.

Неожиданно из кустов вылетают фрицы! Их с опорного пункта выдавили, и они на нас прут. Тут все как-то быстро закрутилось. Мы немножко дали огня, они навскидку ответили по нам. Кого-то мы положили, остальные метнулись в сторону. Стрельба стихла, возникла небольшая заминка…
Смотрим — еще один фриц чешет. Ему – «хэндэ хох», — орут, а он руки не желает поднимать. Прикладом в рыло! У него может, и руки-то не поднимаются, он подраненный, а ему в рыло. А автоматом его ударил, по-моему, Юра Пишняков, бывший учитель с Рыбинска. Когда немец из кустов появился, Юрка вперед побежал, а я за ним. Фрица сразу «шмонать», глядь – кинжал висит! Автомата уже не было, видимо он его где-то потерял.
Оприходовали, да и повели. В такие моменты быстро надо шевелиться.
Тут наша артиллерия стала переносить огонь. Волна разрывов пошла к нам. Что интересно, только немцу скомандовали — «Шнель!», — он начал чудить. Шел-шел, вдруг упал и кричит: «Ихь бин капут. Криг капут». Нам еще 300 метров надо пройти, и попасть к проходу через ПОМЗы, а этот черт, понимаешь ли, дурит. Лежит, «измоляется», изображает умершего. Как с этой дуростью решили? Взяли его за ноги и поволокли! А «пердила» был под сто с лишним килограмм.
Еле дыша, приволокли его к ПОМЗам. В том месте, помнится, еще ольшаник был порубленный. Из земли, сантиметров на пятнадцать, торчат срезанные стволы ольхи и березы, а между ними в траве протянуты растяжки от мин. Когда фрица по гладкому месту волокли, он вроде как бы помирал. А как по пенькам-кореньям пошло дело, смотрю – голову-то поднял. За одежду цепляет, по спине колышками, да пеньками бьет. Неприятно и болезненно, понимаешь ли!
Притащили мы его, в окоп сбросили: кто-то перевязывает, кто-то пинает. Рождается этакое веселье — раз ты враг, то получай! Ведь так и убить не долго. А толку от этого?
Тут еще и евреи явились, загуторили с ним по-немецки. Спрашивают: «Как зовут-то тебя, болезный?», — «Фриц», — «То, что ты фриц – это понятно. А как тебя зовут?», — «Франк Фриц», — «Так Франк или Фриц?»
С этого опорного пункта его вели до штаба батальона. Там уже стоял мотоцикл. Франца-фрица в люльку погрузили и привет.

— Как был одет немец?

— Без головного убора. Это мне точно запомнилось. Еще на нем был такой костюм с пятнами, как сейчас ходят ряженые, такой же раскрашенный, как плащ-палатка. У нас таких костюмов не было. Про сапоги не помню. У них обувь, кстати, была неплохая, водонепроницаемая. Но мне не нравилась в ней одна вещь – очень жесткая, непластичная подошва. От этого очень быстро уставали ноги. А то они еще гвоздей набьют, и ходят подкованные!
Еще один момент. Немцы не наматывали портянки, им выдавали шерстяные и фетровые носки. Поэтому нога в сапоге сидела очень плотно. У нас же из-за портянок нога в сапоге гуляла, и мы набивали себе мозоли.

— Какие трофеи успели снять с немца?

— Наше дело – проверить его на часики! Он, разумеется — «Никс», — а сам держит серебряные часы в нагрудном кармашке. Но тут же как? Если не проверишь, то не получишь! Обшарили, конечно, но часы прозевали. Потом штабные хвастались, что нашли. Мы у него взяли картишки, сигареты. Еще запомнился интересный портсигар. В него кладешь тонкую, рисовую бумажку, сыплешь табачку, закрываешь портсигар, потом открываешь и тебе на выход готова сигаретка. Фриц был «придумчивый» на такие дела....
Продолжение следует...
#рассказыовойне
Тарасов Иван Алексеевич- разведчик.