ПИЛИГРИМЫ

Мы гости здесь, Мы странники планет.
Зимовьё, ещё новое, светящееся на солнце ошкурёнными ело¬выми брёвнами, будто улыбающееся, радовало охотников, прини¬мало их в свои объятья, обволакивало затхлостью застоявшегося за лето воздуха. Зимовьё стояло на высоком берегу озера, горного озера. Место было действительно красивое, но чуть урёмистое, темноватое.
Когда два года назад завалилась старая зимовейка, строиться решили здесь, отступив от центральной тропы около километра. Ещё тогда Серёга заартачился:
- Тёмное место, будем как в болоте жить.
Но Витек настоял на своём, убедил напарника, что при стро-ительстве выпилят самые здоровые ели, и поляна осветлится. Так оно и вышло, впустили солнышко в глушь лесную, но пеньки, тор¬чащие кругом, несколько удручали. Парни, хоть и не говорили на эту тему, но оба не любили поляну, что образовалась после строй¬ки, а пеньки Витёк закидал еловыми ветками. Теперь эти кучи ста¬ли рыжими, и даже красными.
Однако в сторону озера пейзаж был прекрасный. Разбегались по сторонам молодые ёлки, смущённо прятали в высокой траве свои коленки берёзки-подростки, а по самому берегу толпой ку-да-то торопились голенастые осины. Солнышко основную часть дня светило с этой стороны, наполняя зимовьё радостными зайчи¬ками, толпой врывающимися через широкое, двойное стекло.
Старое зимовьё стояло на тропе, место там более удобное, но жильё сгнило, и провалился потолок. А строить там же другое не из чего, кругом одни берёзы да осины. Все хвойные в своё время были использованы, да и за долгие годы на дрова повалено много доброго леса.
Новое зимовьё радовало охотников, всегда манило к себе, со¬гревало долгими зимними ночами.
Правда, была одна причина, по которой парни всегда огорча-лись, если вспоминали, а вспоминать уже две осени подряд прихо¬дилось почти каждодневно.
Дело в том, что, уже заканчивая строить зимовьё, обнаружили они почти рядом добротную медвежью берлогу. Видно было, что зимовал здесь зверь не один год. Берлога располагалась под старой дуплистой елью с обломанной верхушкой. Сам вход маскировал¬ся в растопыренных корнях, от времени повылазивших из земли и узловато скрючившихся под низкими ветвями. И он не был уж слишком широким, зато сама берлога имела приличную площадь, как хорошая комната на две кровати.
Тот приступок, что был дальше от входа, занимал основную часть площади и застилался толстым слоем мха. Здесь, ближе, тоже было место для отдыха, но оно значительно уступало пер-вому в размерах и застелено лишь жиденьким слоем сопревшей травы.
Охотники пришли к выводу, что здесь зимовала мамка с песту¬ном. Так оно потом и оказалось. Когда осенью медведи пришли к своему месту, чтобы подготовиться к предстоящей зиме, обнару¬жили рядом красивое, но чужое зимовьё.
С первого раза безобразничать они не стали. Возмущены, ко-нечно, были, но оставалась надежда, что люди уберут всё это ещё до наступления холодов, и тогда всё будет по-прежнему, всё ула¬дится.
Но людям было не до того, не собирались они куда-то перено¬сить то, что настроили тут, не собирались и сами уходить. Они, как шальные, носились целыми днями за своими собаками по окрест¬ным сопкам, а когда те начинали истерично лаять и орать на захва¬ченную врасплох белку, люди впопыхах палили из ружей. Грохот ружейных выстрелов упруго перекатывался по сопкам, тревожил тамошних обитателей. По широкой спине мамки-медведицы про¬бегал холодок, и в горле невольно рождался лёгкий рокот.
Охотники видели следы медведицы и её подросшего медве-жонка, да и собаки загривки топорщили, но особых каких-то мер не принимали. Витек, правда, распорядился:
- Подвернётся ловко - бей, у неё желчь должна быть здоровен¬ная - старуха уже. Да и того прибрать надо, нечего слоняться по тайге без матери.
- Подвернётся, - буркнул Серёга, - с нашими собаками самим бы не подвернуться. Поди, не простит что жилуху у них разграби¬ли.
- Мало ли места в тайге, выкопают себе новую, у них время есть, не на работу, - лениво подытожил напарник.
Разговоры о медведях всплывали время от времени, но тема была неактуальна, ведь основное, за что терпели все лишения охотники, - это соболь, вот о нём и говорили.
Говорили в основном тягучими вечерами, сумерничая возле раскалённой, захлёбывающейся своим пламенем печки. Витёк пу¬скал густые клубы табачного дыма и рассказывал, где и сколько он насторожил капканчиков. Капканами занимался исключительно он. Серёга же, как более шустрый на ногу, промышлял с собаками.
В начале сезона, по первым снегам, собачья охота всегда была результативней. Витёк всё капканы таскает на путики, приман¬кой вонючей весь пропитался, а результата не видать, мрачнеет. У Серёги зато рожа аж трескается от улыбки. Да и как сдержать радость, если каждый день по два, а то и по три соболька прита¬скивает - душа поёт.
Но постепенно картина меняется. Снег со временем накапли-вается, собаки начинают бродить, а не бегать, потом и вовсе пла-вать. Соболёк уже не так легко может поймать полёвку, а значит, более охотно лезет за приманкой.
И вот уже Витёк, улыбаясь, возвращается под вечер в зимовьё, деловито выкладывает добычу на нары. Серёга же, напротив, по- смурнел, молча пихнул пару окровавленных белок между промо¬роженными соболями и сел курить к печке. А от спины клубами пар поднимается, - хоть выжимай рубаху, да и куртка-то насквозь.
В такие вечера почти не вспоминали медведей, а если и всплы¬вал вдруг разговор, так лишь пара слов.
- Где-то наша старуха зимует.
- Опять весной притащится, порядки свои наводить.
- Надо было по осени выделить пару дней, походить по сле-дам, может, и добыли бы.
- По осени каждый день дорог, на баловство времени не оста¬ётся.
- Времени не остаётся, а что пакостить старуха стала с каж-дым годом всё больше, это нормально? Вон новую канистру про¬кусила - керосин вылила, стёкла побила.
- Керосин она не вылила, она его выпила. Они так от глистов лечатся.
- Я что, керосин-то на своём горбу тащил, чтобы её от гли-стов лечить? На следующую осень точно следить пойду, а может, за лето и собакой доброй разживёмся.
* * *
Собакой доброй, чтоб медведя работала, Серёга за лето так и не разжился, своих-то едва уберёг. Молодой кобелёк, на которо¬го хозяин возлагал большие надежды, вдруг зачумился, распустил слюни и сопли, жрать совсем отказался. Серёга его сам уколами пичкал, выхаживал, отдельную вольеру для него соорудил. А тут и сучка чего-то захирела, зачахла. Всё лето как тень была, думал, сдохнет, нет, выкарабкалась. Но вот будут ли работать так же, как в прошлые годы - это вопрос. Молодой, кажется, после чумки слы¬шать плохо стал.
. Заехали на участок в этом году почти без приключений. Вы¬пили, конечно, перед отплытием, как положено, отвальную. Тем более что мужики провожали, но всё было прилично, всё в нор¬ме.
По Киренге как по маслу катились. А что не катиться вниз-то, да и вода хорошая была, ни одного переката не заметили. На устье Кутимы надо было ночевать, - нет, потащились до базы, - это пара перекатов. Вот тут и помучились малость.
Собак выкинули, - по берегу причапают. Сами бродом, а лод¬ка, один чёрт, к камням прилипает своим дюралевым брюхом, - чу¬ток перегрузили, или лишка выпили, или просто припозднились, темнеть стало, не видно струйку. Витёк запсиховал, задёргался че¬го-то. Потом зацепился за камень и вытянулся во весь рост, - вы¬мок как курица, в сапоги набрал.
Пришлось всё-таки ночевать на берегу, только настроение было испорчено, да Витёк мокрый.
Ничего себе Витёк, ему уж полтинник летом брякнул, а он всё Витёк. Впрочем, он и не собирался взрослеть. Ему нравилось те¬перешнее состояние души и тела, нравилось жить именно такой жизнью, нравилась свобода, которую давала ему профессия.
Будучи штатным охотником, Витек круглый год болтался по лесам, горам, рекам. Он получал от этого удовольствие, а тут ещё и деньги платили то за пушнину, то за рыбу, то за травки лекарствен¬ные, ягоды, грибы, орехи. Да о такой жизни только мечтать можно.
Правда, из-за этого же не получилось с семьёй. Вернее сказать, семья-то получилась, даже дочурку родить смогли, а любились как, - до безумия, до изнеможения, до боли. Но вышла неприят¬ность. Хоть и против воли, а приходилось разлучаться, и не на один день. А дело же молодое.
Он и сам понимал, что винить жену не имеет права, виноватил только себя, но простить, когда застал их с ветеринаром в душной, тесной летней ночи, - простить не смог.
С тех пор ни собак, ни какую-то другую скотинку Витёк не дер¬жит - измены опасается. А дочка с женой живут у бабки, женщины старой, совсем развалившейся, но приветливой. При любой случай¬ной встрече она обязательно скажет, притянув его к себе за рукав:
- Помру скоро, Витенька, пропадут девки-то, пропадут.
У него и самого душа прочь просилась, когда девок своих ви¬дел, - деревня же, поневоле столкнешься, но не пересиливал себя, не мог. А когда Вальша - любовь его первая и единственная, а те¬перь жена законная, в ногах валялась, умоляя хоть не её, хоть дочь, дитё невинное, простить, приголубить - уходил в запой.
Ещё тогда, в далёкой, худощавой юности, Витёк, признаваясь в любви соседской девчонке-хохотушке, так и сказал:
- Захворал я тобой, Вальша, крепко захворал, спасай.
С тех пор и болеет, не любит, а именно болеет. А как пожени¬лись, вообще тронулся, мороки случались с мужиком - бредил мо¬лодой женой. Да и какой молодой-то, уже шесть лет прожили, а он всё в горячке, потом девчонка родилась, только потом успокаивать¬ся начал, - рожу отъедать. До такой степени избился, до того она с него соки повытянула, что глядеть было страшно - кожа да кости.
С мужиками как-то под берег сели - накоротке выпить, он аж давится, - торопится. Те его:
- Ты чего, Витёк, куда торопишься-то, поговори хоть.
А он отвернулся, слезы в глазах блестят.
- Да что с тобой? Что случилось то, может помочь?
Витёк пересилил себя, рожу в улыбке растянул:
- Чем же вы мне поможете, мужики, я просто по жене скучаю, с утра не видел.
Переглянулись кореша, кто-то у виска пальцем покрутил, кто- то просто головой покачал, матюгнулись:
- Пропал парень.
Зато сама Валентина расцвела - смотреть боязно: головку при¬подняла, плечики развернула, улыбка с припухлых губ не сходит, по деревне плывёт важная, как сторублёвка, и счастливая, будто стахановка. После родов чуть тронулась телом вширь - растоп¬талась, но это лишь красило, придавало какую-то важную, обяза¬тельную бабью изюминку. Сочная была бабёнка, словно берёза по весне - чуть надломи, и брызнет.
Бабы подшучивали:
- Это что же ты, Валька, творишь со своим мужиком, совсем заездила, у него уж штаны-то только на «ём» и держатся. Не кор¬мишь ты его совсем, что ли.
- Некогда нам на еду время тратить, мы разных там Джульетт
не читали, мы свою любовь изобретаем, оттого и похудели чуток.
- Ну-ну, не перестарайся, а то потом хватишься, а он и засох, стручок-то.
- Не боитесь, бабоньки, на мой век хватит.
В те годы затащить Витька в тайгу или на речку было трудно - только по приказу. И уж если работа заканчивалась, то никто не мог уговорить его подождать до утра, хоть ночь-полночь - домой, и никаких разговоров. Это и сгубило.
Первые петухи заголосили, когда он прибежал с пристани, за¬пыхался, трясётся весь. Будто год не виделись, а всего-то две неде¬ли рыбачили на озере.
Как увидел их, сам безголосым кочетом завыл, рот разевает, а воздух ухватить не может. Поплыла стена вместе с тем сараем проклятым, качнулись блёклые звездочки, и остановилось время, стыдливо одёргивая подол.
- Эх, время, времечко. Не поворотишь тебя, не поправишь. Не проживёшь этот отрезочек пути по-другому, а только так, как слу¬чилось, только так.
Долго потом Витёк в больнице койку продавливал, и в область отправляли, говорили, будто сердце надорвал. Может, и правда, сердце больное было, а не любовь вовсе. Посудачили по этому по¬воду бабоньки возле магазина, всласть наговорились.
. Время лечит, и мужик поправился, на работу вышел, жить, правда, стал один, совсем один.
По всем этим причинам Витек домой никогда не торопился - не ждал его никто, сидел в своих тайгах до последнего срока. Вы¬езжал всегда неохотно, с нервами.
. Раненько утром махнули по полкружке водки, зажевали, чем пришлось, и за шесты. Собаки сунулись было к лодке, но сразу по¬няли, что там их не ждут, выбрались обратно на берег, высоко под¬нимая лапы, и шустро замелькали в береговых кустах, навстречу те¬чению. Однако на каждой отмели они вновь заходили в воду и зорко всматривались в машущих шестами людей на середине реки.
Миновав базу, мужики завели мотор и малым ходом стали под-рабатывать против упругих, пенистых струй. Река здесь подобра¬лась, сдвинула берега поближе, тем самым образовав глубину на основном русле.
Серёга уверенно правил мотором, а Витёк, сидя на носу лодки, помогал правильно выбирать дорогу, указывая шестом, где глубже.
Не прошло и часа, как на правом берегу показалось зимовьё. Причалили. Это было их зимовьё, самое нижнее, или самое даль¬нее, если считать от центра участка. Выгрузили вещи, приготов¬ленные именно сюда. Что-то занесли в дом, что-то сразу унесли подальше и спрятали - ещё могут появиться чужие.
Хотели было сварить чайку, но передумали.
- Пока везёт, ехать надо.
Оно и правда, добрались ловко, будто в руках у Витька не шест вовсе, а волшебная палочка. В прошлом году каждый перекат штурмом брали. А к верхнему зимовью, что стоит на Гремячем, бичевой притащились только на четвёртый день. Ни одного винта целого не осталось.
А тут даже не верится, и до Земского долетели быстро. Вы-грузились прямо на тропу. Отсюда до озера четыре километра. Придётся поработать неграми, пока всё, что привезли на зиму, не переедет туда, к зимовью на озере.
Но это не сейчас, это потом, через пару дней. Сейчас ещё один рывок - до Гремячего. Там у охотников верхнее зимовьё, его тоже надо подготовить к сезону. Правда, теперь ехать совсем легко - гру¬за осталось мало. Даже собак закинули, они ещё не растоптались, уморились от первой пробежки.
Добравшись до конечного пункта своего путешествия, мужи¬ки расслабились. Там и заночевали.
Назавтра начиналась простая, будничная работа, никакой роман¬тики, ничего интересного. До открытия охотничьего сезона ещё не¬деля, и за это время надо зимовья подремонтировать, и дров пригото¬вить, и лодку прибрать, чтобы она не погибла во время зимовки. Они её всегда перегоняют в нижнее зимовьё и там, вытащив на крутой бе¬рег, переворачивают на брёвна. Мотор убирают под нары, в зимовьё.
Весной, добравшись на попутной лодке до устья Кутимы, при¬ходят сюда, спускают посудину на воду, ставят мотор и выезжают.
. На озеро притащились, нагрузившись продуктами. Стояли тёплые осенние деньки, и солнышко помогало увесистым рюкза-кам выдавливать из «негров» неимоверное количество пота.
- Хоть ложки полощи, -ворчал Серёга.
И правда, пот обильно заливал не только лицо, но и под колен¬ками, кажется, хлюпало. Почуяв последнее тепло, к разгорячённой коже тучами липла мошкара.
Зимовье радостно улыбалось хозяевам, беззубо показывая осколки выбитого стекла. Дверь висела на одной петле.
- Вот тварина! Опять она за своё! Нет, с этим надо как-то за-вязывать.
Когда, скинув рюкзаки, заглянули внутрь, возмущению не было предела. Мало того, что всё перевёрнуто вверх дном, так ещё и печка помята, и трубы, до безобразия изогнутые валяются в углу.
- Вот . Ну, как её ещё назвать.
- А ей на твои названия глубоко наплевать. Это мы на её тер-ритории построились, значит, мы и виноваты. Получается, что или терпи, или убей. Других вариантов допускать нельзя.
Долго приводили всё в порядок, переругиваясь между собой. Серёга сходил к берлоге и приволок оттуда охапку свежего мха:
- Она опять мох готовит. Уже третий год здесь не зимует, а всё забыть не может, каждую осень подстилку собирает.
- Собакам сгодится.
* * *
Ночами подмораживало. Почти до самого обеда под сапогами крепко похрустывал ледок. Да и на озере, к берегу прилипла, при¬паялась хрустальная лента, а камни, местами торчащие из воды, нацепили на себя ледяные шапочки.
Серёга добыл белку, - собаки прижали её рядом с тропой, - шкурка была готова к зиме, полностью вылинявшая.
- Можно начинать, ты как думаешь?
Витёк перебирал капканы, укладывал их в рюкзак.
- А чего тут думать, работать надо. Я завтра в нижнее пота-щусь, оттуда начну капканы поднимать.
- Ну и лады, мы тогда пойдём на гремячий, - погоняем там бельчонку, да снежок в тех сопках раньше падает, может, соболька задавим.
- Короче, я - вниз, на три дня, ты - вверх, на три дня, потом здесь встречаемся.
- Если что-то не так, записка на столе.
* * *
Серёга был много моложе напарника, но годы совместной охо¬ты сблизили их крепко, почти сроднили. Он, может быть, глядя на Витька, до сих пор не женился.
Начинал жить с одной селянкой, но она чем-то не угодила ма¬тери, и та растащила их, разодрала почти по живому. Серёга мать уважал и ослушаться не решился, так и бодрствует пока один. Де¬ревенские бабёнки, особливо вдовые, головушку наклоняли при встрече с ним, улыбались смазливо, заманивающе, а девки моло¬дые уже не глядели, считали мужиком, перестарком.
Сам же он, Серёга, после сезона или летом, после рыбалки, по¬гусарит чуть-чуть и опять успокоится. Когда мать заводит разговор о женитьбе, он молча отмахивается или, ухмыляясь, протягивает:
- Прое-ехали.
Собак любит. Вернее сказать, любит собачью охоту. Здоровье позволяет, вот и носится за ними, выпучив глаза и вывалив язык на плечо. Другой раз и не заметит, как день кончится, притащится в зимовьё ночью чуть живой, но счастливый - хоть лепёшки на роже пеки. Утром чуть свет, а то и вовсе потемну снова полетел, собаки, едва проснувшись, сзади плетутся.
Так и повелось у них: Витёк капканит, а этот с собаками, но всё в один котёл, как у людей.
Здесь, вокруг озера, снегу ещё не было, да и Кутима ещё не ду¬мает шуговать - затянулась тёплая осень, а вершины сопок в пред¬горье уже побелели. Там всегда рано покрывает землю, потому и спешит туда охотник, легче там собакам следок найти. А потом, когда снег всю тайгу выбелит, можно будет и здесь, в пойме побе¬гать за зверьком.
Попрощались мужики, разошлись в разные стороны.
Витёк, нагрузившись капканами и душной приманкой, поша-гал в сторону нижнего зимовья. Поглядывал на попадающиеся ря¬дом с тропой ловушки, отмечал про себя, где какой ремонт требу¬ется, но пока не останавливался, спешил на дальний путик.
Серёга шустро вышагивал старой тропой, надеясь к полудню выскочить на Гремячий и, может быть, ещё сегодня перехватить парной след. Собаки нюхтили где-то стороной, за глазами, хотели показать хозяину, какие они старательные.
Однако и правда, вскоре залаяла сучонка, а потом присоеди-нился и кобелёк, - работали по белке.
Охотник быстро нашёл их, азартно задирающих морды на мо¬лодую, стройную сосёнку, и с первого выстрела оправдался.
- Ну молодцы, ну хорошие, - гладил он собак, радостно пры-гающих ему на грудь.
Через полчаса добыли ещё одну белочку, а вскоре собаки нако¬ротке перехватили соболя. Загнать на дерево они его не смогли, мо¬жет, он старый был, опытный, а может, собаки ещё не разбегались, но получилось так, что соболь заскочил в шерлопник - нагромождение камней на склоне сопки. Они ожесточённо лаяли, кидались от одной щели между камнями, к другой, пытались грызть камни, скребли их когтями, всем видом показывая, что зверёк где-то здесь, рядом.
Серёга ворочал камни, грохотал, сталкивая их вниз, даже пару раз выстрелил в расщелины, в надежде, что соболь выскочит, по¬том развёл костёр и, размахивая курткой, загонял в камни дым, но зверёк затаился крепко и признаков не подавал. Отозвав охрипших собак, охотник пытался караулить, спрятавшись за большим валу¬ном, снова разводил костёр - соболь не выходил.
Уже навалились сумерки, когда собаки, окончательно вымо-тавшись, свернулись клубками прямо на камнях и прикрыли глаза.
- Подъём! Сончас отменяется! Пошли домой.
Охотник быстро нашёл тропу и пошагал в обратную сторону - вернуться в зимовьё на озере было гораздо ближе, чем тащиться на Гремячий.
- Завтра всё начнём сначала, со второй попытки.
Темнело, но зимовьё выбеливалось своими боками в надвига¬ющейся ночи, а от озера поднимался отсвет потухшей зари. Голые осины, столпившись на крутом берегу, прикрывались от охотника густым покрывалом сумрака.
Дверь в зимовьё была распахнута, под порогом валялось ра-зорванное одеяло. Собаки весело уплетали рассыпанные сухари, хрумкая на всю тайгу.
- Ну, всё! Ты меня достала! Ещё и одеяло моё. Всё, тебе ко-нец!
Он бегал по тёмному зимовью и кричал, пинал какие-то вещи, раскиданные по полу. Собаки, от греха подальше, ушли за зимовьё и там притихли.
Засветились крупные, какие бывают только в горах, звёзды.
* * *
Утром Серёга ещё раз обследовал зимовьё и прилегающую территорию, - место разбоя медведицы с её уже прилично подрос¬шим сыночком.
На лабаз, где хранились продукты, медведи не забрались, но лестницу уронили. Изжевали несколько банок сгущёнки, рассыпа¬ли небольшой мешок сухарей, укатили на берег флягу, в которой ребята хранили масло и другую мелочь, ну и в зимовье нашкодили, одеяло разорвали.
Серёга слазил на чердак, достал стальной трос, принесённый сюда ещё три года назад, специально для того, чтобы поставить не¬сколько петель на зверей. Но времени катастрофически не хватало, да и желания особого не было, и трос валялся без дела.
Охотник критически осмотрел подёрнувшийся лёгкой ржавчи¬ной трос, погладил рукой и зачем-то посмотрел, прищурившись, на выплывшее из-за горы солнце.
Осмотревшись, он пошёл в осинник, который рединой, как ки¬сейной тюлью, задёргивал озёрную гладь.
В пяти шагах от тропы выделялась старая, брюхатая осина. Она чуть наклонилась к тропе и как нельзя лучше подходила для установки петли. Парень потоптался вокруг дерева, задирая голову и смущая этим собак. Они тоже ходили по осиннику и задирали кверху морды, а кобелишка даже пару раз гавкнул, чтобы хоть чем- то угодить хозяину.
Но тот не обращал на них никакого внимания. Он сходил к зи¬мовью и принёс карабин, а также пилу и топор.
Срубив коряжину, с развилкой вверху, Серёга приставил её к облюбованной осине и, с карабином в руках, забрался на верхо-туру. Кое-как удерживаясь, он снял предохранитель и, приставив оружие к стволу дерева, выстрелил. Карабин вырвался из руки и улетел в рыжую траву. Собаки дружно залаяли и стали прыгать на корягу, пытаясь заскочить к хозяину.
Пуля прошила дуплистую осину насквозь. Серёга распустил на всю длину трос и, завязав на одном конце узел, изготовил пет-лю. Второй конец троса просунул в дырку от пули.
Притащил от лабаза длинную лестницу, приставил её к сосед¬нему дереву, забрался туда с пилой и обезглавил дерево, - спилил вершину. Собаки уже притихли, сели в стороне и молча наблюдали за проделками хозяина.
Убрав лестницу, тщательно примерившись, Серёга спилил оставшееся без вершины дерево, с таким расчётом, что оно упало на рагулину, подставленную к осине, с продёрнутым тросом.
Всё получилось. Охотник снова забрался на корягу и привя-зал к бревну трос. С противоположной стороны он плотно забил приготовленный заранее колышек - насторожку. Теперь аккуратно убрал рогулину, и бревно повисло, туго натягивая трос.
Петлю, Серёга разложил на земле на всю ширину, тщательно маскируя её в пожухлой траве. В старый, рваный мешок он поло¬жил несколько прокисших окуней, привезённых для приманки к капканам. Мешок крепкой верёвкой привязал к насторожке.
Всё. Медведица подходит к ароматной приманке, встаёт на за¬дние лапы и сдёргивает мешок.
Повернувшись к лесу, Серёга кричит:
- Не волнуйся, дорогуша, я буду недалеко, долго мучаться не будешь! Замаскировав все свежие спилы, трос, прибрав лишние ветки и щепу, охотник ещё раз придирчиво всё осмотрел и, доволь¬ный собой, удалился. Собаки, так и не дождавшись ничего инте¬ресного, потупившись, побрели за ним.
Остаток дня Серёга провалялся на нарах, крутил приёмник, листал затасканные, залоснившиеся от времени журналы. Утром, чуть свет, подался на Гремячий. Перед самым отходом выдрал не¬ровный лист из старой тетрадки и крупными, корявыми буквами написал записку, где рассказал про медведицу и про петлю.
* * *
Весь день медведица прислушивалась к шорохам тайги, к ше¬лесту лёгких волн, которые уже не могли докатиться до берега и разбивались о ледяные кромки. Почти у самой головы неустанно прыгали и о чём-то озабоченно переговаривались желтогрудые си¬ницы.
Она слышала, как рано утром человек и собаки ушли в сторо¬ну гор, но выйти из укрытия не решилась и не позволила непосед¬ливому медвежонку. Весь день медвежонок перекатывался с бока на бок, и сердито ворчал, но ослушаться мать не решился.
И вот теперь, когда уже стало ясно, что человек с собаками далеко - она слышала, как те лаяли в дальних сопках, медведи¬ца осторожно поднялась, сильно втянула носом воздух, и, качнув-шись всей тушей, побрела к зимовью. Медвежонок, озираясь по сторонам, потащился следом.
Выйдя на край пенькастой поляны, они снова остановились и стали вглядываться в зимовьё, которое светилось свежестью своих стен на другой стороне, у кромки леса.
Всё было тихо.
Медвежонок первым сделал несколько шагов, а потом и во-все, припустил в припрыжку. Двинулась и медведица. Пока она, принюхиваясь, обходила вокруг домика, медвежонок отыскал на помойке пустую консервную банку и, зажав её лапами, аккуратно вылизывал длинным, розовым языком.
Низко опустив голову, читая вчерашние следы человека, мед¬ведица направилась к берегу, в осинник, посмотреть, что же там делал этот человек, чем он там занимался почти весь день.
Обнаружить мешок с вкусно пахнущей рыбой не составило труда. Она подошла ближе и стала внимательно разглядывать его.
Прибежал медвежонок и, привлечённый запахом, сразу под-скочил к мешку, встал на дыбки, но дотянуться до приманки не мог. Он снова встал на четыре лапы и начал неуклюже прыгать, пытаясь ухватить приманку.
Медведица обнюхивала наклонившуюся осину, бревно, подве¬шенное на тросу, свежий спил, замаскированный пригоршней мха, трос, что спрятался в траве. Размахнувшись передней лапой, вле¬пила затрещину медвежонку, который, рявкнув, отлетел в сторону и притаился за валёжиной.
Встав на задние лапы, уткнула влажный нос в дырку на меш-ке и медленно втянула в себя воздух. Снова опустилась, отыскала взглядом медвежонка, прячущегося неподалёку, потопталась вну¬три петли и опять поднялась.
Засунув в дырку мешка когти обеих лап, она потянула в раз-ные стороны. Мешок легко разорвался пополам, на траву упало несколько рыбёшек. Медвежонок встал на ноги, но приблизить¬ся к матери не решался. Она аппетитно хрумкнула одной рыбкой. Медвежонок в два прыжка оказался рядом и, ухватив окуня, резко отскочил в сторону.
Мамка съела ещё одну рыбку, подлизала накроху, обнюхала пустой мешок и вышагнула из петли.
* * *
На дальнем путике работы оказалось немного, почти все ло-вушки были целы и надо было лишь насторожить каждую, да под¬весить приманку. А вот на обратном пути к озеру пришлось пора¬ботать. Видимо здесь осадков выпадает больше, и каждая вторая ловушка была разрушена, раздавлена снегом.
Витёк, привычным движением, скидывал рюкзак, доставал оттуда топор, отточенный до звона, присматривал поблизо¬сти подходящую жердушку и в два взмаха валил её на землю. Пристроив жердь под развесистым кедром, так, чтобы комель торчал высоко над землёй, охотник укреплял там капкан и привязывал приманку, - мелкую рыбёшку, издающую омерзи-тельный запах.
Однако этот запах почему-то нравится обитателям леса, осо-бенно соболям. Соболёк заскакивает на жердушку, пробирается по ней до капкана, перепрыгивает его и, достав приманку, начинает её уплетать. При этом он забывает, что сзади стоит капкан, напряжён¬но ожидающий оплошности зверька.
И тот действительно оступается - делает шаг назад. Капкан ра¬достно хлопает дугами - он выполнил свою работу, зверёк, испы¬тывая страшную боль, прыгает, и повисает вниз головой. До земли не достать, а на жердушку уже не залезть.
Первые минуты соболь испытывает только боль. Изгибаясь всем телом, он пытается высвободиться, потом начинает грызть капкан, выламывая зубы. Проходит время, и боль от капкана утиха¬ет, исчезает совсем, болят только выкрошенные зубы. Накатывает усталость и безразличие. Маленькое тельце уже не чувствует себя, моча, произвольно выкатившись, жёлтой струйкой раздвигает гу¬стой чёрный мех, спускается к самой мордочке и, замедлившись, превращается в короткую, грязноватую ледышку.
Соболёк больше не дёргается, не извивается, не пытается ос-вободиться - он уснул.
Многие охотники не признают капканов, именно из-за того, что зверёк мучается перед смертью. Наверное, правда, гуманнее добывать их кулёмками, да плашками. Там сразу - хлоп - и ника-ких мучений.
Но строительство кулёмок, плашек - это целая наука. Да и тру¬доёмкий очень процесс. А капканчики кинул в рюкзак, и никаких забот.
Витёк должен был идти вокруг озера, поднимать тот путик, но провозился с ловушками и уже порядком устал, а здесь, напрямую, полчаса и дома.
- Серёга должен уже прийти - три дня прошло.
Отложив заозёрный путик на завтра, торопко зашагал в сторо¬ну зимовья.
Озеро называлось Зыково. Кто такой этот Зыков, чем он про-славился, что в его честь назвали такое красивое озеро, Витёк не знал. Да и навряд ли кто-то ещё мог рассказать историю, связан-ную с давними временами, с охотником, который первым поселил¬ся на этом озере, ещё задолго до тех времён, когда начали состав¬лять карты. Поколения сменились, стёрлась память.
Перепрыгнув через шумный, угрюмый ручей, охотник остано¬вился. Вода поблёскивала где-то глубоко в камнях. Ручей не имел названия.
- Вот, круглый год бормочет, даже в самые лютые морозы не замолкает, а названия не имеет.
Ручей связывал озеро с рекой, тянулся, петляя распадком, об¬городившись по берегам густым ельником.
Витёк ещё постоял, послушал бормотание невидимых струй и двинулся дальше. Впереди уже начинался осинник, который лен¬той тянулся вдоль озера до самого зимовья.
Солнышко ещё не спряталось за сопку, ярко высвечивало пят¬но зимовья. Собаки не выскочили навстречу, и Витёк понял, что он пришёл первым. Справа колыхнулось полотнище и заставило вздрогнуть.
- Что за флаг тут повесил?
Он подошёл ближе и понял, что это старый, рваный мешок.
- Зачем он это сделал? Может, знак какой хотел подать?
Машинально дёрнул мешок вниз. Началось движение, заста-вившее его поднять голову: по спине брюхатой осины всё быстрее ползло, а потом уже падало бревно, вытягивая за собой гибкий трос. Из травы змеёй выскочила петля и, крепко обхватив колени охотника, стремительно вздёрнула его.
От невыносимой боли перехватило дыхание, потом вырвался крик:
- А-а-а - а! Сер-а-а!... (продолжение в моих книгах)