Камчатские мили

Ах, Камчатка.… Ах!
Сколько слов сказано о величии, о немыслимой красоте страны Камчатки, сколько высокопарных слов, сколько высоких.
Не буду повторяться. Скажу о море.
Охотское море, - это совсем не то, что вы думаете. Разумеется, смею так утверждать, если вы сами не видели это море, не пытались перекинуть через него свой взор и, хоть на мгновение, увидеть материк.
К примеру, Чёрное море, - оно тоже море, но это что-то домашнее, родное. Тёплое, красивое, нежное, а главное, - оно плоское. Как блин плоское, до самого горизонта. И даже не интересно, что там, за горизонтом, - не берёт за душу, не тревожит.
А вот Охотское, оно дикое. Оно никогда не станет домашним, не станет родным, даже если ты всю жизнь проживёшь здесь, на берегу. Холодное оно. И по виду холодное, и волны, будто свинцом налиты. Даже нерпы, торчащие между мерно накатывающих волн, недвижимо застыли, замерли, - зябко им.
И выпуклое оно, море. Такое выпуклое, горбатое просто. Хочется побыстрее уйти с берега, опасаясь, что выпуклость та, вот-вот разольётся по галечнику прибрежному, затопит, зальёт тундряные болота, поворотит ручьи и реки вспять, захлестнёт сушу.
Но главное в другом. Главное в том, что не отпускает оно, море-то. Не даёт уйти-убежать с берега. Пригибаясь под студёным ветром, слизывая с губ солёные брызги, долетающие от рвущихся пенных волн, поворачиваясь то спиной, то, снова, разворачиваясь лицом, стоишь и смотришь в глаза морю, смотришь в пустой горизонт, вглядываешься напряжённо, хоть и знаешь, что попусту это. Не увидеть.
А снова поворачиваешься: там она, там! Именно за этими чёрными, свинцовыми волнами, за горбатым морем, там, далеко, далеко, есть земля. Вот именно та земля и называется Материком. Именно там Родина. Именно туда тянет несносно, и будет тянуть всегда. Неумолимо тянуть, неосознанно, до мороков, до колик душевных.
Летняя Камчатка утопает в цветах. Причём, цветы нереально огромны. К примеру, можно попасть в заросли гречихи дикорастущей, которая любого мужика в рост укроет, а некоторый лопух может от дождя всадника вместе с конём спрятать.
Сопки весной затягиваются белой пеной, - это цветут калы, огромные поля изящных диких цветов. Медведи объедаются их корнями.
Удивительная страна Камчатка. Жить там трудно…
На берегу многоводной, но спокойной реки Большой-Быстрой, недалеко от моста, стоит деревянный дом. Это контора госпромхоза «Большереченский».
Занимается госпромхоз заготовкой пушнины, мяса диких животных, ловлей и переработкой рыбы. Все эти работы выполняют как штатные работники хозяйства, - охотники, так и временные людишки, наёмники.
Зимняя Камчатка, - это белая пустыня. Только вдоль русла рек, и ручьёв, да и то не всякий раз, растут-торчат корявые камчатские берёзы, образуя на мысах или островах своеобразные берёзовые колки. И заносит эти колки, леса здешние, зимними плывучими снегами до половины, а то и вовсе, чуть не до вершины самой, задувает метелями лютыми.
Идёт охотник на лыжах по такому лесу, следит зверька-пуховичка, и вдруг видит норку в снегу. Унырнул туда зверёк. Сунет охотник в нору посох, да и дна не достанет, - вот, сколько снега намело.
И наметает крепко, на совесть ветер трудится, утрамбовывает. Трактор, конечно, не удержится на таком замёте-сугробе, а вот снегоход не проваливается, как по асфальту идёт по тундре.
Штормовые замети на западном побережье Камчатки не редкость, да оно и понятно, - места открытые, море дурноватое рядом, - есть где ветерку разгуляться.
А вглубь полуострова, в сопки, ещё больше снега уносит, но там он не утрамбовывается, - пухляком лежит. И сугробы в два метра пройти можно только на хороших лыжах.
Трудятся охотники на всей территории хозяйства, топчут намёты и торят лыжню в убродных снегах. Добывают камчатского грубошерстного соболя и стреляют северного оленя, добротно и надёжно прибирая заготовленное мясо. С ранней весны и до глубокой зимы ловят рыбу. Живут. На Камчатке живут.
* * *
В тот год в госпромхоз приехал практикант. Длинный, худой очкарик, с постоянно мокнущими уголками губ, - студент охотовед.
Ни положение в обществе, ни возраст, ещё не позволяли ему быть взрослым, да, судя по всему, он к этому и не стремился. Чувствовал себя школьником-старшеклассником и надеялся, что на протяжении жизни удастся избежать хоть какой-то ответственности.
Когда он курил на крыльце конторы, прятал сигарету в рукав, не замечая, что дым просачивается под одеждой и выходит из-под ворота. Было странно и чуть смешно.
Очкарик много писал, сидя в кабинете охотоведа, листал книжки и постоянно что-то бубнил, шевеля мокрыми губами.
Сонька, - товароведша, силой тянула парнишку к себе домой, откармливала, обстирывала, оставляла на ночь. И то, что она была намного старше, очень смущало очкарика. Она же, напротив, расцвела вся, ну, что тебе матерщина на конторской завалинке в тёплый весенний день. Так и благоухает, так и пыжится от нечаянного и непродолжительного счастья, внезапно опрокинувшегося на неё.
Промхоз получил два новеньких снегохода, - невиданная доселе техника. Каждый снегоход окрашен в ярко жёлтый цвет и называется «Буран». Мужики кругами ходили вокруг невиданной техники, несмело трогали рукояти управления.
Охотники, кто постарше, держат собачью упряжку, а то и две. Ловко на собаках по зимней тундре колесить, зверька пушного промышлять. Да и мяском разжиться иногда можно, - наскочить на олений переход.
Так бы всё ладно, всё хорошо, но, сколько нужно для этих проклятущих собак жратвы готовить, - это прорва.
И зимой жрут и летом. И жрут и жрут.
По осени, когда кета на икромёт идёт, собачники готовят её впрок, - порют и сушат на ветру. Потом всю зиму той рыбой, вяленой, и кормят собачек, - своё транспортное средство.
А тут снегоходы появились! Что за чудо? И кормить не надо, только бензин подливай, и ни каких забот, а бегает, говорят, шустрей любой упряжки.
Мужики топчутся вокруг невидали, хмыкают себе под нос.
Пришёл Сидоренкин, - районный охотовед, хлопнул очкарика по плечу, тот чуть язык не сглотнул, закашлялся.
- Здорово были, мужики. Что, студент, технику изучаешь?
- Да вот, знакомимся.
- Тащи масло, да бензин, враз обучу.
Скоро и, правда, залили в редуктор масло, в бак опрокинули канистру бензина. Чудная, тупорылая техника зачихала, зафыркала, обдавая собравшихся густым дымом. Вскоре всё отладилось, урчание стало ровным, спокойным и охотовед, оседлав снегоход, вывел красивый, широкий круг на заснеженной реке, прямо напротив конторы.
Всем понравилось. Очкарик тоже прокатился на ярко рыжем, вздрагивающем от нетерпения «коне», припустив далеко ниже моста.
Когда все угомонились, устав любоваться техникой, дружно решив, что нужно менять собачек на железо, охотовед отозвал студента в сторону.
- С утра прокатимся по тундре, - лисичек стрельнём?
Студент согласился.
С рассветом выехали. За одним «Бураном» зацепили нарту, второй шёл налегке. Двинулись вдоль берега. Море было спокойным. Вздымающиеся покатые волны, как сединой подёрнутые битым льдом, лишь указывали на то, что великан живой, он дышит. Кое-где торчали любопытные нерпичьи морды.
На побережье под снегом горбатились остовы старых бараков. Где-то даже сохранились дырявые крыши. Обвалившиеся строения выдавали формы бывших поселений. Когда-то здесь было людно…
Это остовы бывших рыбоперерабатывающих заводов. Они стояли на побережье через каждые два – три километра. Повсюду из снега торчали ржавые металлические бочки. Несметное количество бочек.
Охотовед знал, что в старых бараках, в развалинах, прячутся лисы. Оставив очкарика перед посёлком, он, далеко тундрой объехал и остановился у самого берега. Стал торопливо заряжать карабин. Он видел, что из посёлка на него уже летели рыжие всполохи, - это лисы в панике разбегались от урчащего снегохода очкарика. Тот правил прямо вдоль бараков.
Хлёсткие звуки выстрелов полетели в тундру. Обойма закончилась быстро, всё стихло. Лишь шуршало море, натирая шугу о кромку льда.
На снегу, чуть в стороне от воды лежали два огненных зверька.
- Вот это да! Первый загон и сразу удача, да какие красавицы.
Студент поднял лисиц за задние лапы и, повернувшись к солнышку, разглядывал их.
- Тьфу, тьфу… - поплевал охотовед через плечо, - чтобы не сглазить.
Лис уложили в нарту и двинулись к следующей деревне. Её полусгнившие бараки были видны на фоне ослепительно яркой тундры.
Во втором загоне охотовед добыл ещё одну лису и две плутовки удрали невредимыми.
Уже к обеду у парней закончились патроны.
- Я же не знал, что такая охота будет.
- Так и я…
- Ну, ничего, на первый раз хватит.
Очкарик пересчитал добычу:
- Вроде, одиннадцать.
- Это добре, поехали до дому.
Охотовед частенько подкармливал местных безработных, спившихся людишек. Они же платили ему преданностью, собирая какие-то слухи по браконьерству и, вообще, помогали, как могли.
Вот и сейчас, бичи устроили в кочегарке обдирочный цех и уже к ночи лисьи шкуры красовались на правилках. Мужики, с красными, распаренными рожами, важно потягивали заработанный портвейн, наперебой рассказывали друг - другу, как они, в молодости,… Тоже были фартовыми.
На другой день запуржило, заметелило, как довольно часто бывает на побережье, и парни, очкарик с охотоведом, не смогли продолжить свои лихие охоты.
В кабинете же сидели долго, о чём-то вполголоса, напряжённо переговаривались.
Три дня откруговертил буран, отсвистел в проводах напряжённой музыкой. Снова разулыбалась природа чистеньким снежком, залилась ярким, умытым солнышком. Будто сама душа ликовала, радовалась свежему снегу, лёгкому, приятному морозцу, неощутимой пока ещё, но уже недалёкой, обязательной весне.
Следующий выезд студента с охотоведом был не менее удачен. Они возвратились уже ближе к вечеру, уставшие, но весёлые, довольные. Возле кочегарки их поджидали бичи, тут же принявшиеся за работу.
… Через день, обследуя очередную прибрежную развалюху – деревню, парни наткнулись на жилой дом.
В сторону заледеневшего моря была расчищена короткая тропка, из покосившейся трубы уверенно валил дым.
Подъехав к тропинке, ведущей в никуда, парни заглушили снегоходы и, переминаясь, стряхивали с себя снег, поджидали хозяина.
Сидоренкин ещё раньше рассказывал студенту об этой жилухе, по прозванию «Скотобаза». Почему Скотобаза и когда это название приклеилось сюда, по какой причине, - уже никто не знал. Все посёлки на побережье были под номерами. Даже на уродливых, чудом уцелевших, кладбищенских крестах, были видны номера. И вдруг Скотобаза. Непривычно – человеческое название. Быть может, здесь и хоронили под фамилией?
Но об этом уже никто не расскажет.
Теперь же, в настоящее время, многие знали, что в тундре, а вернее, на берегу моря, есть старая деревня, под названием Скотобаза. И есть там всё необходимое для утомлённого путника, рыбака, или охотника. И необходимые вещи там можно купить за бросовую цену, а то и так взять, за спасибо.
Студент уже знал, что живут здесь муж с женой, живут морем. Именно морем: что принесёт, тем и живут.
Хлипкого вида мужичок, в расхристанной телогрейке, в новых, ещё не растоптанных валенках, вывалился из распахнувшегося дверного проёма и, с протянутой рукой и лохматой, в бороде, улыбкой, приблизился к парням.
- Здоров, здоров были, люди добрые!
- Как зимуете? Что-то в посёлке не показываетесь? – охотовед тоже протянул руку.
- А что там делать-то? У нас всё есть, слава Богу, ни в чём не нуждаемся. Вот и зимуем потихоньку, пережидаем непогодушку.
- Чужих никого не видно?
- Не-е, ещё осенью, мужики на охоту завозились, заезжали муки взять. А больше и живой души не видывали.
Очкарик встрял в разговор:
- Откуда же у вас мука, что даже охотники приезжают за ней?
- Так, они не только муку берут, всё, что море приносит, всем и … делимся помаленьку. Али запретили теперь? Может мы по незнанию…
Охотовед похлопал мужика по плечу:
- Не-е. Не запретили. Ты всё боишься нарушить, так и живёшь с этим страхом.
- А как не бояться… Чай испытано всё, с этим и помрём. Ночью в разные углы морды прячем, - чтоб во сне, значит, чего не сболтнуть. Страх, он многих подмял, многих…
Мужик достал из кармана телогрейки неведомые сигареты, в красивой, целлофановой упаковке, с иностранными надписями, хотел закурить, но тут же спохватился и торопливо сунул пачку назад. Мельком глянул на очки.
- Если не запретили, то вон, сами смотрите, что там, в складе-то. Мы-то просто, подбираем, - чего добру пропадать. Просто…
Он шагнул новыми валенками в снег, угодливо прокладывая дорогу к складу.
- Может чего надо, так выбирайте, - это не наше…. Мы просто.
Складом мужичёк называл дощатый сарай, накренившийся от ветров и, казалось, удерживается он, чтобы совсем не завалиться, товарами, напиханными внутрь, до самой крыши.
Штабель мешков с мукой, весьма неприглядного вида, здесь же тюки с сапогами. На сапогах, в красных капроновых сетках какая-то одежда, похоже куртки. В углу штабелем стояли ящики, здесь же ржавые бочки и рядом бочки поменьше, яркие, с жёлтыми иероглифами.
Рядом с проходом толпились голубые, пластмассовые, бочата, тоже с иероглифами, только ядовито-красного цвета. Крышки на них были с оборванными пломбами. Дальше опять тюки, многие даже не распечатаны. В углу большая куча полуистлевших ватных штанов.
- Откуда это? – студент осторожно трогал оборванные пломбы.
- Море приносит. Где-то в портах грузят-разгружают, за борт роняют. А кто там будет вылавливать, кому это надо. Вот и носит вода этот товар, - упавший с воза, пока не прибьёт где-то к берегу. Многое портится, многое тонет, но что-то и до нас доплывает.
Вот муке ничего не делается, только чуть корочкой подёрнется, а внутри добрая.
Последнее время упаковка всё плёночная, так тряпки даже не намокают.
Парни попили у отшельников чай, - тоже какой-то не нормальный, говорят зелёный.
-Что это за чай такой, если он зелёный, тьфу.
Выбравшись на крутоватый берег, заурчали моторами в сторону Большереченска.
Тундра раздвигалась под напором снегоходов, меняя свою пространственную сущность.
- Пожалуй, через час, полтора, дома будут. Добрая техника. А толком так и не сказали: вдруг опять запретили…
* * *
Зима перевалила на вторую половину. Заструги становились льдистыми. Снегоход уже не плыл по ним, а прыгал, бился грудью и чертыхался, - сладостного полёта не получалось.
Где-то к концу января студента отправили завозить бригаду рыбаков, - на отлов гольца. Эта рыба чем-то напоминает хариуса, такая же стремительная, но по виду скорее ближе к горбуше, только чуть мельче.
Ловят гольца примитивными береговыми заездками, устанавливаемыми под лёд.
Работа простая, но её надо работать: долбить лёд, долбить весь день, долбить каждый день. Лазить в воде руками, устанавливая снасть, отмораживать пальцы, жить отшельниками до самой весны.
Хорошей эту работу никто не называл, никто не стремился попасть в бригаду. Набиралась та бригада, в большей мере, из бывших, а попросту, из бичей.
В задачу студента входило лишь одно: благополучно доставить бригаду до места. В том смысле, что бригада получала аванс, на приобретение продуктов. И, хочет кто этого, или нет, а водка закупается из всех продуктов в первую очередь.
А уж на остатки денег берут хлеба и курева. Два-три месяца можно и на рыбе прожить. Это категоричное правило даже не обсуждалось.
Так вот, очкарик должен следить, чтобы чего не вышло. Не выпал бы кто по дороге, или под трактор не залез, не пострелялись между собой, потому, как ружьё в бригаде всё равно будет, - « в тундру, не с голыми же руками…»
Конечно, что он там сделает с ними, отпетыми и пропитыми, кто на него посмотрит, - да, всё ж.
- Ну, некого больше, некого. Одни мы с тобой остались. Не бабу же посылать с ними, - это директор наставления давал практиканту, - День туда, день обратно. Развеешься хоть, воздухом подышишь, природой полюбуешься.
Возьми с собой карабин, может, оленя стрельнешь, а то и волк выскочит, они сейчас к берегу подтягиваются, - жрать-то нечего, а волной глядишь, и прибьёт какую падаль. Возьми, возьми карабин.
Студент, хоть и молодой, а сообразил, что как бригада деньги получит, в этот же день выехать надо, а то потом их не соберёшь. Может, и Сонька подсказала, - она эту клиентуру знала до косточки.
Так и сделали. Тракторист, правда, сопротивлялся:
- Чё, панымаешь, ум савсэм потерял, да? На ночь нэ поеду.
Нарочно такого не придумать: трактористом, да ещё где-то на Камчатке, был грузин, по фамилии Гоглидзе. Его так и звали: Гога. Может, имя такое было, а может, просто по фамилии.
-Нэ поеду, всё сказал.
- Гога! Надо ехать. Ты же сам помогал им водку грузить. Напьются, разбегутся по деревне, - не соберём.
Гога скрёб жёсткую шевелюру огромной пятернёй:
- Да, однако. Канэшна, надо, значит надо.
Из промхозовских был только Гога, да рыбак Николай. Бичей четверо: Воха, с бегающими, хитрыми глазами, Пегий, - он и правда, какой-то пятнистый, а по морде кое-где коросты, - больной, что ли. Бура – этот ничего, и не толстый, но увесистый. И четвёртый Глист. Почему Глист? Может потому, что шея такая тонкая, длинная и грязная.
Самым приличным, пожалуй, был Воха, - будто он совсем недавно опустился, ещё пиджак свой носил, и шарфик.
Студент думал, что Воха и будет у них за старшего, а получилось, что все Глиста слушали.
Выехали и, правда, совсем к вечеру.
За трактор прицеплены сани с различным бутором и бочками с соляркой, за санями тянулась будка с бригадой. В будке было тепло, топилась буржуйка. В переднюю стену торцом упирался широкий стол, по бокам массивные лавки, на которых, при желании, можно поспать.
Не прошло и часа после того, как поезд покинул посёлок и, мерно покачиваясь, плыл по укутанной снежным покрывалом тундре, а Воха уже наливал по кружкам «мировую». Он только что раскровенил рожу Пегому.
Расспорили с ним: где Ковш, а где Большая Медведица.
Глист, лениво перекатывая по губам окурок, ворчал:
- Букварь на махорку перевели, а туда же, в космос лезут: «где Ковш, где Медведица?». Рядом они!
Бура с Николаем, тоже пьяные, на другой лавке, - деньги делят, которые они заработают на рыбалке.
Студент жался к печке и ни в пьянке, ни в разговорах, участия не принимал.
Гога уверенно вёл своего стального коня вдоль побережья и сбавлял ход лишь тогда, когда спускался на лёд очередного ручья, пересекающего путь. Далеко впереди засветилось упавшей звёздочкой мёрзлое оконце, - Скотобаза.
Время подкатывало к полуночи, и Гога решил перекимарить здесь до утра. Трактор не глушили, - холодно, - и с рассветом тронулись дальше.
Бичуганы, всю ночь балагурившие, только-только угомонились в холодной будке, и теперь, проснувшись от движения, пялили распухшие лица в стеколко окна, пытаясь определить, что и где происходит.
Студент, ночевавший в доме, шустро затопил печурку, и живительная волна тепла покатилась по балку, усиливая, делая более контрастным спёртый, перегарный дух.
Глист что-то пробурчал и Воха с Пегим кинулись к мешкам, коробкам, подняли брякотень пустыми бутылками. Рассорились.
- Нет, нет, оставалась ещё одна, я точно помню, ищите, - отдал распоряжение Глист и стал закуривать.
Из дальнего угла, поблёскивая глазами, за происходящим наблюдал Бура. Выдержав минутную паузу, он выхватил откуда-то из под себя гулко булькнувшую поллитровку и, с возгласом: «пропали бы без меня», - торжественно водрузил её на заваленный всякой дрянью стол.
В этот же момент в ухо ему, со свистом влетел огромный кулак. Бура сбрякал под стол и даже не шевелился.
- Воха, за что ты его?
- А чтоб не повадно было, он же закурковать хотел,… наверное.
Пегий плеснул по чуть-чуть в кружки, буркнул: «не пьянки ради…», - взял одну посудину и сунулся под стол. Бура уже пришёл в себя и, постанывая, выпендривался. Потом всё же выпил, вылез на свет.
За оконцем разгорелся великолепный день. Морозное, раннее солнце, растопырив лохматые от тумана лучи, упиралось ими в торосы льда на берегу, серебрило мерно вздымающиеся волны. Туман поднимался от воды широкими, прозрачными прядями.
Воздух над тундрой чуть колыхался и вздрагивал, отчего далёкие горы будто бы двигались, перебегали с места, на место.
Тень от трактора плыла чуть впереди каравана, причудливо прогибаясь на пологих впадинах и торопливо вскакивая на снежные заструги.
Студент протёр платком стекляшки, опять нацепил их на себя и неотрывно смотрел на море, выискивая торчащие поплавками нерпичьи головы.
Трактор, вдруг, на всём ходу встал, выпустил чёрный столб дыма и, успокоившись, мерно рокотал. Дверка кабины отворилась:
- Эй, бичерманы! А ну, сбегай кто, глянь, что там, на берегу!
Гога стоял на гусенице, не желая мочить снегом нагретые валенки.
Воха водил глазами по балку, выискивая, кого бы послать, но Глист опередил:
- Сам сходи, может что путное.
Воха, не споря, вывалился в открытую дверь и побрёл к воде, куда указывал Гога.
Там, у самой кромки что-то темнело, поблёскивая в лучах солнца.
Воха высматривал, топтался там кругами, потом нагнулся и стал катить этот предмет к трактору. Все вдруг увидели, что это небольшая пластмассовая бочка, тёмно-синего цвета, с яркими белыми иероглифами на боку.
Выскочил Пегий и вдвоём они приволокли добычу в балок. Внутри ёмкости что-то булькало, какая-то жидкость.
- Вода натекла, через пробку.
Но пробка оказалась плотной, - открыли с трудом, и… у большинства остановилось дыхание. По балку шарахнул спиртовой дух.
Плеснули в кружку и все, по очереди, нюхали.
Решили, что это чистый спирт. Кто-то черпанул ложкой и поднёс спичку. Спирт охотно вспыхнул и загорелся прозрачным, чуть голубоватым, спокойным пламенем.
- Ура-А-А!!! – в голос заорали мужики.
Очкарик вставил своё:
- Может это какой технический спирт, с него, бывает, глохнут совсем.
- А кого мне в тундре слушать-то, - хохотнул Бура и потянулся за кружкой, снять пробу. Но Глист отмахнул его, как назойливого комара:
- Пусть Пегий пробует, он, один хрен, больной.
Тот послушно взял кружку, со свистом выдохнул и, одним глотком, задавил в себя шершавую, огненную жидкость.
Кто-то сунул ему воды, кто-то дал кусок хлеба, - занюхать, и все притихли. Расселись по лавкам и не отрывали глаз от испытателя.
Тот важно жевал горбушку и чувствовал себя где-то высоко, во всяком случае, далеко значимее всех остальных.
Не прошло и минуты, Глист распорядился:
- Всем наливай, хороший спирт.
У стола возникла толкучка. Гога пропихивал студента, тот робко возражал:
- Я не буду, я вообще спирт не пью…
- Это ты раньше не пил, а теперь уже пьёшь, надо же когда-то начинать.
Кто-то вспорол тушенку, и началась пирушка. Гога тоже выпил, да и студент, чуть поупирался и придвинулся к компании.
Солнышко уверенно катилось по второй половине небосвода, когда Гога покачиваясь, добрёл до трактора, втиснулся в кабину и, включив скорость, замурлыкал, замычал какой-то только ему ведомый напев, иногда прицокивая языком и прихлопывая валенками по мокрому полу.
Тень от трактора уже не бежала радостно впереди, а лениво тащилась с боку, даже местами отставала, но, будто спохватившись, подпрыгивала, догоняла одинокий поезд, снова цеплялась за него, за сани, за балок.
Туман над тундрой начал постепенно сгущаться, всплывал волнами, временами, даже закрывал далёкие горы.
Через несколько километров Гога снова остановился. Все подумали, что он услышал, как дерутся мужики, и поэтому драка сразу угасла. Но тракторист опять что-то кричал и энергично показывал в сторону берега, даже спрыгнул в снег и бегал вокруг трактора.
Студент первым углядел среди ледяных торосов тушу кита. Все радостно закричали, пьяно загалдели и, всей толпой, повалили к берегу.
Кит, небольших размеров, лежал наполовину в воде, и вяло шевелил по льду хвостом.
- Да, он же почти дохлый.
- Ты сам дохлый! Видишь, - шевелится.
- Я его жрать не стану, пошёл он…
- А как мы его потрошить будем?
- С кишками сварим, ха-ха-ха.
Воха вскарабкался на хвост зверя и балансировал там, кривляясь.
- Дайте мне ножик, я его заколю.
- Нада пилой хвост атрэзать.
И, правда, притащили «Дружбу» и Воха лихо, за два приёма, отпилил еле живой хвост.
- Больной на ампутацию не прореагировал, - под наркозом, ха-ха.
Гога отцепил сани и подогнал трактор к берегу. Тросом зацепили отпиленный хвост и подтянули его к саням, закинули. Торопливо обмыли удачу и снова тронулись в путь.
Стремительно опускался вечер. Ещё и не сумерки, но на горизонте, далеко сзади, вдруг заиграл робкий светлячок, - зажглась звезда.
Откуда-то из тундры, наперерез трактору, лёгкой трусцой бежал здоровенный волк.
Гога выключил скорость, кубарем вылетел из кабины и бегом кинулся к балку. Его уже встречал студент:
- Что, что случилось?!
- Волк, волк!!! Огромный!
Все кучей влетели в балок, плотно прихлопнули дверь и уставились на очкарика. Хмель почти у всех вылетел.
Студент, пошлёпал губами, кинулся в угол, вытянул из-под лавки карабин и торопливо стал набивать его патронами. Так и не сказав ни слова, вымахнул из балка в вечернюю прохладу, обшаривая глазами тундру.
Волк сидел недалеко от трактора и разглядывал тарахтящую железяку. Круто наклонял лобастую голову и даже чуть шевелил хвостом. На шее у волка красовался яркий, жёлтый бант.
Студент, увидев хищника совсем рядом, охнул, приседая и, коротко прицелившись, жахнул по зверю всей мощью калибра.
Волк хлопнулся в снег, завизжал, закрутился, хватая себя зубами за простреленную бочину и, подхватившись, рванул по тундре, только бант лихо заиграл на загривке.
Очкарик торопливо палил и палил в след уходящему подранку, даже тогда, когда в прицеле появился дом с тускло светящимся, промороженным окном.
Волк огромными прыжками летел к этому дому, а студент всё стрелял и стрелял. Только тогда, когда патроны кончились, он обрёл способность соображать:
- А чего это он к дому-то?.. И бант этот, где он его надел, и зачем?
Гога через окно балка тоже разглядел дом, стоящий среди тундры и смело вышагнул на снег:
- Э-э. Ты что?! Метеостанция, панэмаешь, и собака это, наверное, их. Ты что?!
Пегий всунулся:
- А бантик-то зачем, если он… собака?
- А что, в бантах одни волки ходят? Ха-ха!
- Потому и в бантике, что собака, чтоб такие дураки, как мы, не застрелили. – Пояснил Глист.
Студент топтался на снегу, разглядывая карабин. Все видели, что он хочет провалиться сквозь землю, но… не может.
- Нэ расстраивайся, навэрное нэ попал.
Бичи снова булькали спиртом, шабаркали кружками. Гога занял место в кабине и, круто свернув, направил своего коня прямо к летящему в ночь дому, стараясь угадать по собачьему следу.
Звёзды рассыпались по всему небосклону, а кому места там не хватило, вспыхивали в тёмных окнах моря, ещё не затянутых ни льдом, ни шугой. Они качались там, как в зыбке, то, вздымаясь, вместе с упругой волной, то, проваливаясь в бездну.
Горы обрисовались чётко, контуром своим отделив день прожитый, но ещё висящий здесь, над мужиками, и завтрашний день, - уже рождающийся там, на востоке. Он обязательно родится, наступит, только дай срок.
Трактор, с уже включенными фарами, бойко подлетел к старенькому домику, в одной половине которого жили сотрудники, - два человека, а в другой, собственно и располагалась контора метеостанции.
Начальник станции сидел на крылечке и, при свете тусклого фонаря обрабатывал рану кобелю с бантом. Тот норовил вырваться и бежать от трактора, куда глаза глядят, хоть на всю ночь. Но хозяин крепко держал его за лапу и тыкал тампоном в окровавленный бок.
Мужики столпились в свете фар и пьяно балагурили, бесконтрольно повышая голос. Хозяин отпустил пса, коротко метнувшегося в темноту, подошёл к приехавшим.
Студент пытался подобрать слова, чтобы как-то сгладить неловкость, но только мычал и заикался. Вперёд выдвинулся Глист и объявил:
- Мы у тебя переночуем, слышь. Скажи там, пусть чего сгоношат, - на закусь.
Начальник станции, видя, что все пьяные, повернулся, подхватил с крыльца фонарь, и вошёл в дом.
- Гога! Развернись, чтобы свет в окно: цивилизация приехала!
Тракторист даже не стал отцеплять сани, круто развернулся и медленно поехал к дому, улавливая светом фар указанное окно.
Пучок света не хотел подниматься, - упирался в стену, чуть ниже стёкол. Лицо хозяина белело за стёклами, он поставил фонарь на стол и вглядывался в происходящее, пытаясь переглядеть темноту, распоротую фарами.
Трактор, чуть приостановился, и снова пополз вперёд. Вот он медленно залез на широкую завалинку, вот мотором упёрся в раму окна, стёкла, скрипнув, брызнули внутрь.
Толкотня вокруг прекратилась, все замерли, - наблюдали за происходящим.
Одна гусеница скользнула по снегу, но снова поймала опору и машина, преодолев сопротивление, выдавила простенок, медленно заехала в дом.
Было видно, как хозяин метался по комнате перед трактором, схватил со стола фонарь и, прижавшись к стене, пропускал мимо себя огромного гостя.
Заехав в комнату, провалившись одной стороной сквозь пол, трактор заглох, и устало остановился.
Все стояли с открытыми ртами и, молча, смотрели на случившееся. Тишину нарушил истошный женский крик, доносился он с другой половины дома. Далеко в тундре завыла собака.
Гога выбрался из кабины, подошёл к мужикам и, обращаясь к Глисту, стал оправдываться:
- Шпонка, панэмаешь, шпонка выпал. Педаль туда, сюда, а шпонка выпал, трактор нэ стоит на месте.
- А чего ты сразу не заглушил, когда в стену упёрся?
- Забыл, панэмаешь, педаль туда, сюда…
- Эх ты, забыл. Как теперь ночевать?
- Натворили… - подал слабый голос очкарик.
- Чего теперь-то заглушил? Выезжай!
- Как выеду? Сани не пустят, - только впэрёд.
- Да-а-а.
Почти всю ночь Гога со студентом возились с трактором, потом как-то заделывали дыру в стене. Бичи гуляли в балке, дрались и пели песни.
* * *
Рано утром, не прощаясь с метеорологами, поезд, со злополучным трактором впереди, двинулся дальше. Перед самым отъездом Гога спихнул с саней хвост кашалота, видимо, желая хоть как-то загладить свою вину.
Глист заметил:
- С карабина не убили, трактором не задавили, - может дохлятиной отравятся.
- Э-э. Что ты!
Дальнейшая дорога, до самого зимовья на реке Гольцовка, прошла без приключений. Бичи, в основном, спали, очкарик топил печь и любовался тундрой.
Выехав на берег, Гога остановился и выскочил из кабины.
- Прыехали, панэмаешь.
На противоположном берегу стояло зимовьё. Мужики тоже повылезли из тёплого балка и теперь, на морозце, от них густо валил пар. Все, кроме студента, снова были в пьяном угаре.
Гога пытался кого-то отправить через реку, - проверить лёд, но, в пьяном гомоне, никто его не слушал, пришлось самому идти на лёд. Провалился в снег по пояс и долго барахтался в сугробе, выбираясь назад, к трактору. Поматерившись в полголоса, Гога отцепил сани.
Без прицепа, налегке, на полном газу, что чёрный дым густо повалил из трубы, трактор вылетел на заснеженный лёд. От скорости поднимались клубы снега, казалось, трактор парит над пеленой, быстро преодолевая расстояние до зимовья.
Вот он круто заложил вираж, видимо, собираясь вернуться за санями, даже чуть прокатился юзом по невидимому льду, и, уже набирая скорость в обратном направлении, стал медленно заваливаться на один бок. Сзади появился чёрный след, - это вода.
Трактор не добежал до берега какой-то десяток метров. Выровнялся, замер, как солдат по команде «смирно» и, моментально скрылся подо льдом, только крыша кабины торчала над густой, тягучей струёй воды. Труба ещё несколько раз вытолкнула чёрный, едкий дым.
Тишину разорвал чей-то возглас:
- Э… Гога потоп!!
- Значит, обратно пешком.
Но Гога довольно шустро выбрался из кабины, вскарабкался на край полыньи и скинул на снег шубу. Дико выпучив глаза, кинулся к балку и кричал только одно слово:
- Убью! Убью!
Заскочив в тепло, рухнул на свободную лавку и, заломив руки, завыл, дико и жалобно, как тот кобель, с пробитым боком, возле ночной метеостанции.
- Водки ему, водки!
- А если ГАИ?
- Заткнись, Пегий, какое ГАИ.
В Гогу силой влили пол кружки спирту, и он потихоньку начал приходить в себя.
Снова гуляли. Гуляли всю ночь, до песняка. Только студент, перебравшись на другой берег, растопил в зимовье печь и сидел в одиночестве, иногда всхлипывая, проклинал свою долю.
Ещё два дня прошли в диком угаре. Мужики, кажется, даже забыли про все неудачи, про трактор, метеостанцию, и веселились напропалую.
Практикант участия в пьянке не принимал и на день уходил в тундру. Он пытался добраться до метеостанции, но всякий раз, когда до цели оставалось несколько километров, передумывал и возвращался к бригаде.
На четвёртый день к балку подкатил на «Буране» охотовед. Узнав, что все живы и из потерь только трактор, он повеселел и успокаивал студента:
- Да не переживай ты так, подумаешь, - трактор. Жизнь она длинная, помаленьку рассчитаешься, выплатишь.
Очкарик вздыхал и ещё больше мрачнел.
А охотовед, радуясь удачной шутке, продолжал:
- Ты вот, лучше задумайся, как с метеостанцией будешь рассчитываться. Вы там прибор какой-то дорогущий раздавили, он под столом стоял. Новый совсем.
Студенту становилось плохо, в глазах темнело.
- Ладно, пошутил я, и кобель живой, привет тебе передавал. Хе-хе. Собирайся, давай, поедем в посёлок. Сонька там всех на уши поставила, - переживает за тебя.
А за трактор не думай. Вытянут его, обсушат, масло заменят, и будет как новенький. Ты весной приезжай, мы с тобой на медведей сгоняем, их тогда тьма на сопках. А парень ты, вроде, ничего.
Из балка, на проводины, вывалила вся компания. Держались друг за друга и за стены балка. Каждый пытался поцеловать студента.
«Буран», вздымая снежную пыль, лихо катил по тундре. В нарте, вздрагивая на каждом заструге, сидел очкарик. Он вытягивал шею, стараясь ещё и ещё раз поймать взглядом толпящихся мужиков, лихо размахивающих шапками. Даже не ожидал, что этот короткий жизненный отрезок подарит ему новых друзей, новые ощущения самой жизни.
Хотелось верить, что судьба ещё приведёт его на берег далёкой Камчатской реки, с покатым именем: Гольцовка.
А.Томилов.