ЧУЖОЙ.

✍🏻Ирина Шестакова, блог "Иришкины рассказы и истории о любви".
Сентябрь в этом году выдался тихим.
Берёзы за околицей стояли уже наполовину золотые, но лист держался крепко, не спешил падать — и оттого в воздухе висело то особое, звенящее предчувствие, когда лето уже кончилось, а осень ещё не вступила в силу. Пахло полынью, убранной соломой и речной водой. Утро было прохладным, но солнечным, и на траве у колодца блестела роса, крупная, как бисер.
Надя вышла со двора рано. Ведро с водой оттягивало руку, но она шла легко, привычно, и на душе было ровно — та тишина, которая бывает, когда ждёшь долго и уже перестала считать дни, а просто ждёшь, потому что иначе не умеешь.
На колхозном дворе было людно. Возле конторы стояла группа женщин, и ещё издалека Надя услышала: говорят разом, перебивая друг друга, и в голосах — то самое, особенное, чего в деревне не было уже года три.
— Надька! — крикнула через двор тётка Шура, поломойка из конторы, женщина громкая и простодушная. — Гришка-то твой вернулся!
Ведро качнулось. Вода плеснула через край, холодная, обожгла руку.
— Когда? — спросила Надя, и голос вышел чужим, тонким.
— Да ночью, на попутке. У Петровича уже был, — тётка Шура вытерла руки о передник и подошла ближе, заглядывая в лицо. — Ох, Надежда, и видный стал! Пальто городское, чемодан кожаный. Чисто барин.
— Вернулся, — повторила Надя. Не спросила — сказала. И это короткое слово вдруг потяжелело, налилось всем тем, что она не позволяла себе думать все эти пять лет.
— Ты беги, беги, — замахала на неё тётка Шура. — Небось у матери сидит.
Надя не побежала. Поставила ведро у крыльца, оправила кофту — синюю, выходную, ту самую, что берегла, — и пошла через деревню. Ноги шли сами, а в голове было пусто и гулко, как в остывшей печи.
Дом Григория стоял на взгорке, у самой берёзовой рощи. Берёзы за ним поднимались белые, светлые, и солнце, пробиваясь сквозь листву, ложилось на землю косыми тёплыми полосами. Надя остановилась у калитки. В окне мелькнул кто-то высокий, в тёмном.
Калитка скрипнула.
Григорий вышел на крыльцо и остановился. Он был действительно другим: шире в плечах, чем помнилось, и лицо другое — не мягкое, какое она знала, а твёрдое, с усмешкой, застрявшей где-то в углу губ. Пальто городское, серое, хорошее. В руке — папироса.
— Надя, — сказал он и усмехнулся. — Ждала?
Она не ответила. Смотрела на него и не находила того, кого ждала. Искала — и не находила.
— Чего молчишь? — Он спустился с крыльца, подошёл, встал близко, но не обнял. — Не узнала?
— Узнала, — сказала Надя.
— Ну и ладно. — Он затянулся папиросой и выпустил дым в сторону, мимо неё, будто и её тут не было. — Заходи. Мать борщ сварила.
Она вошла в дом. За столом сидела мать Григория, старая, сгорбленная, и смотрела на сына такими глазами, будто до сих пор не верила, что он за столом, а не в письме. Григорий сел, развалившись, закурил ещё одну...
— Ну, рассказывай, — сказала Надя и села напротив. — Как там?
— А что там? — Григорий хмыкнул. — Палатки. Морозы. Работа. Романтика, — последнее слово он выговорил с усмешкой, точно ругательство. — Снег по пояс, а ты в валенках. Красиво, когда вспоминаешь. А тогда — зубами стучали.
— А ещё что?
Он посмотрел на неё внимательно и вдруг сказал просто, без всякого перехода:
— Девчонка там была. Люба. Я её любил.
Тишина встала в доме такая, что слышно стало, как в сенях муха бьётся о стекло.
— Любил, — повторила Надя.
— Ну да. Было — и было. — Он пожал плечами. — А что? Я тебе врать не стану. Там своя жизнь, здесь - своя.
— А я? — спросила Надя тихо.
Григорий удивился. Искренне, по-детски, как удивляются люди, которые уверены, что мир устроен просто.
— Ты ждала. Я вернулся. Что тебе ещё?
Мать Григория встала и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Надя смотрела на него — на этот городской воротник, на холёные руки, на дым, который он пускал к потолку, — и понимала медленно, тяжело, как понимают самое важное и самое горькое: перед ней сидит чужой человек.
— Три года, — сказала она. — Я тебя ждала.
— Ну и что? — Григорий сдвинул брови. — Я не просил. Я тебе писал? — Он поднял палец. — Вот именно. Ни к чему это всё, Надь. Ты девка молодая, видная. Ждала — и молодец. Дождалась.
Она встала. Ровно, спокойно, хотя внутри всё обрывалось куда-то вниз, в тёмное.
— Ты меня не любишь, — сказала она.
— А тебе обязательно это? — Он усмехнулся. — Живут же люди.
Надя вышла из дома. На дворе солнце стояло уже высоко, и берёзы за рощей горели золотом, и было так тихо, так мирно, что её собственное горе показалось ей вдруг маленьким и нелепым. Она прошла до калитки, обернулась.
Григорий стоял в дверях, в пальто, с папиросой. Смотрел ей вслед и ждал, что она вернётся. Он всегда ждал, что она вернётся.
— А мне не нужен человек, который меня не любит.
И вышла за калитку. За спиной было тихо. Потом хлопнула дверь — резко, зло.
Деревня жила своей жизнью: где-то мычала корова, скрипели ворота, пахло хлебом. Надя шла по улице и не плакала.
Над берёзовой рощей поднималось солнце ясное, и осень уже стояла на пороге — со всей своей тишиной и всем своим золотом.
***
На следующее утро Надя проснулась до света. Так уж повелось с тех пор, как проводила Григория на целину: вставала раньше всех, делала по дому всё, что можно сделать молча, и только потом, когда солнце поднималось над рощей, выходила на улицу. Мать давно привыкла и не спрашивала. Отец умер ещё до войны, братья разъехались кто куда, и в доме их осталось двое — она да мать, и тишина между ними стояла своя, обжитая.
Вчерашний разговор не шёл из головы. Надя перебирала его, как перебирают старые письма: вот здесь он усмехнулся, вот здесь сказал «что тебе ещё», вот здесь смотрел мимо. И с каждым разом ей становилось всё яснее то, чего она вчера не сумела назвать словом: он не вернулся к ней. Он вернулся в деревню. Разница была огромная, и от неё холодело внутри.
Она вышла во двор, набрала воды, поставила самовар. Утро было туманное, мягкое, и туман стоял над огородом белым-белым, так что дальний плетень едва угадывался. Пахло мокрой землёй и антоновкой — яблоки в этом году уродились, и мать уже собрала первые в корзину, и они лежали на веранде, круглые, жёлтые, и весь дом пропах ими.
— Надь, — позвала мать из сеней. — Ты вчера у Гришки-то была?
— Была.
Мать помолчала, потом вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук. Была она маленькая, сухонькая, с тем самым лицом, на котором вся жизнь написана мелким почерком.
— И что?
— Ничего, мам. — Надя подбросила щепок и он загудел, задымил. — Не наш он.
Мать не стала расспрашивать. Только вздохнула — долго, с облегчением, будто ждала этих слов давно...
---
К обеду деревня уже знала всё. Знала тётка Шура, а если знала тётка Шура — знали все. Надя шла с вёдрами к колодцу и чувствовала на себе взгляды: жалостливые, любопытные, осуждающие — всякие. У колодца стояла Валя, доярка, молодая, бойкая, с веснушками и звонким голосом.
— Надюх, — сказала она, подбоченившись, — а правда, что Гришка-то твой городскую привёз?
— Какую городскую? — не поняла Надя.
— Ну, будто он не один приехал. — Валя округлила глаза. — Будто с ним баба какая-то. В райцентре осталась, а он сюда — один. Сказывают, жениться на тебе собирался, а сам…
— Валя, — сказала Надя спокойно, — ты воду набирать пришла или языком молоть?
Валя фыркнула, но отступила. Надя зачерпнула воды, подхватила вёдра на коромысло и пошла назад, и коромысло скрипело в такт шагам, и это было единственное, что нарушало утреннюю тишину.
---
Григорий объявился к вечеру. Пришёл во двор, встал у крыльца, руки в карманы, и вид у него был такой, будто он делает одолжение самим своим приходом.
Надя полола грядки. Выпрямилась, отряхнула руки, посмотрела на него.
— Чего тебе?
— Поговорить надо.
Они вышли за огород, к плетню, за которым начинался луг и речка за ним. Вечер был тихий, розовый, солнце садилось за рощу, и берёзы стояли в нём чёрными на золоте. Пахло речной сыростью и скошенной травой.
— Ты вчера зря так, — начал Григорий. — Я ведь к тебе приехал. Не к кому-то. К тебе.
— Ко мне, — повторила Надя. — А в райцентре кто остался?
Григорий дёрнул щекой — на одно короткое мгновение, но она увидела.
— Кто тебе сказал?
— Деревня, Гриша. Деревня всё знает. — Она помолчала. — Ты не один приехал. С кем?
Он долго молчал. Потом достал папиросу, закурил, и дым поплыл над плетнём, растворяясь в розовом воздухе.
— С Любой, — сказал он наконец. — С той самой. Она в райцентре, у тётки. Я её привёз. Не мог оставить.
Надя смотрела на него и не чувствовала ничего. То есть чувствовала, конечно, — где-то глубоко, — но это было такое старое, такое изношенное чувство, что оно уже не жгло.
— Зачем ты ко мне пришёл, Гриша? — спросила она.
— Затем, что я тебе слово дал. — Он вдруг оживился, точно вспомнил заготовленное. — Я тебе обещал вернуться — и вернулся. Я в деревне останусь. Люба — она потерпит, она городская, привыкла. А ты — ты моя невеста. Всё как условились.
— Как условились, — повторила Надя и вдруг усмехнулась — Гриша, ты думаешь, я ждала тебя, чтобы ты мне сделал одолжение?
— Да какое одолжение! — Он повысил голос, взмахнул рукой. — Я тебе жизнь предлагаю! Не в палатке же тебе жить, а в доме. Муж будет, хозяйство. Ты кто такая, чтобы отказываться-то?
— Ты предлагаешь мне себя, — сказала она. — А мне не нужен человек, который меня не любит. Я тебе это вчера сказала. Сегодня повторю.
— Любовь, — протянул Григорий с презрением. — Придумала тоже. Любовь — это когда вместе живут, дети, хозяйство. А то, что ты… — он мотнул головой в её сторону, — это у тебя в голове, книжки начиталась.
Надя покачала головой.
— Ты в палатке не один год прожил, — сказала она тихо. — И ничему не научился.
Она повернулась и пошла к дому. Григорий крикнул что-то вслед — грубое, злое, — но она не обернулась. Шла по тропинке между грядками, и солнце уже ушло за рощу, и над лугом поднимался туман, белый, мягкий, и в тумане этом деревня казалась другой — не той, где она выросла, а какой-то новой, ещё не обжитой.
Дома мать сидела у окна, вязала. Подняла глаза.
— Ну что?
— Ничего, мам, — сказала Надя и села рядом. — Всё как надо.
И мать, помолчав, кивнула и снова взялась за спицы, и в доме стало тихо, тепло, и пахло антоновкой, и самовар на столе ещё не остыл.
---
А Григорий ещё долго стоял у плетня. Смотрел на дом, на тёмные окна, на свет в кухне — жёлтый, тёплый. Потом плюнул, затоптал папиросу и пошёл к своему дому. По дороге завернул к Петровичу, и они сидели до полуночи, и Григорий пил самогон и рассказывал, как он «эту деревенщину» проучит, и Петрович кивал, но молчал, потому что человек он был неглупый и всё понимал.
А за речкой, над лугом, туман поднимался всё выше, и звёзды проступали в небе одна за другой, и было так тихо, как бывает только в сентябре, когда лето уже отпустило, а осень ещё не взялась за дело.
Глава 2.
Октябрь пришёл с дождями. Деревня сразу стала другой: улицы развезло, с крыш текло, и по утрам над рекой стоял такой густой туман, что противоположного берега не видать было до полудня. Листья на берёзах облетели разом, за одну ночь, и роща за околицей стояла теперь голая, серая, сквозная, и в ней было видно далеко-далеко — до самого поля, где чернела убранная стерня.
Надя любила эту пору. Летом в деревне не продохнуть от работы и от людей, а осенью всё стихало, и можно было жить медленно, думать подолгу и никуда не спешить.
Григорий остался. Это было странно и всем заметно: он остался, хотя никто его не держал. Работал он в колхозе — то на току, то на складе, — но работал спустя рукава, так, будто делал одолжение. Ходил в своём городском пальто, пока оно совсем не промокло и не повисло на нём мокрой тряпкой, потом надел старое отцовское, но и оно сидело на нём как чужое. Вечерами он сидел у Петровича, и в окнах его дома допоздна горел свет, и слышно было, как он громко говорит и смеётся, — а смех у него был невесёлый, с надрывом.
В деревне к нему привыкли, но не приняли. Мужики здоровались сухо, бабы на него смотрели с тем особым деревенским выражением, в котором жалость мешалась с презрением, а старики на завалинке провожали его долгими взглядами и качали головами. Он был свой по крови и чужой по всему остальному, и эта двойственность висела над ним, как мокрая туча.
С Надей он не здоровался. Проходил мимо, глядя в землю или в сторону, будто её и не было. А один раз, в конце октября, столкнулись они у сельмага — она выходила с хлебом, он входил, — и он посторонился, и она прошла, и ни один не сказал ни слова. Продавщица Клава потом рассказывала, что Григорий после этого полчаса стоял у прилавка и ничего не мог купить, всё забывал, что хотел.
---
А в ноябре появился Пётр.
Он приехал не в деревню — в машинно-тракторную станцию, что за рекой, — но в деревне сразу узнали: тракторист, тридцать два года, неженатый, приехал из соседнего района . Высокий, широкий, с медленными, спокойными движениями и лицом, на котором написано было что-то простое и надёжное. Ходил он в телогрейке, в сапогах, курил махорку, и было в нём то, чего Надя давно не видела в людях: основательность. Не яркость, не удаль, не городской лоск — а именно основательность, уверенность человека, который знает, зачем живёт и что делает.
Познакомились они буднично. Надя ходила через речку на ферму — помогала там по осени, — и в один из первых морозных дней, когда речку уже прихватило тонким ледком и по льду было скользко, она поскользнулась на мостках и уронила в воду сумку с продуктами. Пётр как раз чинил свой трактор у берега, услышал всплеск, обернулся.
— Эх, — сказал он, подходя. — Всё уплыло?
— Да нет, — Надя поднялась, отряхивая мокрые руки. — Хлеб только жалко.
Он молча снял телогрейку, бросил на перила, закатал рукава и полез в воду по колено, достал сумку. Вынес, поставил на мостки. Вода с него текла ручьями, а он стоял и улыбался — широко, просто, без всякого умысла.
— Хлеб цел, — сказал он. — Мокрый только.
— Спасибо, — сказала Надя и вдруг, неожиданно для себя, засмеялась.
Он посмотрел на неё и тоже засмеялся, и так они стояли на мостках, двое взрослых людей, и смеялись над мокрым хлебом, и над речкой уже садилось низкое ноябрьское солнце, красное, холодное, и на воде лежал ледок, тонкий, прозрачный, и в нём отражалось небо.
---
Пётр стал заходить. Сначала — по делу: то дров напилить, то крыльцо поправить. Мать посматривала на него с одобрением, но молчала. Надя тоже молчала — но иначе, чем раньше. В её молчании теперь было что-то живое, тёплое, как в остывающем доме, куда снова принесли огня.
Он не говорил красивых слов. Не рассказывал о любви, не обещал. Просто приходил, делал, что надо, и уходил, и это было лучше всяких слов. Однажды они сидели на крыльце, пили чай с антоновкой, и он сказал:
— Надь. А чего ты меня не спросишь, почему я не женился до сих пор?
— А чего спрашивать? — Она пожала плечами. — Не встретил, наверное.
— Не встретил, — согласился он. — Всё не то было. — Помолчал. — А вот сейчас — то.
Она не ответила. Но не отвела глаз, и он не отвёл, и в этом молчании было больше, чем в любом разговоре.
---
А Григорий тем временем пил всё чаще. Люба, та самая, из райцентра, приехала один раз — городская, в пальто, с чемоданом, — постояла у его калитки, поговорила с ним на улице, и уехала. Больше её не видели. Говорили, что она вернулась к тётке и что Григорий после её отъезда три дня не выходил из дома, а потом вышел — мрачный, с опухшим лицом, — и пошёл на работу, и работал молча, как машина.
В конце ноября он пришёл к Наде. Вечер был морозный, ясный, звёздный, снег уже лежал — первый, тонкий, — и скрипел под сапогами. Надя вышла на стук в дверь и увидела его на крыльце: пьяного, в расстёгнутом пальто, с лицом, на котором было что-то новое, чего она раньше не видела, — отчаяние.
— Надя, — сказал он хрипло. — Я тебя люблю.
Она смотрела на него молча. За его спиной, над крышей, стояло небо, чёрное и звёздное, и снег блестел в свете из окна.
— Я тебя люблю, — повторил он, качнувшись. — Слышишь? Люблю. Я понял. Я всё понял. Ты только скажи…
— Гриша, — сказала Надя тихо. — Ты меня не любишь. Ты любишь то, что я тебя ждала. Это разное.
Он замер. Долго стоял, глядя на неё, и лицо у него было такое, будто он впервые услышал эти слова — по-настоящему услышал.
— Иди домой, — сказала Надя. — Простынешь.
И закрыла дверь.
---
Он уехал в декабре. Никто его не провожал. Уехал так же, как приехал, — с чемоданом, на попутке, только пальто на нём было уже старое, отцовское, а лицо — не насмешливое, а пустое. Деревня узнала об этом к обеду, и к вечеру никто уже не вспоминал о нём. Жизнь шла своим чередом: зима, снег, короткие дни, длинные вечера.
А в январе Пётр пришёл к Наде с отцом — свататься. Всё было просто, по-деревенски: сидели за столом, пили чай, договаривались о сроке. Мать Надина плакала тихо, в платок, но это были хорошие слёзы. Пётр сидел рядом с Надей и молчал, но под столом нашёл её руку и сжал — крепко, надёжно, как умел.
Свадьбу играли в феврале. Было морозно, снежно, и невеста в белом платье, стояла в сельсовете, и Пётр рядом с ней был красный от смущения, и вся деревня пришла посмотреть, и гармонист играл так, что стёкла звенели.
Надя смотрела на своего мужа — спокойного, надёжного, — и думала, что счастье, оказывается, бывает негромким. Не таким, о котором пишут в книгах. А таким: тёплым, как печь зимой, простым, как хлеб, крепким, как мороз.
***
Прошло десять лет.
В деревне многое переменилось. Провели электричество в те дома, где его ещё не было, поставили новый клуб — не чета старому, с колоннами и сценой, — и в сельмаге теперь продавали не только ситец и мыло, но и телевизоры, и один такой стоял у Петровича в горнице, и по вечерам к нему собиралась вся улица. Деревня росла: кто-то уезжал в город, кто-то возвращался, а больше оставалось, и жизнь шла ровно, как река в межень.
У Нади с Петром было двое — сын и дочка. Сын, Витька, уже ходил в третий класс, был смышлёный, озорной, весь в отца — такой же широкий и спокойный. Дочка, Катя, была ещё мала, ходила за матерью хвостиком и уже вовсю командовала курами во дворе. Дом у них стоял на краю деревни, у самой рощи, и был полон — полон шума, смеха, топота, криков и того особенного беспорядка, который бывает только в домах, где живут дети и где всем хорошо.
Надя пополнела, раздалась, и лицо у неё стало другое — спокойное, округлое, с теми мягкими морщинками у глаз, которые появляются от частой улыбки. Она работала на ферме, потом перешла в школу — поварихой, — и работа эта была ей по душе: возиться с детьми, кормить их, слушать их гомон. Пётр всё так же работал на тракторе, только теперь уже на новом, мощном, и дома бывал меньше, но приходил всегда с тем же спокойным лицом и той же широкой улыбкой.
О Григории не вспоминали. Вернее, вспоминали, конечно, — в деревне помнят всё, — но как-то вскользь, мимоходом, как вспоминают про давно закрытую дорогу: была и была, а теперь вон новая. Говорили, что он в городе, что устроился на завод, что женился. Тётка Шура, которая ездила в город к дочери, видела его один раз — сказала, постарел, обрюзг, ходит в кепке. Больше ничего не сказала, а Надя и не спрашивала.
---
Письмо пришло в конце марта. День был серый, тёплый, снег уже сошёл, и во дворе стояли лужи, и по ним плавали прошлогодние листья. Надя разбирала почту — газету, счёт за электричество, ещё какую-то бумажку — и вдруг среди них оказался конверт. Простой, серый, с обратным адресом, написанным чужим, но смутно знакомым почерком.
Она повертела его в руках, потом вскрыла ножом и вынула листок. Листок был в клетку, вырванный из тетради, и почерк был тот самый — угловатый, торопливый, с наклоном вправо.
«Здравствуй, Надя.
Не знаю, зачем пишу. Наверное, затем, что больше некому.
Я женат. Жена — хорошая женщина, работает в столовой, не пьёт, не скандалит. У нас дочь. Я назвал её Надей.
Не потому что люблю. Ты не подумай, что я это пишу, чтобы тебя разжалобить. Я давно уже ничего не чувствую — так, пустота одна. А назвал потому, что хочу помнить, что я потерял. И это моё наказание.
Я тогда в деревне всё ходил мимо твоего дома и думал: вернусь — попрошу, скажу, как надо. А потом понял, что говорить-то нечего. Ты была права в том, что сказала тогда на крыльце. Я это понял только через год, а через два — смирился.
Ты, наверное, счастлива. Дай тебе Бог. Я не завидую — я просто знаю, что так бывает: у одних получается, у других нет.
Не отвечай. Мне не надо. Просто знай, что я помню.
Григорий».
Надя дочитала и положила листок на стол. За окном капало с крыши, и воробьи дрались в луже, и где-то в доме Катя пела свою бесконечную песню, а Витька, вернувшись из школы, громыхал в сенях сапогами.
Она ещё раз перечитала письмо. Потом встала, открыла печную дверцу и бросила листок в огонь.
Бумага вспыхнула сразу, и в печи стало на мгновение светло, тепло, и огонь лизнул клетчатый листок, и он свернулся, почернел и рассыпался.
Надя закрыла дверцу и пошла на кухню — варить обед.
---
Вечером пришёл Пётр. Сел за стол, усталый, в мазуте, и Надя подала ему щи, хлеб, картошку. Он ел молча, не спеша, и она сидела напротив, и в доме было тепло, и пахло щами и хлебом, и Витька под столом дёргал кота за хвост, и Катя уже спала в своей кроватке за занавеской.
— Что нового? — спросил Пётр, доедая.
— Ничего, — сказала Надя. — Письмо вот получила. Из города.
Пётр поднял глаза.
— От кого?
— От Григория.
Он помолчал, потом отодвинул тарелку и посмотрел на неё внимательно, без ревности, но серьёзно.
— И что он пишет?
— Ничего. — Надя пожала плечами. — Что женился, дочь Надей назвал. Что помнит.
— А ты?
Она встала, собрала тарелки, понесла к умывальнику. Обернулась от раковины.
— Сожгла, — сказала она просто.
Пётр кивнул. И больше не спрашивал. Он был человеком, который понимал, что не всё на свете надо обсуждать, что есть вещи, которые жена говорит — и этого достаточно.
---
Ночью, когда все спали, Надя вышла на крыльцо. Было тихо, звёздно, и в роще за домом кто-то шуршал — то ли ёж, то ли ветер. Пахло весной: мокрой землёй, набухающими почками, тем особенным, что не передать словами, — тем, что бывает только в конце марта, когда зима уже сдалась, а весна ещё не вступила в силу.
Она стояла на крыльце и думала о том, что жизнь её сложилась не так, как она представляла в семнадцать лет. Не было ни городской квартиры, ни мужа-романтика, ни долгих разговоров о любви под звёздами. Была работа, были дети, был муж, который не говорил красивых слов, но который в любую погоду вставал в пять утра, чтобы она могла поспать ещё полчаса. Было это вот крыльцо, этот дом, эта роща за окном. И это было счастье — негромкое, простое, своё.
А письмо — что письмо? Оно осталось в печи, в золе, вместе с тем, что было когда-то. И Надя, постояв ещё немного на холодном крыльце, вернулась в дом, поправила одеяло на Кате, поцеловала спящего Витьку в тёплую макушку и легла рядом с мужем.
За окном занимался рассвет. Деревня просыпалась, где-то мычала корова, где-то скрипели ворота, и над рощей поднималось солнце — белое, ясное, весеннее.