15 ЧАСТЬ

_______________________________________
V. В ПОРТУ
_______________________________________
3
Мы в доках копошились день-деньской.
Что ж! Человек и камни б грызть решился,
Когда б светляк надежды золотой
Хоть издали во тьме к нему явился.
Нам был привычен пот наш трудовой.
Уж он не первый раз с чела катился...
Где этот лен, узнать бы я хотел,
Который пот мужицкий не проел?
Народ силен. Он только стиснет зубы
Да спину нагруженную согнет —
И пусть работа не идет на убыль,
Лишь цель была б ясна, а уж народ,
Пропахший потом и обросший грубой
Сермяжной кожей, — он не подведет.
В нем крепок дух, он не боится крена
И лбом готов пробить любую стену.
А здесь нам душу окрыляла цель.
И, позабыв об отдыхе и сроках,
Голодные, худые, как артель
Наемных батраков, мы встали в доках
И знали: через несколько недель
Увидим мы над палубой высокой
Желанный вымпел нового пути,
И скажем мы чужой земле — «прости».
Слыхали мы, что будто с нас не станут
Брать денег за проезд, что есть приказ,
Чтоб нас в морскую записать охрану
И чтоб харчами обеспечить нас,
Что будем подчиняться капитану,
А баб с детьми посадят в третий класс,
Под палубу, чтоб прятались от зноя...
В то время пахло в воздухе войною,
А экипажи мор побил. Итак,
Мы ждали терпеливо извещенья,
В порту перебиваясь кое-как.
А время шло... Мы приняли решенье
Проситься на галеры. Весь барак
Ходил к начальству, потеряв терпенье.
Но вскоре и до нас молва дошла,
Что там творятся странные дела.
В то время, без особого желанья,
Узнали город мы. Он был двойной,
Хотя и был накрыт одним названьем,
Как крышей. Верх светился белизной,
Пронизанной то башнею, то зданьем,
А низ кишел вонючей нищетой,
Но было прочно тайное скрепленье —
Внизу зрел гнев, а сверху шло презренье.
Тут надо бы, пером вооружась,
Вам рассказать о сказочных красотках,
Лежащих на террасах, развалясь,
До сумерек, в бумажных папильотках,*
Про попугаев, что в кусты вцепясь,
Орут одно и то же вo всю глотку,
Природе и уму наперекор,
А с крыш им вторит обезьяний хор.
*в бумажных папильотках — в бумажных бигудях
И лишь когда край неба станет розов
От солнца, заходящего вдали,
Все оживает. Слышен шум повозок,
Носильщики проносятся в пыли,
И, на подушках развалясь, стрекозы,*
Ресницы опуская до земли,
В носилках проплывают на гулянье,
И локоны струят благоуханье.
*стрекозы — имеются в виду «сказочные красотки,
лежащие на террасах, развалясь»
Вот группа расфуфыренных господ.
Прислушайтесь на миг к их разговору:
Проценты, числа, биржа и доход,
Здесь ни о чем ином не будет спору.
А там, внизу, рабочий люд снует,
Плывут галеры, хлопают моторы.
Там угольщики, отирая пот,
Впряглись в шлею. Погрузка там идет.
И гул ползет, врываясь в разговоры,
Как дальний гром. Но пусть вверху орет
В испуге хор пичужек красноперых —
Никто и головы не повернет.
А вагонетки двигаются в гору,
Шлея ползет, до крови плечи трет.
Гляди — сорвался кто-то с тропки узкой...
И снова продолжается погрузка.
. . . . . . . . . . . . . . . . .
Другая мода по воскресным дням —
На площадях народ — водоворотом!
С утра толпятся негры тут и там,
К костельным собираются воротам
И, колокол заслышав, рвутся в храм.
От каждого воняет козьим потом
И каждый третий с тросточкой пришел
И пса привел. Глядишь — набит костел.
Вот франт такой усядется на лавку,
Трость под себя, нафабрен,* хоть и бос,
И ну вертеться, наблюдать за давкой,
А за ухом огрызки папирос
Торчат из-под кудрей. Потреплет шавку
И, поплевав в кулак, концы волос
Пригладит, чтобы стать милей и краше,
А пес пока обнюхивает чаши.
*нафабрен — нафабрить, фабрить, нафабривать — красить, чернить, натирать фаброй
Фабра — это устаревшее косметическое средство. Так называли специальную мазь или краску, которую использовали, чтобы: натирать усы и бороду, фиксируя их форму (чтобы не свисали);
окрашивать волосы в темный цвет. Обычно фабру делали в виде помады на основе воска с добавлением вяжущих и ароматических веществ.
Вдруг ксендз* как заорет: — О сброд бродяг!
О негодяи! Подлые неряхи!
Так что ж — костел и бог для вас — пустяк?
На Польшу посмотрите, россомахи!
Она пример дает вам, — как-никак,
От Ляха** происходим мы, поляки!
А это, брат, не шутка! Вот и тут,
Вы слышите, молитвы как поют?
*ксёндз — священник
**Лях (по другим источникам — Лех) — легендарный предок польского народа
О Польша! Польша... Знаете ль, бараны,
Что это значит? Эй вы, с палок слезть!
Да там песок — вы слышите, болваны?
Дороже, чем хрусталь и жемчуг здесь!
Да слезете вы с палок, грубияны?
О Польша... Что на свете лучше есть?
Да кабы снег не завалил дорогу,
Христос родился в Польше бы, ей-богу!
Но ничего. В коляде есть о том,
Что Польша встанет, поборов невзгоды,
В огнях, что разнесется наш псалом
Весенним песнопением свободы
По всей земле огромной и потом
Один закон получат все народы,
Не итальянский, не французский — он
Божественною силою силен.
Все на колени, дурни! Это слово
Покорно слушать ваша голь должна!
О Польша-мать! Народа полевого
Ты королева... Гордая, одна
Стоишь среди цветенья золотого,
Вся в серебре народных слез, бледна,
В рубинах крови... Ты всего дороже...
Что говорю? Зачем я плачу? Боже!..
Ксендз зарыдал, упала голова,
Он на колени встал перед дарами,
И мы за ним, как по ветру трава.
Так раз в семь дней воскресными утрами
Речь польская звучала, хоть слова
Не понимал никто здесь, в этом храме,
Но, слыша, как в слезах она звучит,
Как дети, негры плакали навзрыд.
Так вскоре проповедника Благоту
Узнал весь город. По воскресным дням,
Разряженные в шелк и позолоту,
В костел съезжались толпы знатных дам.
Ксендз знал, что лишь открыть успеет рот он,
Как женщины платки несут к глазам,
Хоть польских слов толпа не понимала,
Но это не мешало им нимало.
И ксендз им говорил о короле,
О славном Собке, даже о Костюшке,*
И о литовской горестной земле, —
И речь, как мост, вела к родной опушке —
В простор мазурских** сладостных полей,
К простой, далекой польской деревушке.
Увлекшись, как токующий глухарь,
Он плакал, хоть епископ звал в алтарь.
*Собек — Ян III Собеский (1624-1696), польский король (1674-1696), талантливый полководец. В союзе с Австрией одержал крупнейшую победу над турками в битве под Веной 12 сентября 1683 года.
Костюшко Тадеуш (1746-1817) — выдающийся деятель польского национально-освободительного движения.
**Мазуры — крупная этнографическая группа поляков, населяющая северо-восточную часть Польши (часть Мазовии, Подлясье). В свою очередь распадается на ряд более мелких групп. Мазуры являются потомками мазовшан — одного из основных племен, участвовавших в формировании польской народности.
Он говорил так пламенно, так живо,
Как будто ждал пришествия Христа
Иль Троицы святой... и что за диво!
Казалось, проповедника уста
Нам изливают чудные мотивы,
И музыка повсюду разлита,
И голос труб доносится печальный,
И словно слышен пушки гром пасхальной.
Бой, битва. Как из тысячи орудий
Грохочет проповедь. Приход смущен.
Внимая грозным звукам, смолкли люди,
Рокочет воздух, и дрожит амвон.
Нагнись, не то убьют! И мысль о чуде
Является невольно... Шелк знамен,
Из пламени встает... и вот все больше
Круг рыцарей, до гроба верных Польше.
Овеянная вечной славой рать...
Ксендз говорит, протягивает руки...
Пылает взор, готовый пронизать
Весь мир, воскресший после смертной муки...
Вступает хор... И льется благодать!
О музыки торжественные звуки!
(А органист Хвалибуг — польский пан.)
И вот вступил рыдающий орган.
Итак, окончив проповедь, Благота, —
Я видел сам, — весь красный шел в притвор
Чтоб у распятья, точно у оплота
Своей тоски склониться... До сих пор
Я помню то чело и капли пота,
Рыдание и воспаленный взор...
Таких речей ни разу не слыхал я,
Хоть в Краков к брату-ксендзу наезжал я.
Но к тем, кто пил в портовых кабаках,
К голодным угольщикам изможденным,
По воскресеньям приходил монах
С опущенным на брови капюшоном,
Крест на груди и руки в рукавах,
И бледный лик казался утомленным.
Блестя босыми пятками, монах
Шел молча, лишь огонь сиял в глазах.
Он посещал галеры, на которых
Сидел часами с паствою своей.
Но только дрогнет колокол собора,
Он шел к толпе, читать молитвы ей.
И портовые девки, без разбора,
Кто где стоит — средь нефти и углей,
Бросались на колени пред монахом,
Объятые раскаяньем и страхом.
А там-то, глянь, рабочий паренька
За шиворот схватил и понукает:
— Читай молитву! Я тебя, щенка... —
Тот плачет... — Отче наш... — и замолкает,
Не помнит дальше... Взмахом кулака
Грозит отец: — Да кто же так читает!
Эх, сукин сын! Я выбью эту блажь! —
И плачет сам — не помнит Отче наш...
Но вот к монаху кинулись молиться
Слепцы, калеки, разный нищий сброд,
И хоть молитву заглушали птицы,
Как туча закрывая небосвод,
Его не отвлекали ни девицы,
Ни птицы, ни толпящийся народ —
Он говорил с голодными о хлебе,
И призывал Отцу молиться в небе
Сирот. И этот грязный сброд, содом,
Голодные калеки, оборванцы,
Где брат на брата вышел бы с ножом,
Стихали вдруг, как божьи новобранцы,
На лицах, исковерканных трудом,
Сквозь грязь уже играет блеск румянца,
Их снова превращая в сыновей
Полузабытой родины своей.
Иной из них, успевший нахлебаться,
Все ж выходил, шатаясь, на порог:
— Ты кто такой? Довольно тут шататься!
Ты хлеб мне дай... а детям дай пирог! —
Но наш монах не думал обижаться,
Он все молился, глядя на восток.
И несся голос: — Бейте же тревогу!
Пора настала! Так угодно богу!
. . . . . . . . . . . . . . . . .
Да что скрывать, мы раскусили вмиг.
Хоть нас братва к себе не подпускала,
Но с мужиком столкуется мужик.
Не нынче-завтра надо ждать начала,
Не нынче-завтра разнесем тупик
И пробку выбьем ту, что затыкала
Воды шипучей дремлющий каскад, —
И трудно будет вбить ее назад.
Я не за революцию — та мера
Не для меня, хоть говорят про нас,
Что мы «бродяги-революционеры»;
Но пусть меня попробуют хоть раз
Запрячь, как нас впрягали в Минас-Жерас...*
К чертям! Не зря ношу я про запас
Кулак кузнецкий... Я не забияка,
Но если так, — пусть нас рассудит драка!
*Минас-Жерас — Минас-Жерайс — штат на востоке Бразилии
Что ж, труд так труд! И если ты силен,
И если ты, по счастью, не калека,
Трудись, таков уж божеский закон,
Но чтобы человек над человеком
Был так несправедливо вознесен,
Чтоб, кто повыше, отрубал от ссека,*
А кто пониже — кости ждал, как пес, —
О нет, такому не учил Христос!
*ссек — это часть говяжьей туши — задняя, лучшая часть мяса
А уголь там как раз держали швабы.*
Отъелись, черти, как окорока!
В своих конторах квакают, как жабы,
Отращивают жирные бока,
А чтоб спуститься в доки к нам хотя бы
На полчаса — небось кишка тонка!
Нагнали в доки стряпчих да агентов...
А чтоб вы сдохли от своих процентов!
*швабы — немцы
Хоть корабли, груженные углем,
Из порта уходили регулярно,
Но знал народ, согбенный под кулём,
Что будет знак — и сгинет мрак кошмарный;
И хоть иной ходил один, молчком,
Но чуткий слух ловил сигнал пожарный:
Обида всех спаяла, видит бог, —
Тут сам бы папа римский не помог!
В ту пору в море началось волненье.
Казалось, мгла повсюду разлита
И ветер, как в кудели,* в белой пене
Играл. Погасли краски и цвета,
Смешалось все, как в утро сотворенья,
Когда над всем царила темнота,
Когда создатель свет благословенный
Еще не отделил от тьмы вселенной.
*кудель — очищенное от костры волокно льна, конопли или шерсть, приготовленные для прядения; (костра — одревесневшие части стеблей прядильных растений)
И как-то раз мы видим — что за черт! —
Корабль, качаясь на морском просторе,
С попутным ветром мчится прямо в порт,
То, как мужик, хлебнувший лишку с горя,
Шатается, в движениях не тверд,
То вновь несется по раздолью моря,
То сбавит ход, чуть крылья вихрь свернет,
И как огромный лебедь к нам плывет.
Мне это вовсе не казалось странным,
Но матросня, глаза тараща, ждет —
Когда ж взметнется флаг над океаном?
И почему сигналов не дает
Тот странный бриг?.. А он опять, как пьяный:
То вдруг качнется, то летит вперед,
То как слепой склоняет мачты снова,
Как будто нет на вахте рулевого.
Играет вихрь в высоких пapycax.
Корабль летит. Он кажется миражем.
И видим мы: висит на мачте флаг
Опущенный. И ни души. Куда же
Исчезли все? Тут что-нибудь не так...
И почему не видно экипажа?
Послали лодку. Ждем. И вдруг кричат:
— Imaсulata!* Смерть на нем! Назад!
*Imaculata! — Пречистая дева! (искаж. португальск.)
Хватай шесты! На лодки все! За весла!
Отталкивай от берега назад! —
Уж трупный запах с ветром к нам донесся...
Но быстро лодки по морю скользят —
Навстречу кораблю плывут матросы...
Приблизились... толкаются... кричат...
О скользкую обшивку тычут жерди
И с ужасом глядят на судно смерти.
В портах давно прослышали о том,
Что мечется по морю зараженный
Корабль. И ни живой души на нем.
И где бы ни пристал он, окрыленный
Попутным ветром, — ночью или днем,
Схватив шесты, морские батальоны
Его толкают прочь, и призрак злой
Скрывается. Но нынче дул такой
Ужасный вихрь, что никакие силы
Его толкнуть обратно не могли,
Его все ближе в гавань заносило.
Вернулись лодки. На берег сошли
Матросы; их трясло, на шеях жилы
Набрякли... даже шагу не могли
Ступить, так отравил их запах трупный.
Корабль все приближался неприступный.
Вдруг прибежал Забуда. Бел как мел...*
— Эй, пороху! Взорвать его, ребята!
Посторонись народ, покуда цел!
Готовьте лодку, порох и канаты! —
Сказал и на монаха поглядел... —
Послушай, ксендз... Боюсь, чтоб чертенята
Из-за души моей не подрались...
Так отпусти грехи, не поленись...
*Вдруг прибежал Забуда — Забуда — шляхтич, участник польского национально-освободительного восстания 1863 года. После подавления восстания был сослан, из ссылки бежал в Бразилию. Тяжелые жизненные обстоятельства сломили его. Только
после встречи на чужбине с представителями своего народа в нем просыпается снова чувство собственного достоинства, национальная гордость, которая находит выражение в его героическом подвиге.
(шляхтич — дворянин, шляхта — дворянство)
И бросился монах к нему на шею,
Руками обхватил и зарыдал...
— О брат мой! Брат! Твои грехи бледнеют
Пред подвигом твоим... — и замолчал,
От страшного напутствия немея...
И тут Забуда факел в руки взял,
Схватил весло и вдоль волны широкой
Поплыл навстречу смерти недалекой.
И, головы под ветром обнажив,
Толпа в слезах упала на колени...
Тут кое-кто из самых молодых
Хотел поплыть за ним, но разрешенья
Монах им не дал... Мы сдержали их...
И слышим крик... Тот крик, клянусь спасеньем,
Мне не забыть до Страшного суда:
— Да славится край польский навсегда!
— Да славится!.. — как эхо, во всю глотку
Завыли мы, уже давясь от слез...
Все дальше, дальше убегает лодка,
Как далеко отлив ее унес!
Вот поднялась волны перегородка
И скрыла все... И снова виден нос...
И пена волн вокруг, как белый обод,
Волна упала, словно крышка гроба...
И сердце в ребра молотом стучит
И вдруг — сверканье, грохот, гром... Свершилось!
О крест господень! Столб огня стоит
Над гладью моря. Бездна отворилась,
Залаяла и стихла. Всё молчит.
И тишина на волны опустилась...
А этот, Безымянный, так и знай,
Взлетел прямой наводкой в божий рай!
И в ужасе народ, как в землю вбитый,
Стоял, своих не покидая мест...
Тут бабы — в плач, попробуй их уйми ты!
Но наш монах, творя широкий крест,
Старался дым развеять ядовитый,
Который, все сгущаясь, плыл окрест
И, точно саван бедняка холщовый,
Вкруг гроба обвивался громового.
И лишь тогда, когда исчез туман,
Мы стерли слезы и с коленей встали.
И тихо колыхался океан,
Внимая человеческой печали.
Так спите ж в мире, вы, кому был дан
Удел страдать, пока в небесной дали
Не начали архангелы трубить...
А наш удел — еще дышать и жить...
. . . . . . . . . . . . . . . . .
И как с Голгофы,* медленно ступая,
В молчанье возвращались мы назад.
Но что это колеблется, сверкая?
Тень? Нет не тень... Смотри получше, брат...
Там словно стрелка бьется золотая
И, чу!.. доспехи, кажется, гремят...
Не рыцарей ли тени? — вот так чудо! —
Явились после подвига Забуды?
*Голгофа — холм близ Иерусалима, где, по преданию, был распят Христос
Быть может, должен был пред их судом
Предстать он, шляхтич тот, что по дорогам
Влачил шляхетство,* позабыв о нем,
И как свеча вдруг засиял пред богом,
И подтвердил права на герб огнем,
И вот, закрыв процесс, в порядке строгом,
Ему вручают шлем, и меч стучит
О щит стальной, не разбивая щит.
*шляхетство — то же, что шляхта (шляхта — дворянство)
Так думал я, когда Ян Баня знаком
Меня от странных грез моих отвлек:
— А этот-то приблудный за бараком
Опять всю ночь бродил, потом прилег
Во рву, все ждал, как змей, прикрытый мраком. —
У Косов нынче мальчик занемог,
Так жгли свечу до света... А, проклятый,
Уж я его поберегу лопатой...
А то и топором! Нельзя зевать!
Еще недоставало! Вот бандиты!
Чтоб наши женщины шли к ним в кровать!
Чтоб не было от бога нам защиты!
Чтоб после швабов... выбл@@ков* качать...
Довольно нам терпеть! По горло сыты!
Сегодня же на страже у ворот
Мы встанем оба. Третий Рох. Идет?
*выбл@@ок — незаконнорожденный ребенок; презрительно–оскорбительное обращение к ребенку
— Идет! — И только стиснул я дубину,
Как шум послышался издалека,
Как под Купалу в ночь, когда, плотину
Сорвав, река спешит залить луга
И с бульканьем несет свою пучину.
Но оказалось, это не река,
А два потока напрягли усилья,
Вращая с шумом мельничные крылья.
Я о тебе, пан Магер, гордый брат,
Поляк, который шляхтичем был сроду,
А вот надел поношенный халат
Да безрукавку — вот какую моду
Завел, сел за прилавком — рад не рад,
Прошенья, жалобы строчит народу,
И так весь день за небольшую мзду
Перо скрипит, как грешники в аду.
Доверчивость и глупость обирая,
Ты первый здесь советчик и оплот.
Придет ли сирота к тебе, рыдая,
Вдова ли несчастливая придет,
Парнишка бедный, право добывая,
Или сам черт — всяк грош тебе дает,
И ты, подкинув деньги на ладони,
Их прячешь, чтоб потом спустить в притоне.
Напротив — Зджара, важный как индюк,
И оттого-то люди сторонятся,
Проходят мимо, не прося услуг.
Но гордый шляхтич не привык сгибаться,
Сидит с пером проржавленным сам-друг,*
Ни с кем в квартале не желая знаться,
Осунулся от голода, зачах,
Но плащ все тот же на худых плечах.
*сам-друг — вдвоем
И вот, не выдержав напора злости,
Отодвигает с шумом табурет,
Запахивает плащ, при этом кости
Ключиц вдруг обнажив, кляня весь свет,
Бежит к соседу... — А, не ждали в гости?
Всё хамам* пишешь жалобы, сосед!
Так мне теперь пиши и вот такую!
Я заплачу... Пиши же! Я диктую:
*хам — простолюдин; презрительное название крепостного крестьянина, а также человека, принадлежащего к низшим сословиям общества
Клянусь перед судом, как на кресте,
Что мой надел с землею и рекою
В годину бед народных, в нищете,
Оставил я, пусть бог своей рукою
Меня в моей поддержит правоте!
Пусть заживо под гробовой доскою
Сгнию, коль уличат меня во лжи!
А Магер рядом у моей межи!
Но Магер уж вскочил, заволновался,
Руками машет, покраснел, как рак:
— Так, значит, часть я съел? — Он задыхался. —
Ручья две кварты* выпил? Или как?
Иль в землю вашей милости впахался
Волом? — Он посинел. — Ах ты мокряк!
Свидетелей давай сюда, бродяга!
И чтобы мне была бума... бумага!
*кварта — мера объема жидких и сыпучих тел; 1 кварта примерно соответствует 1 литру
От злости захлебнулся, замолчал.
На шее жилы синие набрякли.
Тут Зджара: — Ах ты змей! Ах ты шакал!
Бумагу? А не хочешь в глотку пакли?
Как ломом дам тебе... Чтоб ты пропал!
Так эти груши три твои? Не так ли?
Твой камень на меже? Чтоб ты подох!
Хотел меня упечь, да не дал бог!
Свидетелей тебе? Придут оравой,
Все те, кто жил... Теперь кресты одни...
В земле, подлец, мое хранится право...
Собаки будут выть, когда они
Проследуют процессией кровавой
И подтвердят, что вместе мы в те дни
Дрались в курпевской партии под Глинкой,
А ваша милость грелась под перинкой!
Трус подлый! Недостоин ты герба!
Из выкрестов,* наверно? Жалкий кролик! —
Взбесился Магер, пот отер со лба
И заорал истошно, как от колик:
— Ах ты каналья!** Ах ты голытьба!
Нет, врешь, зараза, лучше я католик,
Чем ты! Ты будешь маяться в аду,
Как тварь! А я на небо попаду!
*выкресты — перешедшие в христианство из другой религии
**каналья — мошенник, плут, пройдоха, негодяй, хитрец
— Что?! — Зджара заорал. — Так знай, скотина,
Что у меня над шкафом, на стене,
Висит письмо монаха-бернардина,
Которое положат в гроб ко мне
Да прямо в руки (взял я клятву с сына...
А гроб стоит готовый на гумне...).
Отпущены грехи! Мне в рай дорога!
В чистилище побуду лишь немного
За то, что с груш со злополучных тех
Монастырю я не дал десятины.*
Да что там груш-то? По три меры всех!
Да в пост в борще их любят бернардины,
Так вот вписал мне настоятель грех,
Но обещал, что в день моей кончины
Отслужит мессу сам за упокой, —
Сам шепотом мне дал обет такой!
*десятина — налог на содержание церкви и духовенства в размере одной десятой части дохода
Тут Магер фыркнул: — Только непонятно,
Письмо ведь дома, здесь же океан,
Так чем поможет вам, скажите внятно?
Вы — на небо, а Петр — ключи в карман*:
«Свидетельство давай!..» Тут пан — обратно.
И — на корабль. А тут, любезный пан,
Вас — цоп,** и ваша песня будет спета —
Поскольку ваша милость без билета!
*а Петр — ключи в карман:
Апостол Пётр — ключи от рая в карман
**цоп — схватить, сцапать, сцопать
Захохотал. Но тут, вскипев, старик
Схватил его и стал трясти, как грушу,
Да так, что тот и головой поник,
И, верно, из него бы вытряс душу,
Когда бы к ним не кинулись в тот миг,
Чтоб руки их разнять — одна к кунтушу*
Как будто приросла, и, трепеща,
Как флаг, в другой висел кусок плаща.
*кунтуш — разновидность кафтана
. . . . . . . . . . . . . . . . .
Скажу ль тебе, народ любимый мой,
Что ты живешь безгрешно, беспорочно?
Нет, сам я сотни раз грешил с тобой,
С тобой терпел лишенья в час урочный.
Одно в нас было вложено судьбой —
Прямая верность, дружбы пламень прочный,
И если обижали одного,
Мы все горой стояли за него.
А с некоторых пор у нас шептались,
Что шваб-агент к девчатам пристает.
Идут ли в порт — чуть с ним одни остались, —
Он, словно вор, за ними вслед идет,
Украдкою. Мы вскоре догадались,
Что он не зря все слаще нам поет,
Что подлеца толкает кровь дурная
К Салюсе, дочке нашего Бугая.
А девушка — совсем еще цветок,
Как первоцвет в тени весенней ели,
Запрятанный подальше от дорог,
Еще боится снега и метели,
Еще не крепок тоненький росток,
И лепестки не все еще созрели, —
Подснежник божий, что родит земля,
Следя за каждым шорохом стебля.
В другом бы месте — игры да затеи,
Да от подола мамки ни на шаг,
Но тут, где нас впрягли в ярмо злодеи,
Где каждый должен гнуться, как батрак,
И ей пришлось надеть шлею на шею
И жить в порту, где царствует кабак,
Хоть опускает, словно крылья птицы,
На полщеки смущенные ресницы.
Так с этой вестью мы вошли в барак
И тут же к Роху, прямо от порога,
Бросая шапки, — так-то, мол, и так.
А он ни слова. Только глянул строго
Да, сплюнув в руки, грозно сжал кулак.
И, как змея, свиваясь в пуще лога,
Меняет цвет, согнув кольцо в кольцо,
Побагровело вмиг его лицо.
А тут как раз девчата шли с работы
И каждая, как полевой цветок —
Там незабудка в зелени болота,
Там алый мак, там синий василек...
Они почти бежали. Вот в ворота
Вошли... А нам с Бугаем невдомек!
Кого-то ищут быстрыми глазами
И нам кричат: — Салюся, верно, с вами?
Тут дрогнул я. Я понял, где она,
И в горле что-то тяжко захрипело,
И острой злобы хлынула волна,
Мне, точно кипяток, ошпарив тело.
Эх, думаю, у бога власть одна!
А в голове, как колокол, гудело —
Звучал по немцу похоронный звон...
Мы бросились к дверям со всех сторон.
Бежим... Вот доки... Тьма... Басит Затрата:
— Окликнуть бы, да нехристь убежит...
Как кошка с мышью... Эй, живей, ребята, —
Мне ждать невмочь — вся кровь во мне кипит...
Не выдержу! Да где же он, проклятый? —
И впереди как божий гром летит.
Но что это? Как будто крик девичий?
Такой далекий, слабый, словно птичий...
Мы в дверь — закрыта, видимо ключом.
Тут Баня, страшной силой знаменитый,
Напрягся и поддал ее плечом.
Запели петли, ржавчиной покрыты, —
Недаром слыл наш Баня силачом!
А там, как лань кричит, прося защиты,
Бедняжка... слышен слабый голосок...
Тут Баня вновь на двери приналег.
И мы с боков. И затрещало в срубе,
Заложенном в скобу. Согнулась дверь,
Прорубленная в бразилийском дубе,
Столь твердом, что его берут теперь
На гвозди — и не знаю, как их рубят.
Не обошлось, конечно, без потерь:
Наш Баня получил скобой по роже, —
Упала дверь, и Баня с нею тоже.
Что ж видим? Нет в сарае подлеца,
Одна Салюся у стены рыдает,
Не отрывая руки от лица,
И этот крик, как нож меня пронзает...
— Да перестань ты! — топнул я в сердцах, —
Ведь это мы... А он про нас не знает...
Ты, Баня, уведи ее пока,
Мы сами нехристю намнем бока.
Поставили мы дверь и, замирая,
У щели притаились. Черт возьми!
Кипит нутро. Ох, Троица святая!
А тут сиди и рук не подыми...
А лунный свет, дорогу освещая,
Как круглый глаз дежурит за дверьми
И охраняет тайную засаду,
А мы глядим, не отрывая взгляда.
И вдруг — шаги. Идет. Издалека
Видна его горящая сигара.
Идет сорвать цветок со стебелька...
Не скрипнет половицей, дьявол старый...
И дым пускает в балки потолка.
Так жадный волк крадется за отарой
И, перед тем как на овцу напасть,
Из-за стволов высовывает пасть.
И дернул дверь. И вместе с ней, проклятый,
Упал и стал от ужаса вопить.
Тут на него как кинется Затрата
Да как пойдет по роже молотить!
А я по пузу палкой суковатой
Как стукну шваба... И давай лупить!
— А, чертов кум! — кричу, трясясь от гнева. —
Вот будешь знать, как лапать наших девок!
Дубасили его, пока орал,
А замолчит — отпустим. К черту жалость!
Уж он у нас, проклятый, чуть дышал...
Вдруг от удара палка разломалась!
А тот как будто этого и ждал,
Полез за пазуху (как оказалось
Прикидывался подлый мироед!)
И вот навел на Роха пистолет!
Я навалился сзади. Выстрел грянул.
Влетела пуля швабу прямо в рот.
Он захрипел, потом назад отпрянул,
И вот уж кровь фонтаном кверху бьет.
Он выпрямился, сел, на двери глянул —
И вдруг упал... Аминь. Пускай гниет.
И вышли мы с Затратой из сарая.
Глядим — навстречу наши... Мать честная!
Бегут, кричат... Рассвирепел народ,
В руках дубины — подавай им шваба!
А вот и Баня — рожа как ведро,
Да ничего, до свадьбы зажила бы!
Бежит Бугай, в руках как серебро
Сверкает нож... — Ушел? — орут нам бабы,
А я в ответ: — Кончайте канитель.
Ошибся вор, да пуля знала цель.
— Эх, божья воля... — заключил Журава
Мои слова. — Теперь пошли домой.
Не дай господь, нагрянет в док облава,
Ведь все ж агент! — Вдруг видим: над стеной
Взмахнул огонь своей метлой кровавой, —
Горел сарай. Клубился дым густой;
Злодей себя спалил, — его сигара
Была причиной этого пожара.
Тут наши бабы начали креститься,
Известно, бабы — жалостный народ.
Но я вспылил: — За ирода молиться!
Скотина он! Пусть черт его берет!
Пускай над ним вонючий дым сгустится,
Пока я здесь — никто не подойдет...
Пусть труп его как головня пылает
И в ад чертям дорогу освещает.
В молчании мы двинулись домой.
Шли мужики суровые, как туча,
С дубиною в руке, с ножом в другой,
А позади тащились бабы кучей.
Вставал рассвет, и мутный мрак ночной
Уж был разбит лучом зари могучей,
Как скорлупа, откуда в мир должно
Явиться света первое зерно.
Мы шли и всё оглядывались... Боже!
Сарай пылал во мраке, как свеча.
В порту ударил колокол, встревожил,
И тут же портовая каланча
Ответила. Мороз прошел по коже...
Там этот труп, коробясь и урча,
Горит... И я с трудом, забыв о злобе,
Дошел и на постель упал в ознобе.
Не знаю, сколько времени прошло,
Пока болел я... Помню, что ночами
Я чувствовал, как жгло мое чело
Рогатое, негаснущее пламя,
Как мозг кольцо железное свело...
И кто-то плакал горькими слезами...
Проснулся я, гляжу: во тьме ночной
Салюся наклонилась надо мной.
Встряхнулся я, как конь у водопоя,
Хотелось есть. Я хлеба попросил.
Измученный болезнью и тоскою,
Я был без сил. Но мне барак постыл,
Как логово медведю, где зимою
Он отсыпался... Я тотчас вскочил
И сел впотьмах на ящик у порога,
Чтоб подышать прохладой хоть немного.
Эх, жизнь, не так уж, видно, ты жестка,
Коль твоего мы жаждем возвращенья!
Пусть, словно птица, под огнем стрелка
Упала ты, пускай стезей мученья
Ведет твоя суровая рука,
Пусть человек решит без сожаленья
С тобой расстаться — лишь почует он,
Что вновь ты с ним, — он бьет земной поклон.
. . . . . . . . . . . . . . . . .
На мир упала мгла. Но не такая,
Что кутает надречные луга,
Когда русалок пряжа золотая
Чуть теплится, окутав берега,
А где-то кони, гривы расплетая,
Заржут во тьме... И сонные стога
Стоят, внимая звяканью уздечек,
И барабанит в тишине кузнечик.
И по траве идет босой косарь,
И мутный отблеск на косе играет,
И, словно призрак, сквозь тумана хмарь
Проходит и внезапно исчезает.
Во тьме с ветвей срывается глухарь,
И крик нырков* болотных жаб пугает,
И стая чаек падает с высот
На око пробуждающихся вод.
*нырок — водоплавающая птица семейства утиных
Вот грянул выстрел. Вторит даль сурово.
Залаял пес... И снова тишина.
И дремлет мир, он словно околдован,
И нет конца и края царству сна.
И ты идешь, смущен и очарован,
Тебя манит, тебя ведет луна
Туда, за Буг,* где, отступив в пространство,
Темнеет леса пышное убранство.
*Буг — река Западный Буг
Но, пробивая мутные пары,
Выходит солнце в нежном обрамленье
Дрожащих радуг, словно ксендз дары
Святые вынес для благословенья
Народа... А в лугах кипят пиры,
И журавли, встречая пробужденье,
Играют зорю — слышишь, вдоль реки
Клекочут их воздушные полки?
Нет, здесь не так... Полотнища тумана
По грязным докам стелются сквозь мрак,
И пар из труб закрыл пол-океана,
И где-то дальний щурится маяк.
И грудь теснит, и сердце — точно рана,
И острый щебень больно колет зрак,
И, черные мешки надев на плечи,
Мы в порт идем, и мгла ползет навстречу.
Вдруг вижу: человек передо мной
Лежит в пыли... Он пьяный иль убитый?
Остановился Кос, толкнул ногой...
Живой! Лежит, лохмотьями покрытый,
Глаза уставил в небо, весь нагой,
Прямой, холодный, всеми позабытый...
Нагнулся я, молчание храня,
Но не взглянул бедняга на меня.
И приподнял я рубище, что было
Проедено землей и нищетой,
Как решето. Моя душа заныла,
А он лежал уже едва живой...
Спросил я: — Кто ты, брат? — Несчастный с силой
Вздохнул и молча показал рукой
На ладанку, открыл глаза пустые
И прохрипел: — Мазур... Слуга Марии...
И ладанку на шее развязал.
Там был дукат. Каким печальным светом
Он над сермягой нищей засверкал!
Мазур шептал: — Возьмите, братцы... Это
Я получил за то, что воевал,
Везде с собой таскал его по свету...
Отдайте в божий храм... за упокой... —
И смолк. Одни глаза глядят с тоской.
И видим — веки сами опустились,
И ветер пробежал по волосам,
И две слезы холодные скатились
По помертвелым, высохшим щекам.
Мы подняли его и удивились —
Как легок он. Тогда Секура сам
Решил нести несчастного мазура,
И мы пошли вослед за ним понуро.
Так молча, как с Голгофы, сквозь туман
Несли мы тело мертвое к Благоте.
Вдали метался черный океан,
Казалось, чайки замерли в полете,
И слушали его живой орган,
А он то пел, то замолкал в дремоте,
То снова волны гнал со всех сторон,
Всю скорбь и боль вложив в свой горький стон.
Уж сумрак прояснялся понемногу,
А мы всё шли и думали о том,
Как человек страдал во имя бога
И умер здесь, один в краю чужом,
И вот теперь лежит и смотрит строго
На этот мир, бушующий кругом,
На нас, на небо и на землю эту,
На весь свой путь, что он прошел по свету.
Что ищешь ты? Зачем глядишь туда,
На темную прошедшую дорогу?
На свете нет ни знака, ни следа,
Что ты здесь жил, дышал, молился богу
И ждал, когда убьет тебя нужда...
Скорее в вихре, воющем над логом,
Увидишь птичьих крыльев быстрый след,
Чем тень твоих желаний, мук и бед.
Эх, эти мысли на меня наводят
Такую безысходную печаль,
Что на душе как в поле ветер бродит
И даже жизни, кажется, не жаль.
Так где ж наш якорь? Нас по непогоде
Относит ветер в грозовую даль,
Кругом стенанья, холод и тревога...
Так где ж спасенье наше? Где дорога?
И словно камень, что, идя ко дну,
Спокойствие воды мутит кругами,
Надолго взбаламутив быстрину,*
Так этот труп, лежащий перед нами,
Смутил в груди моей ту глубину,
Где, как на дне, покоилось годами
Сомненье первородное — и вот,
Как желтый ил, со дна оно встает...
*быстрина — участок реки (или другого водного потока), где течение заметно ускоряется по сравнению с соседними местами; часто такое стремительное движение сопровождается дополнительными явлениями: водоворотами, стоячими волнами, а иногда и выбросами воды со дна к поверхности
Восток светлел. Но с севера украдкой
Уже влачил полотнища туман.
Уж солнце, как кровавая облатка,*
Глядело на потухший океан.
И вот во мгле все скрылось без остатка.
Казалось, начинался ураган.
На ощупь волны берег свой искали
И нарастал их рокот в темной дали.
*облатка — плоский круг из теста, лепёшка
Изменчив океан. Всегда иной,
То в берег бьет своей волною сонной,
То плещется, то стонет, как больной,
То в бешенстве над пропастью бездонной
Летит его рокочущий прибой,
Как колокол рыдая похоронный,
И как стена летит громада вод
И о скалистый берег с шумом бьет.
Всю эту ночь, как будто в смертной муке,
Летели волны к темным берегам,
И до утра стенаний диких звуки
Мешали спать живым и мертвецам.
Казалось, положа на волны руки,
Бог, как арфист, проводит по струнам.
И даже буря в страхе замолчала,
Заслыша звуки грозного хорала.*
*хорал — богослужебное пение с участием всех присутствующих в храме
Вдруг колокол над доками запел...
Послышался какой-то странный шорох...
В подвалах пар внезапно засвистел,
Донесся шум шагов и разговоров,
Невидимый подъемник заскрипел,
И замолчали грозные моторы...
Галеры опустели, и толпа
Вбежала в порт, от ярости слепа.
И как гроза, как ураган суровый,
Летящий, точно столб, издалека,
Земные потрясающий основы,
Как в наводненье буйная река,
Что все преграды разнести готова,
Кипит, вздымая пены облака,
Как гулкое движение обвала,
Звучало бунта грозное начало.
Остановились мы. Не разобрать
Сквозь этот дым и пар, что там творится...
Но понял я — готова к бою рать,
Народ встает, чтоб ныне насмерть биться.
Ну что же — погибать так погибать!
Нам нечего терять, как говорится!
Переросли свое ярмо рабы
И требуют ответа у судьбы.
Нет, никогда не видел я таких
Горящих глаз и лиц таких прекрасных
И каменных. Таких огней святых,
Божественных и вместе с тем ужасных...
А эти взоры — сколько гнева в них,
И гордости, и дерзости опасной,
Смертельного отчаянья, тоски...
Так вышли в бой рабочие полки.
Запели... Я не знаю, что там пели,
Но сердце так и замерло во мне...
Мне чудились январские метели
И бормотанье ветра в тишине.
Все громче, громче звуки — вот взлетели
И, словно гром, повисли в вышине.
И вместе с песней над толпой сплоченной
Заколыхались красные знамена.
И видел я, как древко поднял ввысь
Мужик сухой как палка... как дрожала
Его рука, как дыбом поднялись
Прямые волоса... и как внимала
Его душа тем звукам, что неслись
По воздуху... Казалось, зазвучала
Архангелов могучая труба,
Сзывая господина и раба.
А возле знаменосца, что в тумане
Темнел, как ель среди молодняка,
Шли женщины, рабочие, крестьяне,
И песня разливалась, широка,
Как в половодье речка на поляне.
Но тут, завидев труп издалека,
Толпа остановилась. Смолкло пенье,
И сжались кулаки в ожесточенье.
И вот под сенью сомкнутых знамен
Мы понесли его над океаном,
Где столько лет в изгнанье прожил он...
Гудел прибой торжественным органом,
Внимая скорби грозных похорон,
И горевал над трупом безымянным.
А мертвый, без рубашки, без креста,
Как вождь нас вел в раскрытые врата.
За ним старушка наша пробиралась,
Ей не мешали. Думали, что мать.
Ее одежда ветром развевалась,
И даже руки начали дрожать.
Она такую вызывала жалость,
Что каждому хотелось ей сказать
Слова участья... Но она молчала.
Никто не слышал слез ее и жалоб.
И лишь когда сверкнули впереди
Зубцы ворот и башен золоченых,
Она сложила руки на груди
И вдруг запела: — Пусть же грянут звоны
Колоколов! Иисус, гряди! Гряди!
Встречай его! Он — Лазарь, изможденный*
Страданьями... Играйте, трубы, гимн!
И вы, дома, склонитесь перед ним!
*Лазарь — это персонаж евангельской притчи, ставший также героем фольклорных текстов. Он олицетворяет идею, что земная нищета, несмотря на все страдания, получает награду в загробной жизни.
...Идет Христос, несет злаченый крест,
Встань, бедный Лазарь!.. Встань, ты умер свято!
— Нет, не могу... Еще грозит окрест
Косматый волк, еще ревут ягнята
И беззащитен в птичнике насест.
Еще земля обидою чревата,
Еще летит за жертвою орел,
Еще царит над миром произвол!
...И ангелы поют над трупом сирым:
— Встань, Лазарь! Сядь на золотой престол!
Вот скипетр твой — вздымай его над миром,
Довольно ты ходил и бос и гол,
Одень же кости пурпурной порфирой,*
Сияй венцом, который ты обрел!
— Нет, не покину гробового входа,
Пока я не услышу глас народа!
*порфира — торжественная верхняя одежда или мантия монархов или царей пурпурного или червлёного цвета; является знаком верховной власти
...И вот идут в сиянии лучей
Народы-Лазари: — О, брат любимый!
Христос изгнал из храма торгашей,
Над миром встал венец огня и дыма.
Идем с Голгофы. Больше нет цепей!
Дрожат владыки, господом судимы,
И всадники в пыли лежат окрест!
Тогда из мертвых Лазарь вновь воскрес!
. . . . . . . . . . . . . . . . .
Еще та песня в воздухе дрожала,
Еще упасть ей не давал туман,
Когда проснулись сонные кварталы
И затрещал военный барабан.
Послышались тревожные сигналы,
И сбор пожарных городских команд
Играл вдали... И трубы отвечали.
И лишь войска, не двигаясь, стояли.
А толпы шли и шли, как на войну,
Почти по-королевски величаво.
И этот стяг, взлетевший в вышину,
Над головами реющий кроваво,
Все силы, в силу слитые одну,
Чтоб вырвать человеческое право,
И эти руки, славные трудом,
Что могут взять весь мир, и песнь, как гром...
Кто б мог стрелять в таких?.. А уж народ
Взглянуть на демонстрантов торопился.
А шествие все двигалось вперед,
Уж мрамор белой Биржи залоснился...
Вдруг шум раздался — словно треснул лед,
И лес ладоней над толпою взвился, —
Бросая в воздух шапки и платки,
Народ встречал рабочие полки.
Мы впереди. И так нас окружили,
Что ни шагнуть. Хотели мы отстать,
Но так они нас за душу схватили
Своей бедой, сумели так пронять
Сердца, так песней воодушевили,
Что мы решили путь свой продолжать.
Так вслед за ними шли мы, а Секура
Всех впереди нес мертвого мазура.
И рядом с ним старушка с Буга шла,
И как на поле молодые всходы,
Толпа вокруг шумела и росла
Массивом песни, воли и свободы.
Никто — отдельно, вся она жила
Как новый, чудный организм природы —
Сто тысяч глаз, сто тысяч рук встает,
Сто тысяч воль... И это есть народ!
Обиженный, годами гнущий шею,
Он ищет прав. А Биржа заперта.
Склонилось трижды знамя, багровея,
И трижды постучало в ворота.
И вдруг открылась с треском галерея,
И вот выходит комиссар порта,
Обмотанный великолепной лентой,
А на груди сверкают позументы.*
*позументы —
золотая, серебряная или мишурная (медная, оловянная) тесьма;
золототканая лента, повязка, обшивка, оторочка;
различные изделия из кручёной пряжи, предназначенные для украшения: шнуры, тесьма, кисти, бахрома и тому подобное
Вот поднял руку. Хочет речь держать.
Но тут купцы, свою спасая шкуру,
Вошли за ним... Толпа рванулась вспять,
Потом вперед — оттиснули Секуру,
Схватили труп и стали наступать.
И комендант взглянул на стражу хмуро
И сделал знак... Но поздно — уж народ
Загородил от них парадный вход.
Сверкнули шпаги. Звякнули штыки.
Звучит приказ. Гремя, идут солдаты.
И вот сомкнулись, словно две реки,
Две мрачные громады — брат на брата,
Мелькают руки, плечи, кулаки...
Но стража отступает... Двери взяты!
И угольщики, оцепив проход,
Как буйволы, бросаются вперед,
Вперед, за шагом шаг... И вот взорвалось:
Уp-pa!.. Горят глаза... А бой идет...
И вот уже все шествие смешалось
В один грохочущий водоворот,
И как бы стража ни сопротивлялась,
Толпа идет, теснит и жмет — вперед!
И с двух сторон ворвавшись на ступени,
Охрану оттесняет в исступленье.
Бьют в здание. И в штурме грандиозном
Мазур им помогает, точно щит,
Над всеми поднятый потоком грозным.
И погляди — он как живой лежит!
Какой огонь, суровый и бесслезный,
И гнев какой в лице его сокрыт!
Под рубищем сверкает грудь нагая...
И никнет стража, руки опуская.
— Вперед! — и отступает караул,
И офицеры опускают шпаги,
И замирает боя грозный гул.
Уже в солдатах нет былой отваги,
Сам комендант на бледный труп взглянул
И отступил... И вот уж наши стяги,
Склоненные, свисают с потолка
Над безымянным трупом бедняка.
Раздался крик победы, и в волненье
Все сняли шапки... И народ запел.
Как гром органа в час богослуженья,
Тот стройный гимн на площади гремел.
Не знаю, что там пели, только в пенье
Такая мощь была и душу грел
Такой огонь, что в жилах кровь кипела
И пламенем охватывала тело.
И я взглянул на распростертый шелк,
Опущенный над мертвым конвоиром,
И трепет по груди моей прошел,
Как будто был мне братом странник сирый...
...Встань, Лазарь! Сядь на золотой престол!
Вот скипетр твой, вздымай его над миром:
Поверженные всадники — в пыли...
И молнии проносятся вдали.
. . . . . . . . . . . . . . . . .
_______________________________________
Из примечаний к поэме (отрывок):
В 80-х и 90-х годах XIX века, вследствие невероятного обнищания польской деревни, началась массовая эмиграция польского
крестьянства в Америку. По данным официальной статистики, за последние 20 лет XIX века из Польши переселилось в Бразилию, Аргентину и США более двух миллионов человек.
По польским деревням сновали агенты, рассказывавшие чудеса о Бразилии и сулившие эмигрантам земли и богатство. Крестьяне покидали свои хозяйства и отправлялись за океан в поисках
лучшей доли.
Однако девственные леса Бразилии оказались вовсе не тем раем, какой они ожидали здесь найти. Тяжелый климат, лихорадка, изнурительная работа при корчевке леса были не под силу большинству эмигрантов. Многие nогибли, большинство жило
в нищете, некоторые, самые энергичные, возвращались.
Вопросом эмиграции заинтересовалась вся общественность. Виднейшие писатели и публицисты на страницах печати решительно осуждали эмиграцию.
Конопницкая, «печальница горя народного», не могла остаться равнодушной к эмиграционной лихорадке. Она считала ее гибельной для польского крестьянина.
Вскоре поэтессе пришлось caмoй столкнуться с жертвами эмиграции. В конце лета 1891 года, находясь в Швейцарии, в Цюрихе, она встретила польских крестьян, возвращавшихся из Бразилии на родину, и слышала их рассказы об ужасах, которые им пришлось пережить. 20 сентября 1891 года Конопницкая пишет из Цюриха своему другу Станиславу Кшеминскому:
«Уже несколько недель этим путем (через Швейцарию) возвращаются горсточки бедняков из Бразилии. Надо их видеть, чтобы представить себе, как они измучены, худы и оборваны. Те, у кого было немного денег, возвращаются через Гамбург и Германию... Но некоторые несчастные не могли раздобыть себе денег на путешествие; эти доплыли до Марселя, а оттуда шли пешком в Женеву — женщины и мужчины; дети все вымерли в пути. Каких картин я насмотрелась, каких драм, каких наслушалась рассказов — описать это невозможно!
Приходят они полуголые, голодные, босые, больные — так что здешнее население сбегается смотреть на них. Путь через Францию был ужасен. Никто не хотел впустить их в дом, и они шли двадцать один день, голодая, воруя овощи на полях, ночуя в канавах, в грязи, потому что была дождливая погода...
Идут женщины, которые каждую минуту могут в пути стать матерями, если не ускорить их переезд. Видела я одну восьмидесятилетнюю старуху, которая «потащилась вслед за внуками» — в Аргентину. А внуки — их было четверо — умерли в течение одной недели... Теперь она возвращается в пустой дом с родителями этих детей, полуослепшая от слез. Какая горькая насмешка над всеми человеческими чувствами».
Именно тогда, в сентябре 1891 года, во время этого трагического шествия польских эмигрантов через Цюрих, в результате бесед с ними, и особенно с одним из них, возник у Конопницкой замысел создания эпической поэмы о судьбах эмигрантов.
. . . . . . . . . . . . . . . . .
Мария Конопницкая работала над поэмой почти двадцать лет. Отрывки из нее печатались в издании «Библиотека варшавска» с 1892 по 1906 годы. Полностью же поэма вышла в свет в книжном издании в 1910 году.
Вскоре после выхода поэмы на польском языке с ней познакомились и русские читатели. В московском издательстве «Современные проблемы» вышло в 1911—1913 годах собрание сочинений Марии Конопницкой (в 4-х томах), в котором, кроме прозы и драматических произведений, читатель нашел также прозаический перевод поэмы «Пан Бальцер» (переводчик Владимир Высоцкий).
Полный поэтический перевод поэмы печатается на русском языке впервые.
Настоящий перевод сделан по польскому изданию: М. Конопницкая, «Пан Бальцер в Бразилии», Варшава, 1955. Мariа Коnорniсkа, «Pan Balcer w Brazylii», Warszawa, 1955.
_______________________________________
МАРИЯ КОНОПНИЦКАЯ
СОЧИНЕНИЯ В ЧЕТЫРЕХ ТОМАХ
Государственное издательство
художественной литерaтуры
Москва 1959
Том второй
ПАН БАЛЬЦЕР В БРАЗИЛИИ
Перевод с польского Музы Павловой
Примечания Э. Гессен
_______________________________________