14 ЧАСТЬ

_______________________________________
V. В ПОРТУ
_______________________________________
2
Слыхал я, что один разбойник прыткий
Решил дойти до ада, чтоб узнать,
Что ждет его за то, что злата слитки
Он не смущался кровью поливать.
Он увидал чудовищные пытки
И дьяволов бесчисленную рать,
Что с воплями и воем, скорчив рожи,
Ему из игл сооружала ложе.
Но вряд ли этот ужас, стон, и лязг,
И вой чертей, и треск огня суровый
Ужаснее того, что мы в тот час
Увидели на пристани портовой,
Где стон и вопли оглушили нас,
Где с кровью перемешан был свинцовый
Морской прилив, гремя стенаньям в лад,
И где, клянусь, был настоящий ад!
Такого не забуду я вовеки!
Вдоль устья разметавшейся реки
Сидели дети, женщины, калеки,
Покрытые коростой старики,
Полузакрыв гноящиеся веки,
Зловонные срывая гнойники,
Стенающие Лазари, уродцы,*
К которым даже пес не прикоснется.
*Стенающие Лазари — Лазарь — это персонаж евангельской притчи, ставший также героем фольклорных текстов. Он олицетворяет идею, что земная нищета, несмотря на все страдания, получает награду в загробной жизни.
Чуть нас завидят, не дают пройти,
И каждый просит хлеба ради бога,
На протяжении всего пути
Всё клянчат. У костельного порога
В великий пост, пожалуй, не найти
Таких убогих нищих и так много.
Почуяв запах падали, шакал
Не воет так. Я сразу угадал,
Что наших нет средь этого кагала* —
Цыгане, итальянцы и жиды,
Всё мелкие барышники, менялы,
Что сроду и не нюхали страды,
Народишко бродяжный, захудалый,
Кому в крестьянской хате нет нужды.
А где его оседлость и дорога,
Про это не записано у бога.
*кагал — здесь: сборище
Как плевелы, на берегах чужих
Их ветер разбросал над океаном.
Почуяв хлеб, к нам стайки птиц морских
Слетелись вмиг, и в воздухе стеклянном
Слышны нам долго были крики их
И крик детей, что на забаву панам,
Чтоб пропитанье раздобыть в нужде,
Ракушки ищут до колен в воде.
Тут на дворе каком-то постоялом
Вдруг заиграла музыка. И вот,
Через распахнутую дверь, за балом
Мы наблюдаем: льется пиво, мед,
Тот сгреб кого-то, тот пустил бокалом,
Матросы, девки пляшут, всякий сброд,
Визг, будто режут борова. И, право,
Свиней не лучше пьяная орава.
Надолго ли корабль с морских дорог
Заходит в порт? Матрос, забыв про бога,
Спешит от жизни отхлебнуть глоток,
А к кабаку — короткая дорога.
А там, едва переступил порог,
Ждет музыка его и кружка грога,*
Кочует так в кабак из кабака,
Ведь путь далек, а радость коротка.
*грог — горячий алкогольный напиток
Нередко в этой гуще, после меду,
Раздастся выстрел. Если ночь темна,
Труп вынесут и сбросят в непогоду
С прибрежных скал. И вот плеснет волна,
Заблещет пеною, и — камнем в воду!
Уж больше не поднимется со дна.
И стонут неприкаянные души,
Ища покоя в море иль на суше.
Идем. И вдруг, крича на целый свет,
Из-за угла девица вылетает,
Должно быть лет пятнадцати. Корсет
Едва заметно грудь приподнимает,
Как горлица...* Кричу ей: — Стой! — Так нет!
Бежит, как будто и не понимает,
Кричит: — Папаша продали! В кабак! —
А вслед за ней валит толпа гуляк.
*горлица — птица из породы голубей
Гляжу — нельзя тут медлить, проморгаем.
— Эй, заходи с воды, — кричу, — в упор! —
На эту голь стеною всей шагаем —
До драки наш народ, известно, скор.
Пощупали им ребра. Мы ж с Бугаем
Скорей бежать на постоялый двор:
— Как? Что? — И точно! Дочь свою в притоны
Отец родимый продал за три кроны.
Достали деньги. — На! Иди в шинок!*
Пропей, проклятый, свой доход. Иуда!
Жри, чтобы черт в смолу тебя сволок!
А на добавку вот тебе покуда... —
Тут в морду дал ему, стерпеть не мог. —
А девочку мы заберем отсюда! —
А он — ни слова, только взял барыш
И вмиг шмыгнул в закуток, точно мышь.
*шинок — кабак
Мы тоже вышли. Распалясь от драки,
Еще шумели наши мужики,
Валились быстро пьяные гуляки,
Не в силах отомстить за синяки.
До трупов не дошло, но от атаки
Распухли все же наши кулаки,
И шишек мы наставили немало,
Пока их банда на ногах стояла.
А бабы окружили всей гурьбой
Девчушку, ободрить ее старались,
Расспрашивать пошли наперебой:
Как? Почему? И наконец дознались:
Позавчера отец ее родной
Сестру солдатам продал — сторговались,
А нынче продана была она...
Аж, чувствую, во рту горит слюна!
Тьфу, Польша! Как себя ты осрамила!
И сплюнул я с таким трудом слюну,
Как будто кто-то вытянул мне жилу
Из сердца через горло, как струну...
Как повернусь! Как кинусь со всей силой,
На этот скот, как молотом взмахну! —
Помилуй, господи! — Да так им двинул,
Пока весь ряд в песок не опрокинул.
Тогда передохнул я и кулак
О куртку вытер, потому что вижу —
В крови он, как в перчатке — добрый знак —
Такую эта шваль пустила жижу,
А так как гнев не проходил никак,
Решил, что больше бога не обижу,
Стал в шапку собирать на божий храм
И тут же деньги к божьим класть ногам.
А небо было без конца, без края
И голубиной груди голубей,
И синева искрилась, и, сверкая,
Шло солнце в оперении лучей.
И эта кротость божья, все вбирая,
Смирила гневный пыл в душе моей,
Хоть я еще сопел, пустясь в дорогу,
Мой дикий гнев улегся понемногу.
Итак, мы шли без отдыха вперед.
Еще бранился Кос, сопел Затрата,
Когда над синевой гремящих вод
Плеснуло солнце марево заката,
И птиц ширококрылых хоровод
Кружился над водою бесноватой,
И шумом наполнял простор морской,
Как вече перед близкою грозой.
Вдруг вижу — чудеса! В дверях трактира
Стоит Опач, на голове колпак,
На брюхе фартук, сам разбух от жира...
Узнал. Кричит и машет: — Эй, земляк... —
Но, разглядев лохмотья, наш проныра
Сообразил, что он попал впросак.
Нахмурился. — Эй, что ты, брат, не весел? —
Кричу ему. — Что слышно там, в Одессе?
Мы подошли. Бугай тряхнул мошной,
Раздался звон, и в это же мгновенье
Опач стал с нами ласков, как родной,
Трясет нам руки, тащит в заведенье,
Где с вывески, прибитой над входной
Дубовой дверью, всем на удивленье
Глядит на нас танцующий медведь,
Вот-вот готовый песню зареветь.
Опач нам рассказал, что вся больница,
Куда попал он, вымерла, что он
Сам должен был ввиду того судиться
С комиссией, но был освобожден
От следствия; о том, как две девицы
Его женить тащили с двух сторон,
Что здесь, открыв трактир на бойком месте,
Живет не многим хуже, чем в Одессе.
Рассказывал, и сплевывал слюну,
Да поводил плечами по привычке.
— Вот видите? На кой мне черт жену?
Не с тем я ехал к черту на кулички.
Вернуться? Но зачем? Пошел ко дну
Весь наш военный флот. В последней стычке
Все разгромил японец, сукин сын,
Никто не спасся от японских мин.
Вдруг прослезился: — Я вас понимаю...
Мне жалко вас... Постойте-ка, дружки,
Я вам налью хоть по стакану чаю,
С бразильским ромом... Скиньте узелки...
Богатый, бедный — я не различаю,
Мне все равно. Ведь мы же земляки!
Все вместе в пуще горе горевали...
А жаль, что вы в Одессе не бывали! —
И вдруг: — Видали? Магер здесь живет,
Ко мне всегда приходит в воскресенье.
Стал писарем — и не плохой доход, —
Что просят — пишет, письма и прошенья.
Напротив Зджара. Черт их разведет,
Потом сведет! Давно бы, без сомненья,
Один из них висел — да одному
Всегда попасть случается в тюрьму,
А там уж никаким его онёром*
Не взять! — Тут брызнул смех, как кипяток.
Так просидели мы за разговором
Ночь напролет. Уже алел восток
И голубело утро над простором,
Когда, простясь, мы вышли за порог,
Где подал счет Опач за угощенье,
А также за ночлег — за помещенье.
*онёр:
1) в некоторых карточных играх онёр — это козырная старшая карта, от десятки до туза; 2) в переносном смысле выражение «со всеми онёрами» — означает «со всеми необходимыми принадлежностями», «со всем тем, что полагается»
Вставал рассвет весь в пятнах золотых.
Восток алел. И лодки, на которых
Спускали на ночь снасти, чтобы их
Не унесло, качались на просторах.
Вдали сияло море. Ветер стих,
И был чуть слышен волн прибрежных шорох.
Колеблясь, принимал морской массив
То золотой, то розовый отлив.
Но ветер вдруг окреп, и застонала
Внезапно потемневшая волна.
И туча, отливающая алым,
Вдруг сделалась угрюма и черна.
Зашевелились лодки у причала,
Взметнулась чайка, ветром сметена,
И, тучами внезапно перерезан,
Восток погас, став бурым, как железо.
Вот где-то загремело, раз, другой,
И море, словно вспаханное плугом,
Заволновалось, выгнулось дугой,
И волны покатились круг за кругом,
И шумный дождь пронесся над водой,
Как вешняя река дремотным лугом,
И хоть гроза прошла, но день был хмур,
Угрюм и неприветлив чересчур.
От самого трактира вслед за нами
Шел человек, одетый как поляк.
В его лице с суровыми чертами
Я возраста прочесть не мог никак.
Он молча шел тяжелыми шагами,
Но видел я — лишь мы замедлим шаг,
Он искоса на нас бросает взгляды,
И я отстал нарочно от громады.*
*громада — община
— Хвала творцу! — сказал я. Подхожу.
— Вовеки! — отвечает он в смущенье. —
Уж я давно за вами здесь слежу...
На пристани... А после в заведенье...
Я сам издалека... И здесь брожу
Изгнанником, без цели, без стремленья...
(Тут голос незнакомца задрожал.)
Не знаю сам, зачем сюда попал...
Тут я сказал: — Мы, братец, не богаты... —
Казалось мне, что помощи он ждет.
А он: — Нет, нет... Хотя на мне заплаты,
Но я не нищий... Есть и деньги — вот...
Доехать хватит до родимой хаты...
Хотел к своим... Тоска меня грызет...
— Так что ж в трактир вы не пошли вчера же? —
А он: — Нельзя... Я б выдал все тогда же...
Зачем болтать о том, что я поляк?
Меня трактирщик знает как бродягу...
Ведь я не воин польский — я босяк...
Какую дам отечеству присягу?..
Шатаюсь так, из кабака в кабак,
Травлюсь винищем — без него ни шагу...
Зачем же гордой родине моей
Краснеть за опозоренных детей?
Поверите ль? В своем происхожденье
И сам себе я редко признаюсь...
Когда с бутылкой разлучусь на день я
Иль новою рубахой запасусь,
Чтоб чистым походить хоть в воскресенье.
Но непременно к вечеру напьюсь...
Что ж делать? Страсть! Такой уж я паскуда...*
Недаром же зовут меня Забуда.
*паскуда — подлый, отвратительный, никуда не годный человек, мерзавец, пакостник и т. п. — употребляется как бранное слово
Что, в точку, брат? Иного назовут, —
Ну ни к селу ни к городу, — ей-богу!
А мне и клички лучше не найдут —
Забуда я... Забыл свою дорогу,
Да и меня уже не узнают,
Забыли все... Все гонят от порогу...
Будь трезвый я иль пьяный — все равно,
С Забудою безродным заодно.
Умолк. Хотел утешить я беднягу,
Но он опять заговорил со мной:
— Вы видите тех белых птиц ватагу
И тот далекий парус над водой?
(Тут я в глазах его увидел влагу.)
У них есть дом, у них есть угол свой,
И где б они по свету ни бродили,
Они его, поверьте, не забыли!
Придется, может, встретишь, сударь мой,
Бродягу, у которого когда-то
Была душа, а нынче, всем чужой,
Собаке позавидует пархатой,*
Затем, что у собаки и у той
Есть место, ремесло свое и плата,
И миска есть, и конура своя.
Как встретишь — знай, Забуда это, я.
*пархатый:
1) больной паршою; парша или фавус — хроническое инфекционное грибковое заболевание кожи и ее придатков, редко внутренних органов (болеют и люди, и животные);
2) тот, кто отличается ничтожностью, скверностью — употребляется в бранных выражениях
А если молодость пошла вся криво,
Так, что, как жердь, в ограду только вбить,
И под звездой ты вырос несчастливой,
Ее решился молотом разбить
Иль чью-то отнял жизнь, когда, порыва
Не удержав, дал сердце соблазнить
Приманке сладкой, ибо верил в чудо,
Так знайте, сударь, это он, Забуда.
Потом куда-то сгинет без следа...
Вдруг встретишь под Уралом — погляди ты!
Долги все платит! Вышел в господа!
На шее шрам, полголовы обрито,*
Над ним нагайки свист, под ним руда
И олово... Вокруг земля разрыта.
А к тачке, будто к матери родной,
Прирос. Забуда, пан, не кто иной!
*полголовы обрито — в царской России половина головы была выбрита у каторжников и заключенных
А если б встретить человека пану —
Нет! — зверя вновь пришлось среди тайги,
Как пробирается, забыв про рану,
Сквозь темный лес, где не видать ни зги,
Как кедра ствол с рекою к океану
Несет его... о боже, помоги!
Несет на сушу в пасть тоске... откуда
Не вырваться... так это он, Забуда.
Забыл! Запамятовал! — Я молчал.
Что мог сказать я? Утомлен напором
Невольной исповеди, он шагал
За мной, уставясь в землю хмурым взором.
А так как от громады я отстал,
Я должен был спешить. Так шагом скорым
В молчанье шли мы эту часть пути,
Пока до них не удалось дойти.
Тут подошел к нам Кос, за ним Затрата, —
Стоял он с краю, — глянул на него,
Что ж? Пусть идет. Тут нету виноватых,
Никто другим не должен ничего.
Тут все равны — ни бедных, ни богатых.
Не бросишь же его здесь одного...
Ведь мир не Вулька, где чужую свитку*
Завидят и сбегутся за калитку...
*Вулька — название населенного пункта (деревни);
свитка — верхняя одежда, разновидность кафтана
И также он — ни здравствуй, ни прощай
Нам не сказал. Как будто от рожденья
Он с нами был. И как бы невзначай
Заговорил: — С работой здесь мученье.
Народу пропасть. Только примечай,
Как люди мрут... Гниют без погребенья...
Но есть и голь, что клянчит на вино
И от работы бегает давно.
— Мы там не долго будем, слава богу, —
Сказал на это Бандыс, — лишь бы нам
Хоть на билеты сколотить немного...
За этот бы канат схватить — а там
На пароход, и снова в путь-дорогу.
Самим-то нам не выплыть — знаешь сам,
Устали мы... Куда нам с нашей силой? —
А бабы хором: — Господи, помилуй...
Забуда вдруг: — А то, что нынче вам
Про девушку в трактире рассказали,
Так это сплошь и рядом здесь... Я сам
Видал, как дочерей отцы меняли
На водку, как к трактирщикам-дельцам
Мужья тащили жен и продавали,
Чтоб расплатиться за стакан вина...
Такая здесь проклятая страна.
Была одна вдова тут, пожилая,
С двумя детьми (их трое — вся семья).
Бывало, грянет пушка портовая,
Корабль отчалит в дальние края,
Так что с ней было! — Выбежит босая,
Вся почернеет, словно спорынья,*
И от тоски завоет, как волчица...
Никто не мог понять, что с ней творится.
*спорынья — род паразитических грибов, которые поражают злаковые растения
Потом притихла. Говорил народ,
Глядит, бывало, на море часами,
Сама не ест и детям не дает,
Не сводит глаз, следит за кораблями,
Как будто бы она чего-то ждет...
А тут как раз корабль под парусами,
Готов отплыть... И вот решила мать,
Чтоб взять билет, детей своих продать...
Вот так и продала, в одной рубашке...
Какой-то толстый ферт* на берегу
Купил их... Горько плакали бедняжки,
Без содроганья вспомнить не могу...
Она ж молчала, лишь вздыхала тяжко.
Уж трап снимать отправили слугу... —
Тут Бандыса жена, всплеснув руками:
— Святой Содом! Не мать она, а камень!
*ферт — франт, щеголь, хлыщ
Он помолчал и продолжал опять:
— Вот так стоит, позеленев от муки,
И глаз от них нe может оторвать.
А дети: «Мама! Мама!» — тянут руки,
Уже канаты начали свивать,
Загрохотала пушка... Смолкли звуки...
Вдруг крик. Глядим — она уж за бортом...
Не вынесла... Я это все о том
(Тут он вздохнул), что нет сильнее яда,
Чем сердца человеческого яд.
Пускай в груди твоей гнездятся гады,
Пускай ножи в мозгу твоем сверлят,
Все это легче... Есть одна услада,
Лекарство, от которого горят
Все внутренности... С ним родного брата
Забудешь ты... И это — хмель проклятый!
Тут общая беседа началась,
Дорогу коротая. День был серый.
Шел мелкий дождь. Везде туман и грязь.
И он, увидев дальние галеры,
Сказал: — Вот там работа бы нашлась,
Да нынче нас боятся, как холеры...
Есть слух, что затевают что-то тут,
Что красный приготовили лоскут...
И впрямь, вокруг, по площади портовой,
Все чаще стал бродить рабочий люд.
Носильщики, понуря взгляд суровый,
Взвалив тюки на шею, как хомут,
Покорно груз несли многопудовый,
Толкались угольщики там и тут...
Вдруг барабан... А в небе тучи тают,
И синие полотнища сияют.
На берегу толпятся мужики, —
Там нынче происходит распродажа.
Из шлюпки выгружаются мешки
С имуществом покойников. На каждом
Фамилия и имя — все тюки
Помечены по спискам экипажа,
Что с госпитальным судном шел сюда
Да под водой остался навсегда.
Я видел — каптенармус,* встав на бочке,
Вскрывал мешки и тут же поднимал
Тряпье наверх — да не поодиночке,
А сразу кучей цену назначал.
Крик: — Раз! и два! — а так как он отсрочки
При этом ни минуты не давал,
Так тут же: — Три! — И вот взлетают тряпки,
А у него уж новые охапки.
*каптенармус — должностное лицо в армии (а в прошлом и на флоте), которое отвечало за хозяйственную часть: получение, учет, хранение и выдачу военного имущества
Здесь каждому хотелось за гроши
Приобрести ботинки или платье,
И не было им дела до души,
Что прежде, чем наследство передать им,
Намучилась... Вдруг вижу, торгаши
Кладут мешок с сургучною печатью,
Что, словно капля крови запеклась,
И каптенармус, лихо подбочась,
Прочел на нем фамилию: — Ян Груда! —
Я подошел. Разрезали мешок.
И вижу — сверток вынули оттуда:
Рубашку и завязанный платок,
А в том платке листов каких-то груда,
Исписанных и вдоль и поперек...
Сказали цену. Я назначил вдвое,
И узелок с листами был за мною.
Мы отошли, чтоб прочитать листы.
Исписаны дрожащею рукою,
Они пришли, как весть из пустоты,
Наполненные мукой роковою.
Кому хотел пожаловаться ты?
Куда писал? К кому летел душою?
Увы, могильным холодом объят,
Ты не ответишь нам, усопший брат!
Но где б ни находился ты, бедняга,
В какой бы ты земле теперь ни гнил,
Спи с миром! Знай — кровавая бумага
И свитка, что когда-то ты носил,
Досталась землякам, а не бродягам.
На первую из встреченных могил
Я свитку положу. А строки эти
Внесу в тетрадь — пускай живут на свете!
Быть может, твой отец когда-нибудь
Найдет их и прочтет привет прощальный,
Иль матери израненная грудь
Вздохнет над этой вестью погребальной,
Быть может, вихри ей укажут путь
Туда, где гроб твой светится хрустальный,
Пойдет, босая, на берег морской,
Чтоб в шуме волн услышать голос твой.
. . . . . . . . . . . . . . . . .
«Пишу я вам, родители мои,
С тревожным сердцем, с влажными глазами,
А между нами океан стоит
И не дает мне повидаться с вами.
Суровый бор высокою стеной
Встал между мной и хатою родной.
...Но только погляжу я на вершины,
Мне чудятся родимые луга,
Знакомые прохладные овины
И от зари румяные стога...
И рад бы птицей полететь по свету,
Чтоб возвратиться к вам — да крыльев нету!
...Ох, если б я хоть раз увидеть мог
Родимую соломенную крышу
И сверху покосившийся конёк, —
Я как сейчас его скрипенье слышу, —
Хочу спросить о них — но у кого?
Никто не слышит горя моего.
...И всё они стоят передо мною —
Журавль, колодец, срубы у реки...
Никак я не могу привыкнуть к зною
И чуть не умираю от тоски...
Я через море слышу, как за хатой
Сад пахнет чернобыльником* и мятой.
*чернобыльник — полынь обыкновенная
. . . . . . . . . . . . . . . . .
Болезнь меня согнула здесь в дугу
И ни на грош в себе не чую силы...
За жизнь бороться больше не могу,
Уж скоро в землю лягу... без могилы...
А может, и на дно... Уж здесь давно
Покойников велят бросать на дно...
Вот так среди больших богатств чужбины
Мы для костей иссохших не найдем
И трех локтей* обыкновенной глины,
Которые мы нищему даем...
Не зашумит береза надо мною,
Не заблестит зеленая весною...
*трех локтей: локоть — мера длины
И я подробно б написал о ней,
О той тоске, что грудь мою терзает,
Да только жаль мне матушки моей,
Которая горюет и страдает
И орошает ливнем горьких слез
Письмо, что ей морской прибой донес.
Уж лучше б, мать, в твоем погиб я чреве,
Чем так терпеть, томиться, как теперь!..
От боли бога поношу я в гневе
И рыскаю за пищей, точно зверь,
Как птица без гнезда всех беспокою
И по ночам, как пес бездомный, вою...
. . . . . . . . . . . . . . . . .
Хотел бы вас просить, чтоб вы сюда
Подробно обо всем мне отписали —
Там оттепель у нас иль холода?
И пашню вы давно ли распахали?
Какая нынче выдалась зима?
Да, верно, не дождаться мне письма...
...Ой, полетел бы я, как голубь в небе,
Иль как журавль, летящий на восток...
Мне кажется, что там, на нашем хлебе,
Я ожил бы — и вновь работать смог...
Но кости, иссушенные тоскою,
Изнурены болезнью и жарою...
Поэтому напрасны все мечты
О том, что я живым вернусь отсюда...
Но, мертвый, из могильной пустоты
Я к вам приду — я верю в это чудо!
Приду и встану на родной порог...
И да поможет мне всесильный бог!
. . . . . . . . . . . . . . . . .
Теперь прощайте, кланяюсь всем низко,
А вам, отец и мать, поклон земной...
Когда у вас в печи взметнутся искры,
Иль вдруг в трубе раздастся ветра вой,
Иль среди ночи шевельнется что-то
Не бойтесь, это я вошел в ворота.
Соседям всем нижайший мой поклон.
Со всем прощаюсь — с засекой в овине,
Со скирдами, с опушкою, где клен,
С садами и скворцами на рябине,
Со всем селом — до крайнего плетня,
Всему поклон нижайший от меня.
...Теперь с восхода солнца до заката
Звоните вы по мне в колокола...
Будь ты благословенна, наша хата...
И да воздастся господу хвала!
Ты, матушка, и ты, отец мой милый, —
Вам кланяюсь со дна моей могилы».
. . . . . . . . . . . . . . . . .
_______________________________________
Из примечаний к поэме (отрывок):
В 80-х и 90-х годах XIX века, вследствие невероятного обнищания польской деревни, началась массовая эмиграция польского
крестьянства в Америку. По данным официальной статистики, за последние 20 лет XIX века из Польши переселилось в Бразилию, Аргентину и США более двух миллионов человек.
По польским деревням сновали агенты, рассказывавшие чудеса о Бразилии и сулившие эмигрантам земли и богатство. Крестьяне покидали свои хозяйства и отправлялись за океан в поисках
лучшей доли.
Однако девственные леса Бразилии оказались вовсе не тем раем, какой они ожидали здесь найти. Тяжелый климат, лихорадка, изнурительная работа при корчевке леса были не под силу большинству эмигрантов. Многие nогибли, большинство жило
в нищете, некоторые, самые энергичные, возвращались.
Вопросом эмиграции заинтересовалась вся общественность. Виднейшие писатели и публицисты на страницах печати решительно осуждали эмиграцию.
Конопницкая, «печальница горя народного», не могла остаться равнодушной к эмиграционной лихорадке. Она считала ее гибельной для польского крестьянина.
Вскоре поэтессе пришлось caмoй столкнуться с жертвами эмиграции. В конце лета 1891 года, находясь в Швейцарии, в Цюрихе, она встретила польских крестьян, возвращавшихся из Бразилии на родину, и слышала их рассказы об ужасах, которые им пришлось пережить. 20 сентября 1891 года Конопницкая пишет из Цюриха своему другу Станиславу Кшеминскому:
«Уже несколько недель этим путем (через Швейцарию) возвращаются горсточки бедняков из Бразилии. Надо их видеть, чтобы представить себе, как они измучены, худы и оборваны. Те, у кого было немного денег, возвращаются через Гамбург и Германию... Но некоторые несчастные не могли раздобыть себе денег на путешествие; эти доплыли до Марселя, а оттуда шли пешком в Женеву — женщины и мужчины; дети все вымерли в пути. Каких картин я насмотрелась, каких драм, каких наслушалась рассказов — описать это невозможно!
Приходят они полуголые, голодные, босые, больные — так что здешнее население сбегается смотреть на них. Путь через Францию был ужасен. Никто не хотел впустить их в дом, и они шли двадцать один день, голодая, воруя овощи на полях, ночуя в канавах, в грязи, потому что была дождливая погода...
Идут женщины, которые каждую минуту могут в пути стать матерями, если не ускорить их переезд. Видела я одну восьмидесятилетнюю старуху, которая «потащилась вслед за внуками» — в Аргентину. А внуки — их было четверо — умерли в течение одной недели... Теперь она возвращается в пустой дом с родителями этих детей, полуослепшая от слез. Какая горькая насмешка над всеми человеческими чувствами».
Именно тогда, в сентябре 1891 года, во время этого трагического шествия польских эмигрантов через Цюрих, в результате бесед с ними, и особенно с одним из них, возник у Конопницкой замысел создания эпической поэмы о судьбах эмигрантов.
. . . . . . . . . . . . . . . . .
Мария Конопницкая работала над поэмой почти двадцать лет. Отрывки из нее печатались в издании «Библиотека варшавска» с 1892 по 1906 годы. Полностью же поэма вышла в свет в книжном издании в 1910 году.
Вскоре после выхода поэмы на польском языке с ней познакомились и русские читатели. В московском издательстве «Современные проблемы» вышло в 1911—1913 годах собрание сочинений Марии Конопницкой (в 4-х томах), в котором, кроме прозы и драматических произведений, читатель нашел также прозаический перевод поэмы «Пан Бальцер» (переводчик Владимир Высоцкий).
Полный поэтический перевод поэмы печатается на русском языке впервые.
Настоящий перевод сделан по польскому изданию: М. Конопницкая, «Пан Бальцер в Бразилии», Варшава, 1955. Мariа Коnорniсkа, «Pan Balcer w Brazylii», Warszawa, 1955.
_______________________________________
МАРИЯ КОНОПНИЦКАЯ
СОЧИНЕНИЯ В ЧЕТЫРЕХ ТОМАХ
Государственное издательство
художественной литерaтуры
Москва 1959
Том второй
ПАН БАЛЬЦЕР В БРАЗИЛИИ
Перевод с польского Музы Павловой
Примечания Э. Гессен
_______________________________________