13 ЧАСТЬ

_______________________________________
V. В ПОРТУ
_______________________________________
1
Порт был велик. Но только утром рано
Открылся нам в лучах простор морской,
Где корабли, как копны-великаны,
Темнеют над равниной голубой.
Суровая распашка океана
Делила мир блестящей бороздой,
И он двумя огромными пластами
По сторонам ложился перед нами.
И как калека, различив вдали
Святыни остробрамской галерею,*
От радости забыв про костыли,
Перекрестившись, падает пред нею,
Так мы, придя к преддверию земли,
Не в силах сладить с радостью своею,
Счастливые, не помнили себя...
Желанный путь! Приветствуем тебя!
*и как калека, различив вдали святыни остробрамской галерею — в городе Вильно имеется часовня XVII века с известной «чудотворной» иконой остробрамской богоматери
...О ты, что звало нас через пустыни
Мучительными криками тоски,
Когда душа в потрескавшейся глине
Иссохших тел дробилась на куски,
О ты, что звало нас, чтобы отныне
Нас довести до гробовой доски,
До тихой смерти там, где ясны зори,
До милого порога, — здравствуй, море!
...О ты, что встало синею стеной
Меж нами и родимой нашей хатой,
А ныне бьешь воскрилий* белизной
От самого восхода до заката!
Я, пасынок, я, нищий люд босой,
Познал тебя от пены розоватой
До черных недр, где в зелени зыбей
Оставил я потопленных детей.
*воскрилия — полы, края одежды
...О, слава вам, зеленые ворота,
Которые господь нам растворил,
Чтоб за плетень родной, среди болота,
Схватились руки из последних сил.
Ты видишь — мы, мешая слезы с потом,
Покрытые узлами черных жил,
Пришли сюда, чтоб встретить эти зори,
Как сладкий луч надежды... Здравствуй, море!
...Пускай твой вал рокочет надо мной,
Неси меня средь плеска и тумана...
Взгляни, я Лазарь нищий и больной,*
Взгляни, я весь — одна сплошная рана...
Сквозь бездорожье, сумерки и зной
Я шел сюда к земле обетованной,
Но я бегу от этих берегов —
В чужой земле я не принес плодов!
*Лазарь нищий и больной — Лазарь — это персонаж евангельской притчи, ставший также героем фольклорных текстов. Он олицетворяет идею, что земная нищета, несмотря на все страдания, получает награду в загробной жизни.
...Я человек из-под другого неба,
Другая родила меня земля.
На что мне мир? Сказать по правде, мне бы
Жужжанье пчел, да вербы, да поля...
Я сроду не искал чужого хлеба,
Среди чужих дорог не брел, пыля,
И не искал чужих богатств, кочуя...
На что мне мир? Своей земли хочу я!
...Хочу домой!.. Ты парусу вели
Нести быстрей мой дух многострадальный.
Я есмь народ — я пахарь без земли,
Я есмь народ — кузнец без наковальни...
А там у нас кричат коростели,
И мать глядит в простор полей печальный...
Неси меня вдогонку за волной
На четырех крылах... Хочу домой!
. . . . . . . . . . . . . . . . .
Мы в порт вошли. Сидел он, раскорячась,
На той реке, что нас сюда вела,
Аукала, в камыш высокий прячась,
И, словно из кипящего котла,
Взметала брызги, тешась и дурачась,
Чтоб здесь, раскрыв два вспененных крыла,
Взнуздав теченье, в море бить с разбега,
Накрывшись пеной, что белее снега.
И глядь — в узде! Дрожащие бока
Пришпорил мост железными клещами.
И вот уже подпруги рвет река,
Выплескивает пену меж столбами,
Стараясь сбросить наземь седока
И дико потрясая удилами,
И привыкает к ноше наконец,
Как силой прирученный жеребец.
И было любо с берега крутого
Глядеть на эти башни и сады.
Тот берег лег широкою подковой,
И улицы спускались до воды
И, друг за другом возвышаясь снова,
Шли вверх их полукруглые ряды.
И дым такой густой из труб клубился,
Что окорок, и тот бы прокоптился.
И что за славный выдался денек!
Такой у нас бывает в день Иванов.*
Погасли звезды, что господь зажег,
Чтоб различать дорогу средь туманов,
И кораблей покоился венок
На равнодушных волнах океана,
Что, словно овцы, белые, как снег,
Бежали к нам, покинув свой ночлег.
*Иванов день — праздник Ивана Купалы
. . . . . . . . . . . . . . . . .
В то время ярмарка была. Кипела,
Как кипяток. Едва в толпу вошел,
Уж берегись, чтоб ребра были целы, —
Жмут, давят, лезут, площадь, как котел,
Бурлит. Смешалось все — с холстиной белой
Коровья шкура, шерсть, сукно и шелк,
Татуировка синяя на теле
Блестит, как яйца на святой неделе.
А крик! И каждый тащит, держит так,
Что не уйти, зовет, а ты, как пьяный,
Стоишь, глаза таращишь, как дурак,
А тот все держит за полу сукманы...*
А чуть заметили, что ты простак,
Так выставят, что вывернешь карманы!
Нет, иначе нельзя в котле таком,
Как только палкою да кулаком.
*сукмана — верхняя одежда польских крестьян, сермяга
Кричу: — Не расходись! Валите клином! —
И сразу перекликнулся народ.
Я впереди, за мною Рох с Марцином,
Прут, как бугаи, головой вперед,
Не раз прошлись по скулам и по спинам,
И не один зевака в переплет
Попал, и не один лоток свалили,
Пока себе дорогу проложили.
Тут нас вела счастливая звезда.
Попав на площадь, мы свернули вправо,
Как мелкая плотва в реке, когда
Валит всей кучей, как живая лава.
Идем, в пыли, в лохмотьях — а куда,
Не знаем сами, — дикая орава,
Как стадо, что нашло в заборе брешь...
Вдруг крик: «Стой! Чтоб вас... Вошь тебя заешь!»
Тут отрезвел я. Будто бы мне меду
На сердце капнули... душа поет!
Гляжу — на площади, где тьма народу,
Меня, схватив за лацканы, трясет
Мазур* какой-то... Обнял, как колоду,
Лицо горит, а сам чуть не ревет,
Кулак подносит к носу здоровенный:
— Брат милый... Господом благословенный!..
*Мазуры — крупная этнографическая группа поляков, населяющая северо-восточную часть Польши (часть Мазовии, Подлясье). В свою очередь распадается на ряд более мелких групп. Мазуры являются потомками мазовшан — одного из основных племен, участвовавших в формировании польской народности.
И не спросив: откуда, что и как,
Мазура поспешил в слезах обнять я, —
Мазур иль не мазур — ведь он поляк!
И тут пошли расспросы и объятья,
Мы землякам обрадовались так,
Как, встретившись, не радуются братья, —
Когда мы от отчизны далеки,
Нам и родных дороже земляки.
И все смешались в кучу. Боже милый!
Как бухнем всей душой, как ливень с туч,
Да как об землю шапки кинем с силой!
Как слезы засияют, точно луч,
Вдруг освежая лик людей унылый...
Да, правда, ты б скорей заткнул тот ключ,
Что бьет из-под земли между камнями,
Чем голос сердца — этими слезами!
Великое, знать, дело эта вот
Душа простая, та, что дал народу
Родной загон, — как круша, этот плод*
У всех один, так в род идет от роду...
Подумать только! Кто ж тут разберет?
С ним хлеба не ломал я, — не пил воду,
А только встречусь с польским мужиком,
От радости почую в горле ком.
*загон — полоса, участок пашни, поля, луга и т. п.;
круша — груша
И тут во мне забился каждый атом —
Почуял род отцовский... Вот те на!
Хоть лезь из кожи, а у брата с братом
Одна молитва и душа одна!
Разрубят? Как заноза в суковатом
Корявом пне врастет и не видна,
Пускай топор дойдет до сердцевины,
Срастутся снова обе половины.
Смотрю по сторонам: кули, тюки,
Возы с решетками, телеги, фуры,*
На лошадях висят с овсом мешки,
Повсюду поросята, гуси, куры,
Блестят сукманы, яркие платки,
Проходят краковяки** и мазуры,
И все это пестрит, блестит, снует,
Сливаясь в бесконечный хоровод.
*фура — телега, повозка, фургон (устаревшее значение)
**краковяки — жители Кракова
И говорят все разом. Так весною
Взрываются ручьи, ломая лед.
Завороженный этой суетнею,
Здесь всякий тормошит, кричит, зовет,
Спешит, плывет, подхваченный волною,
И, только отерев обильный пот,
Ты к суете и гулу привыкаешь
И кое-как два слова разбираешь.
В сторонке, среди бабьей толкотни,
Кос Марцин и Бугай держали речи.
И только скажут что-нибудь они,
Как бабы в изумленье вскинут плечи,
Всплеснут руками, а в глазах — огни...
Народ, что был до сердца искалечен,
Привитый, как росток, к чужим корням,
Почувствовал, как ноет старый шрам.
Сквозь эту черствость, что ему досталась
От пня чужого, в глубине волной
В нем поднялась разбуженная жалость,
Тоска по хате, по земле родной;
Словечко, взгляд, поклон — любая малость —
Разбередили раны кровь и гной,
Да так, что даже в этой суматохе
Послышались стенанья, плач и вздохи.
И так мы, нищие, что не могли
Найти в котомке даже корки черной,
В подарок пищу сердцу принесли...
И засухой измучены, покорно
Пред Лазарем хозяева земли
Стоят и алчут влаги животворной,
А Лазарь в росы палец обмакнет
И 6огачу кропит горячий рот.
. . . . . . . . . . . . . . . . .
Но Кос, став на ведерке меж возами,
Облокотясь на клетки и мешки,
Понюхал воздух, посверлил глазами
Все эти торбы, бочки, узелки,
Лотки с колбасами и пирожками,
Да вдруг как крикнет: — Братцы! Земляки!
Спасайте от голодной смерти... Я бы
Хоть камень съел... — Засуетились бабы.
Вмиг появились булки, колдуны,*
Объемистые белые буханки,
Сыры, колбасы, ломти ветчины,
Сметана, яйца, пироги, баранки...
Мы были этим ошеломлены —
Как будто на скатерке-самобранке
Вдруг появились яства без числа,
И сила в наши кости прилила.
*колдун — жареный пирожок с мясом
Журава взял обеими руками
Буханку хлеба и к груди прижал:
— Хлеб милый... ты блеснул тут перед нами,
Как солнце в небе... — Тут он замолчал
И захлебнулся сладкими слезами,
Которые с усильем заглушал
В себе. И вот, смахнув слезу рукою,
Заговорил, как будто сам с собою:
— Запахло от тебя деревней, хатой
И дымом можжевеловым, в тепле,
Когда Марысь вперегонки с Ягатой
Раскатывают хлебы на столе
И, взяв их освященною лопатой,
Сажают в печь... И валенцы* в золе
Пекут, и сушат мокрую посуду...
И хлебный дух разносится повсюду.
*валенец — небольшой круглый хлебец, сайка
Ты богом сделан пищей первородной,
Мы силу черпаем в тебе одном!
Не только тело, дух наш там голодный,
Где ты не пахнешь полем и зерном...
Благословен ты, господу угодный
Хлеб, и рука, чертящая на нем
Крест, перед тем как дать по ломтю детям... —
Умолк и нож достал и, вслед за этим
На хлебе сделав крест святой ножом,
Отрезал ломоть... Вспомнив на чужбине
Свою отчизну и родимый дом,
Он все уже теперь считал святыней
И видел все, как будто за стеклом
В лучах луны, когда и жерди в тыне*
Нам кажутся красивей всяких роз
Сквозь серебро умильных наших слез.
*жерди в тыне — тын — ограда, частокол, забор
И так мы со слезами хлеб ломали,
Деля, как просвиру... И, право, тот,
Кто никогда не странствовал, едва ли
То наше состояние поймет!
А мы все это сами испытали.
Тут стал на мостовую наш народ
Вокруг возов садиться, в восхищенье
На царское уставясь угощенье.
И сразу смолкли говор, смех и крик,
И стало тихо, точно в божьем храме,
Лишь за щеками чмокает язык
Да челюсти жуют, хрустя зубами.
Путь от руки до горла не велик!
Никто там не считал, никто кусками
Не оделял. Как с прежним мы житьем,
Здоровались с едою и питьем.
. . . . . . . . . . . . . . . . .
Поел мужик — грудь сразу распрямилась,
Глядь, распустил ремень, весь заблестел...
Лицо, в слезах омытое, светилось,
Как первый луч в небесной высоте.
Кос улыбался — хлеб, как 6ожья милость,
Кишки ему расправил в животе,
Что, как ремни седельные, скрутило
От голода. Росла в народе сила.
Глаза блеснули, как огонь в золе,
В суставах сладко кости захрустели;
Как будто были мы навеселе,
Тепло живое разливалось в теле.
Тут шум пошел такой, как на селе,
Когда народ поет на новоселье,
Втыкая в крышу золотой венок,
Крик, говор, смех; кипит, как кипяток.
— А уж теперь — к нам в гости! Чем богаты! —
Так крикнул нам осанистый мужик. —
Так не отпустим! — Поглядите хаты, —
Орал другой, — как тут народ привык,
Какой овес, какой ячмень усатый!
— Да что просить! — раздался дружный крик. —
Всех заберем и баста! Хоть на ужин!
Хоть ночь под крышей! Людям отдых нужен!
Вошли мне в сердце добрые слова, —
Смотрю на наших, их читаю взгляды...
А так как был я вроде как глава,
Я отвечал от имени громады*:
— Не будем, братья, спорить — день иль два
Не вечность, отдохнуть мы будем рады,
Ведь перьев не убудет на щегле,
Коль посидит немного на ветле!**
*громада — община
**ветла — ива
Хотел еще прибавить — слышу... Боже!
Рычанье... Вижу: рядом сена воз,
Над ним Секура... аж мороз по коже...
Рычит, уткнувшись в сено... И от слез
Трясется весь... Спина от этой дрожи
Вся ходит ходуном... Спаси Христос!
Под ним уж подгибаются колени...
Рычит, как зверь, лицо упрятав в сене...
Почуял! Наши пашни... сенокос...
И запах трав над росными лугами...
Заслышал, как бренчит на ветке дрозд,
Скворцы щебечут, скрытые ветвями...
Так он стоял, обняв руками воз,
Зарывшись в сено... только временами
Вдруг испускал звериный страшный крик,
Не в силах подчинить немой язык.
Тут кинулись к Секуре из громады,
Но я не разрешил ему мешать —
Пусть плачет. Пусть натешится. Так надо.
Гляжу, уж он перестает дрожать,
Уж поднял голову и диким взглядом
Глядит, как будто силится понять,
Как человек в минуту пробужденья,
Все это явь иль только наважденье?
Тут забурлило, как ручей весной,
Народ вокруг заохал, зашептался:
— Что с ним случилось? Отчего немой?
Не сглазили ли? — Каждый удивлялся,
Вздыхал, кричал, и вскоре гвалт такой
Пошел, что я не выдержал, поднялся
И подошел к Секуре: — Полно, брат,
Приди в себя... Все на тебя глядят...
Но тут седой мужик, что молчаливо
Стоял у воза, опершись на кнут,
И слушал говор, что шумел, как пиво,
Стихал и вспыхивал то там, то тут,
Подул в усы и молвил: — Что за диво!
Мне тоже спать виденья не дают,
Лежу, до света глаз не закрывая,
И видится земля мне, как живая.
Тут натаскался с плугом, надо спать,
А предо мной как будто кто картину
Нарисовал... Вот луг заречный... гать...*
Все вижу: двор мой, хлев, сарай, скотину...
Вот хата, на стрехе** гнездо видать...
Стол, лавки... Вижу старую рябину,
Дубы и вишни... Поле с ковылем...
И во дворе колодец с журавлем...
*гать — настил из бревен и хвороста на топком участке дороги; насыпь, плотина
**стреха — нижний свисающий край крыши
И все это кричит, жмет, душит с силой,
Как привиденье, севшее на грудь...
Так все и бросил бы, и край постылый,
И новый дом, взял крылья бы и — в путь
Поплыл... Так связан ты с землею милой,
Как на веревке держит, не шагнуть!
Пятнадцать лет живем здесь, уж пора бы...
А не пускает... — Тут вступили бабы:
— Уж мы собрали денег котелок, —
Служили мессу, к доктору ходили...
И — ничего! Дал доктор порошок.
А что? Вот мой старик, как мы отплыли
От тех границ, как будто занемог,
Все бредит, бредит, чем мы ни лечили... —
А тут мужик: — Душа болит с тоски...
Так что мне доктор! Что мне порошки!
Бывало, одевались тут, как дома,
В кафтан куявский.* Так ходил народ.
А что теперь? Отдашь сукно портному,
Так пуговицы к фалдам не пришьет,
Не знает: что — куда... Их по-иному
Кроить учили, задом наперед...
Так в пиджачке и ходишь, точно немец...
Тьфу, срам! Бывало, баба полотенец
*Куявия — историческая область на севере Польши
Наткет, скатерок, плахты,* полотна...
А тут все покупай, тряси мошною...
Хоть, правда, полная у нас мошна,
Но все богатства кажутся мечтою,
Как в сказке: тут пшеницы ларь без дна,
Тут сундуки с начинкой золотою,
Стал Бартек паном,** господи прости,
Очухался — блевотина в горсти!
*плахта — у поляков: головная и наплечная накидка
**стал Бартек паном — Бартек — распространенное крестьянское имя, ставшее нарицательным и обозначающее мужика, простолюдина
Тут речь его другие перебили:
— Мир колесом идет, и мы на нем.
Что зря болтать? Мы их заговорили!
Садитесь лучше, в гости повезем.
Пора уже, отсюда больше мили
До ферм! (Хоть здесь, на языке чужом,
Дороги измерялись не на мили,
По-старому поляки говорили.)
Тут Касю окружила бабья рать,
Ребенку все дивились, причитали,
Расспрашивали с любопытством мать:
Когда и где родился? Как вначале
С ним было? А не слабый ли? Как звать?
Крестили? Где? На корабле? Едва ли
Крестины ксендз* признает... Вот беда!
На море? Не признает никогда!
*ксёндз — священник
Ох, тяжко здесь!.. Ксендз и епископ — оба
Здесь из кабоклов...* Как начнет писать
Ксендз метрику тебе, а ты попробуй,
Не выложи на стол хоть миле** пять,
Так он по карте так черкнет со злобы,
Что после нипочем не разобрать
Чего он нацарапал — то ли Павел
Ребенка звать, а может быть, и Гавел!..
*ксендз и eпископ — оба здесь из кабоклов — кабоклы — коренные жители Бразилии, потомки смешанных браков белых с индейцами и неграми
**миле (мильрейс) — бразильская монета в тысячу рейсов
— А что ему-то? — Кася им в ответ. —
Нам тут не жить, ни за какие тыщи!
— Ну, что малыш? Так с мамкой целый свет
Исколесишь? А где найдешь жилище?
Гляди, смеется!.. Тот, кто нас от бед
Хранил доныне, кров давал и пищу,
Спасет и дальше от нужды и слез,
Отец небесный наш, Иисус Христос!
Вздохнула. А за нею остальные
Вздыхают и качают головой.
А на груди кораллы дорогие
Позвякивают, шелк скрипит тугой,
Пестреют ленточки, платки цветные, —
Одна она, как цветик полевой,
Босая, с непокрытою косою
Стоит, отмечена одной красою.
Но тут какой-то толстый паренек
Как заорет: — Садиться так садиться! —
Все зашумело: — К нам! К нам на борщок!
К нам на гуся! Пожалуйте, сестрица!
Покорно просим! Залезай, сынок!
Тпру-у, леший, стой! Дай людям погрузиться!
Поехали! Стой там, иди сюда!.. —
И тронулись возы не без труда.
. . . . . . . . . . . . . . . . .
— Тут все до одного у нас Бурняки, —
Но каждому мы прозвище даем...
Всем родом так и двинулись, как птахи,
Когда летят на свадьбу... Так живем.
Деревню основали здесь: Родаки.
Земля на диво, добрый чернозем.
Но здесь другой уклад и речь другая...
Пока поймешь, стоишь, как пень, мигая.
Налог большой. Но нынче времена
Хорошие. В год по два урожая...
И всякие шпаркассы* там, казна,
Не очень беспокоят. Часть другая
Лес корчевать пошла — тa часть бедна,
Те впроголодь живут, нужда большая!
А нас тут, не соврать тебе, земляк,
С полсотни. Управляемся кой-как.
*шпаркассы (нем.) — сберегательные кассы
Так говорил толстенный мужичина,
Сося чубук* и выпуская дым.
А уж сквозь пыль блеснула луговина
И вдоль дороги домики — глядим,
Обсажены деревьями вдоль тына,
Со столбиками каждый и с большим
Крыльцом, и украшений много всяких...
Мужик обвел рукой: — Вот и Родаки!
*чубук — курительная трубка
Тут, как на свадьбе, стала молодежь
Кричать: — Огня на пакле! — Да бичами
Как стукнет оземь, аж по телу дрожь,
А эхо как аукнет за горами,
А птица как взлетит! Такой галдеж
Пошел — кудахчут куры за кустами,
Гогочут гуси, а из-под ворот
Собаки лают, пыль столбом встает!
Тут нас на фольварк* привезли богатый,
И вот хозяин сам, оставив воз,
Пошел открыть ворота. А из хаты,
Из сада, хлева, бросив кур и коз,
Уже бежали челядь** и ребята,
Узнать, каких гостинцев он привез.
А тот: — Пожалуйте! Откушать с нами!
Эй мать, давай борща нам с пирогами!
*фольварк — помещичье хозяйство, усадьба
**челядь — дворовые люди помещика
И тут мы слезли. Господу хвала!
Вот все гостей по вкусу выбирают,
Бурняк-Фиала и Бурняк-Смола
Уж Касю друг у друга вырывают,
Бурняки-Грады тащат, чтобы шла
Обедать к ним, а Врона приглашает
Затрату, Козырь — Бандыса схватил...
Так весь поселок двери нам открыл.
Но самая большая часть осталась
У Сквары. Был мужик он деловой,
Бывалый, вежливый, как оказалось,
Начитанный и умный, чуть не войт.*
Ну, слава богу, все растасовалось!
Тут разговор пошел у нас живой,
Про то, про се толкуем, тары-бары,
И выпили на счастье — мы и Сквары.
*войт — старшина сельской общины в Польше
Смотрю: вот роскошь-то у мужика!
Пол, как стекло, блестит, на окнах шторы,
Часы с кукушкой, вместо ночника
Подсвечники, на дереве узоры,
А на кроватях аж до потолка
Перины, а подушек прямо горы!..
Шкафы, комоды, — а уж чисто так,
Что плюнуть негде, разве что в кулак.
Подобных горниц не видал я, право,
У брата-ксендза разве (он живет
На Гродской, в самом Кракове, направо,
У звонницы, под аркою ворот,
Пан Бальцерский). Ну, что же честь и слава
Хозяину, — как видно, дом ведет
Умело он. Все чисто, все опрятно,
Добра полно. Смотреть и то приятно.
— Не мало попотел я, милый брат,
Пока поставил дом, — сказал мне Сквара, —
Но пусть дорогу мне позолотят,
Обратно не пойду, хоть от пожара.
Отведал воли! Никакой ландрат,
Ландплюдер, не заманит... Мы не пара.*
Ха! Польша, говоришь? Родной очаг?
Да что он мне, коль правит там пруссак!
*ландрат (нем.) — начальник уезда в Пруссии
ландплюдер (плюдер — презрительно) — немец
ландплюдер — шутливое словообразование по образцу слова ландрат
— Да плюньте, — говорю, — черт с пруссаками!
Лишь веру бы не трогали. Поляк
Иметь не только шапку, брат, с рогами,
И душу должен... Все же, как-никак,
Ваш род в тех землях сеял хлеб веками...
Придет пора... Не вечен и пруссак!
Придет счастливый год, беду развеет...
Где бор стоял, вновь бор зазеленеет.
. . . . . . . . . . . . . . . . .
Уже дымился борщ, свой аромат
Заманчивый везде распространяя,
Когда влетело четверо ребят,
О чем-то оживленно рассуждая,
Все чистенькие, с головы до пят,
И белые, как лен. — Бом диа, пае!
Есть, мае! — хором четверо кричат,*
Да так, что на зубах слова трещат.
*бом диа, пae (португальск.) — добрый день, папа;
мае — мама (португальск.)
Тут Сквара крякнул, — от смущенья, что ли, —
И сделал знак ребятам сесть за стол.
— Чужому языку здесь учат в школе.
А что же делать? Нет тут польских школ...
Но разум крепкий. Так не все одно ли? —
Тут разговор я быстро перевел,
Спросил: — А как же вас зовут, ребята?
— Я Жуко! Карла я! Анунциата!
— Тьфу! — сплюнул я. Хоть смейся тут, хоть плачь,
Над этой речью, чуждыми словами
Истыканною густо, как калач
Бобами... Ну и что тут, в этом гаме,
Оратай* польский, пусть ты тут богач,
Пускай зерно везешь в амбар мешками,
Да что все это значит, если тут
Тебя родные дети не поймут!
*оратай — землепашец, пахарь
Нет в целом мире языка такого —
Ведь матери ли «мать» иль брату «брат»
По-польски скажешь, так и вспыхнет слово,
Как от цветка польется аромат!
Ведь и Христос охотней, чем другого,
Поляка слушает. Он, говорят,
Сам говорил по-польски, воскрешая
Из мертвых, наш язык предпочитая.
Ведь были короли — не то что граф
Какой-нибудь, а сам король на троне! —
По-польски говорили: Болеслав,
Потом Локеток был, был Пяст в короне...*
С Марьяцкой башни** — или я не прав? —
По-польски позывные в нашем тоне
Поют... А «Святый боже», наш псалом,
Быть может, не по-польски мы поем?
*короли Болеслав, Локеток, Пяст:
Пяст (1-е тысячелетие—предп. 861) — легендарный основатель польского государства и польской королевской династии.
Болеслав (965/967—1025) — Болеслав I Храбрый, также Болеслав I Великий. Представитель династии Пястов.
Локеток — Владислав I Локетек (1260/1261—1333). Представитель династии Пястов.
**Марьяцкая башня — башня Мариацкого костёла в Кракове (костёл Вознесения Девы Марии)
Так думал я, вылавливая сало
С галушками из жирного борща.
А чувствовал, что злость меня забрала,
И жалость ныла, сердце горяча.
Притихли бабы, с ложками немало
Намучились, о край горшка стуча,
Пока рука моя усы обтерла
И носом шмыгнул я, — мол, сыт по горло.
И чувствую, что весь внутри горю,
Так высказать хочу, что мне обидно...
— А по какому же календарю
Ребят крестили? — Вижу Скваре стыдно:
— По католическому? — говорю.
А тот башкой мотнул. — Оно и видно,
Что не по-польскому! Сомненья нет!.. —
Но тут Бурняк-Козера, их сосед,
И Рох вбежали в дом и закричали:
— Эй, Сквара! Сводим в поле мужиков!
Хотите? — Тут мы ложки побросали,
Хоть пар еще дымился из горшков,
И, с шумом отодвинув лавки, встали
Из-за стола. А те: — Мы вдоль стогов
Пойдем сначала в рОсу мимо пашни,
Потом в луга, смотреть покос вчерашний!
Так двинулись всей кучей. Среди нас
Лишь не было Секуры. Он остался.
Так этот страшный плач его потряс,
Что он на лавку лег и точно сжался,
Не закрывая воспаленных глаз.
Его трясло. Казалось, в нем сломался
Какой-то стержень. Он пылал огнем,
И что-то с силой клокотало в нем.
Идем. Хоть я не понял, что такое
Их «роса» — тут не сразу все поймешь.
А от деревни весело толпою
Идут Бурняки вслед, всё молодежь,
Такое племя крепкое, литое,
И обухом таких не прошибешь!
Ты только дай такому в руки косу, —
Пойдет плясать! Итак, пошли мы в «pocу».
То лес был. Но не чистый, не такой,
Как наш, где на подстилке хвои ржавой
Стволы сверкают яркою корой.
Здесь всё опутали густые травы,
Всё сеткою переплели живой,
И лес стоит уродливый, корявый,
Деревья, тщетно рвущиеся ввысь,
Не могут здесь свободно разрастись.
...Гей, Междуречье, лес родного края!*
Насколько ты просторней и стройней,
Иная стать твоя, краса иная,
Листва твоя свежей и зеленей!
Не раз под вечер, солнце провожая,
К тебе, как в храм, меж столбиками пней
Я шел и слушал — чаща мне играла
Мелодию органного хорала.**
*Гей, Междуречье:
гей — эй, хэй, слышь, слушай, поди сюда —возглас, которым окликают кого-либо, хотят привлечь чье-либо внимание
Междуречье — междуречье Буга и Вислы
**органный хорал — жанр органной музыки, в основе которого лежит мелодия церковного песнопения, предназначенного для общинного пения (хорал — богослужебное пение с участием всех присутствующих в храме)
Есть мудрость в каждом голосе земли,
Но мне всегда казались чудесами
Те звуки, что проносятся вдали
Над польскими дремучими лесами.
Прислушайся, их музыке внемли —
Лес говорит живыми голосами, —
И если нет на совести пятна,
Глас бога нам доносит тишина!
. . . . . . . . . . . . . . . . .
Тут с гуканьем, как будто шла облава,
Гурьбой вбежала в чащу молодежь.
У нас уж не один бы заяц в травы
Шмыгнул или в кусты, а то и в рожь.
Тут — ничего. Лишь детям для забавы
Мы гада подняли. Он был похож
На ящерицу, весь переливался,
Шипел, топорщил спину и плевался.
И детвора взяла его в село.
За рощей точно солнце пламенело,
Так было золотисто и светло, —
Там поле кукурузное блестело;
Как будто войско — сабли наголо,
Сверкают каски, роты в миг прицела
В готовности застыли боевой...
Мы в зелень окунулись с головой.
Смех прокатился, пестрых птиц пугая,
Что здесь не так известны, как певцы,
Зато краса и яркость их такая,
Что что там снегири или скворцы!
Так шли мы, кукурузу раздвигая,
Как по воде. Вот так в реке пловцы
На глади оставляют след мгновенный,
Украсив волны бороздою пенной.
Но Сквара наш отстал от земляков.
И тут мы по душам поговорили:
— Здесь есть руда. Шесть наших мужиков
В шахтерской школе, в Жерасе.* На милю
Медь тянется. Так вот наш план каков:
Весь капитал свой вложим, так решили,
Чтоб промыслы вести своим умом.
Откроем шахты. Немцев обойдем!
*Жерас — Минас-Жерайс — штат на востоке Бразилии
Тут в городе их тьма. Сброд некрещеный!
Везде суются... Только и следят,
Где что урвать! Сейчас же — в компаньоны,
В начальники!.. А нам на кой их ляд?!
Вот гукнем* этой милости ученой
Из шахты: «Гутен морген!»** Так съедят
Сто пар чертей рогатых! Вот вам «хамы»*** —
А разум как у вас, такой же самый! —
*гукнуть — подать голос, крикнуть, испугать кого-либо внезапным криком
**Гутен морген — Доброе утро
***хам — простолюдин; презрительное название крепостного крестьянина, а также человека, принадлежащего к низшим сословиям общества
Тут щеки он надул. — А знает всяк:
Где разум — там и деньги и угодья!
Вот и молчим, чтоб не попасть впросак,
Придут шахтеры — тут их благородье
Пускай идут, посмотрят, как поляк
Наладил штольню...* Чертово отродье!.. —
И он с трудом дыханье перевел,
Как видно не на шутку был он зол.
*штольня — горизонтальная или наклонная горная выработка, имеющая выход на земную поверхность и обычно предназначенная для добычи полезных ископаемых или обслуживания горных работ
— Ну, что же, дай вам бог! — я вставил слово. —
Хоть ново это все для мужика,
Он хлеба сроду не искал иного,
Чем из земли, — а тут из рудника!
Но время новое, не та основа,
Промышленность... — И тут из тростника
Донесся шум... Я крикнул: «Хоп!» Мы стали.
И голос, как в лесу, понесся в дали.
И видим — стадо. Но не разберешь —
Как будто серны, может и олени, —
Вожак весь черный, до чего хорош!
Глаза, как звезды. Здесь искали тени
Животные. Хотела молодежь
Спугнуть их, но стоявший в отдаленье
Хозяин наш им сделал знак рукой,
Чтоб нарушать не смели их покой.
Тут дети молча на колени встали,
Сквозь стебли кукурузные глядят...
И золотые отблески упали
На головы льняные... Чистый взгляд
Был устремлен вперед. Они молчали.
Так встретились глаза двух божьих стад,
Вот так когда-то радостно и прямо
В раю глядели звери на Адама.
— Хотели мы тут все пустить под рожь,
Да для хлебов земля не даровита, —
Сказал нам Врона, — много не сожнешь!
— А Хшонст вот пашет, и живет, брат, сыто. —
Вмешался Калет. — Пашет! Ну так что ж?
Сам знаешь, Хшонст не может жить без жита,
Хоть дом железом крыт, он, как шальной,
Твердит — соломы дай ему ржаной.
На это Сквара: — Так уже бывает, —
Как разум свой направил человек,
Так, где б он ни осел, не забывает,
По-старому свой доживает век,
Не смотрит, что быстрей тут поспевает,
Само растет, само дает побег, —
Развалит все, не пожалев силенок,
Чтоб сеять то, к чему привык с пеленок.
А это что?.. — И вдруг как закричит: —
Ведь говорил я сукиному сыну!
Эй, Витек! Слышишь? Вот упрямый жид!
Что ж, мне сидеть с тобой, стеречь скотину?
Смотрите вы — качается и спит,
Наверно, хочет угодить раввину!
Вот бестия! А скот пока окрест
Где хочет ходит и что хочет ест!
И чувствую — глаза мне застилает
Слеза... Все как у нас! Разбрелся скот,
В тени пастух разлегся, отдыхает,
А тут хозяин на него орет!
Ах, милый мой мужик! Он сам не знает,
Как много он своей земли берет,
Когда его по свету гонит доля:
По-нашему бранится, пашет поле
Под жито, всем советам вопреки.
Эх, дай вам бог за этот свет знакомый,
За польский дух родимый, мужики!
Где крыша — вам уж чудится солома...
Пастух сидит — и, сжавши кулаки,
Вы черта поминаете, как дома...
Пусть эти «росы» осчастливят вас
И пусть судьба сторицей вам воздаст!
. . . . . . . . . . . . . . . . .
К закату шло, когда мы возвращались,
Пройдя конюшни, ток, гумно и луг.
Последние лучи с землей прощались,
Все глубже солнца алый полукруг
Куда-то погружался... Растекались
Его огни и утонули вдруг.
И мир погас внезапно, как задутый.
И мрак воспрял — он этой ждал минуты.
И, силой новою побеждено,
Все замолкает: зверь, скотина, птица.
И мы умолкли. Уж вокруг темно.
Небесный свод блестит и золотится —
Ночь звезды рассыпает как зерно,
Но стоит только месяцу явиться,
И звезды гаснут. Уж заря близка.
Ночь здесь стремительна и коротка.
Тут вскоре подошли к нам остальные,
Свой шумный продолжая разговор.
В миг хвороста Бурняки молодые
Из рощи принесли, зажгли костер,
И тени отодвинулись ночные.
Уставив на огонь тяжелый взор,
Кубина села; мы расселись кругом,
Как на пригорке конюхи над лугом.
Эх, если б ксендз сказал с амвона мне,
Что я все эти свитки* и сукманы
Увижу на обратной стороне
Земли, что бросит пашни и поляны
Народ, что будет тронут до корней,
То я подумал бы: «Наверно, пьяный!»
Да между глаз как дал бы кулаком, —
Пускай вперед не треплет языком!
*свитка — верхняя одежда, разновидность кафтана
Но Сквара наш, что о своем достатке
Любил поговорить, сказал: — Хоть здесь
Нам нечем торговать, да все в порядке,
Всего у нас в хозяйстве вдоволь есть,
Полны и закрома у нас, и кадки... —
Тут Град-Бурняк: — Всего не перечесть!
Уж лучше пусть пан Бальцер нам о Польше
Расскажет! — А громада: — Да побольше!
А я: — Да что ж сказать вам, земляки,
Хорошего? Вестей хороших нету.
Не зря вы, бросив вербы у реки,
Вить гнезда новые пошли по свету.
Беда! Еще те зори далеки,
Которые, по древнему завету,
Развеют тьму. Пока блеснет восход,
Земля не раз прольет кровавый пот.
И под одним-то паном жить — мученье,
А если трое душат, как тогда?
Тут писарь, стражник давят без стесненья,
А униатам* уж совсем беда, —
Венчаться хочешь? Хочешь отпущенья
Грехов? Ксендз не позволит никогда.
Вот так живешь среди такого мрака
И дохни без причастья, как собака!
*Униаты — духовенство и верующие униатской (греко-католической) церкви. Создателем унии православной церкви с католической под властью римского папы (уния была оформлена в Бресте в 1596 году) был фанатический ревнитель католицизма Петр Скарга, стремившийся этим актом укрепить власть польских феодалов на украинских и белорусских землях.
Царcкoe правительство преследовало униатов, а после польского восстания 1863 года в числе других репрессий по отношению к польскому населению был издан указ о присоединении униатов к православной церкви. Старшее духовенство подчинилось указу, но простой народ упорно сопротивлялся ему.
Тут Врона перебил: — Слыхать, приказ
Из Рима вышел, скоро всех отправят —
Есть там Петров амвон, так вот, о нас,
О Польше, скоро ксендз с него объявит...
Все ж бог нас не забыл в тяжелый час!..
А Рох: — Едва ли! Пусть тогда заставит,
Чтоб нас не хоронили, как рабов,
Не вписывали в метрики попов!
Едва ли! Не хочу обидеть бога,
Из Рима к нам и ветер не летит...
Как видно, далека до нас дорога!
Хоть Польша на глазах его горит
От мук... Нас душат в сырости острога,
Нас гонят в снег, в метель... А где наш щит?
Нас мучают — и что? Где голос Рима?
От Рима Польше пользы как от дыма!
Раздался стон. И снова замолчал
Народ, поникли головы в печали.
Вздохнул и я. Но тут же продолжал:
— Но все же паны крепкие бывали.
Один наместник бога приказал,
Чтоб Польшу все в молитвах поминали,
Весь мир, когда однажды, в трудный год,
Воззвал к господней милости народ.
Так раньше было! А теперь другое... —
А тут Фиала: — Полно о дурном!
Ты расскажи, как лес шумит весною,
Как свежий лист лоснится под дождем...
Да как в корчме справляют пир горою,
Басы звучат, все ходит ходуном...
Как перепелки там кричат из жита...
Как пахнет пашня, росами умыта...
Как заяц скачет между гряд... — Сказал
И засмеялся вдруг, а слезы градом
Так и текут... Потом внезапно встал,
На небо поглядел тоскливым взглядом,
На лоб надвинул шапку, руки сжал
И вдруг шагнул в зияющую рядом
С костром густую призрачную тьму,
Не дожидаясь, что скажу ему.
И тут громаду нашу как прорвало,
Вмиг бабы распустили языки,
Что будто не хватает у Фиалы,
Что все Фиалы сроду дураки,
Что есть село под Вартой,* где, бывало,
Индюк, ребенка услыхав шаги,
Ему пройти не даст через дорогу,
И прочее. Когда же понемногу
*Варта — река в Польше; город в Польше; волость в Польше
Стал утихать их бурный разговор,
Старушка с Буга,* женщина святая,
На небо устремив свой светлый взор,
Себя крестом широким осеняя,
Запела вдруг — и вот уж на простор
Из высохшей груди, все нарастая,
Поплыли звуки песни в тишине —
У нас пошли мурашки по спине.
*Буг — река Западный Буг
...Скитались мы, прошли мы все стихии,
От кривды к правде долог путь и крут,
Пустились силы мы искать такие,
Которые свободу нам дадут.
И с нами шли пророки и святые,
Корабль господень нес несчастный люд...
И вот окончен путь наш несчастливый...
Мы умерли, мы с виду только живы!
...Скитались мы до божьего суда
И к смерти шли, себя вручая богу,
Земля держала нас, несла вода,
Нам сам господь указывал дорогу...
Мы пристани искали навсегда...
И вот идем к родимому порогу...
Семь шкур с себя содрали, как рядно...*
Мы мертвецы, мы умерли давно!
*семь шкур с себя содрали, как рядно:
Рядно — рогожа — грубая хозяйственная ткань, сплетенная из мочала. Для изготовления рогожи заготовлялось (надиралось) липовое лубьё (лубьё – тонкая дранка).
Мочало — вымоченные лубяные волокна липы и некоторых других деревьев. Луб — подкорье, исподняя кора дерева.
...Ты, звездочка, блесни нам в отдаленье,
Явись нам месяц, свет даруя свой,
Хоть слово принеси нам в утешенье
От нашей хаты, от земли родной...
Явился месяц в черном облаченье,
Взошла звезда с поникшей головой...
Закрыты двери хат, забыты нивы...
Мы умерли, мы с виду только живы...
. . . . . . . . . . . . . . . . .
Поет. И кажется, глядят из тьмы
Какие-то глаза... И ветер гонит
По головешкам искры средь золы,
То тьму сгустит, то снова уголь тронет
И осветит все черные углы.
И кто-то, кажется, зовет и стонет,
Кричит... И снова гаснет все вокруг,
И только в сердце слышен песни звук.
Светало. Петухи уж возвещали
Погожий день, когда проснулся я.
Уже небесные зарделись дали,
Сиянье дня грядущего тая.
И клубы мрака быстро исчезали
В туманах гор, пятная их края.
Ночь для воров, день — пану отдан строго,
Но утро — мужику дано от бога.
Уж слышен за стеною разговор.
Я встал, оделся, вышел за ворота.
Облив сияньем золотым простор,
Восходит солнце. Вижу — пашет кто-то
Под горкой... Хшонст! Вот, обогнув бугор,
Волы выходят из-за поворота...
— Бог в помощь, — крикнул я. И в тот же миг
Гляжу — Секура мчится напрямик,
Через овраги, не ища дороги,
Руками машет, точно скороход,
Огромные закидывая ноги,
Вот добежал, как Хшонста оттолкнет...
Опешил Хшонст, не ждал такой подмоги,
Стоит... А тот волам как заорет:
— Но-о, вы, малютки! Или захромали? —
Да так, что эхом отозвались дали.
О господи! Заговорил... Свят, свят!..
Аж по спине мурашки... Что за чудо!
Воскрес? Как Петр святой! — Секура! Брат! —
Не слышит... Пусть же для пpocтoгo люда
Запишут в книги это, сохранят,
Как из немого горла, из-под спуда
Явились вновь слова у мужика,
Едва за плуг взялась его рука.
А он себя от радости не чует,
Не верит, что послушался язык,
Кричит еще, еще, и взор ликует,
И ходит в горле, как живой, кадык,
И голос нежным голубем воркует:
«Но-о, милые!» Так, весь в лучах, мужик
Идет, пласты бросая чернозема
Куда-то за сиянье окоема.*
*окоём — пространство, которое можно окинуть взглядом, горизонт
Я все стоял, — я точно в землю врос, —
И только наблюдал за ним в молчанье.
А он уж плуг вернул, прошел откос
И быстро шел по солнечной поляне,
И венчик рыжих завитых волос,
Давно не стриженных, блестел в сиянье,
Потоком льющимся из синевы,
Как нимб угодника вкруг головы.
Стою, а он перебежал дорогу,
Схватил меня, в слезах, трясет... Я сам
От слез с трудом сдержался: — Ну тя к богу!
Эй, осторожно... свалишь ведь к чертям! —
А уж народ сходился понемногу, —
Мы собирались в путь. Тут мужикам
Стал шапкой я махать, чтоб их дозваться,
Кричу: — Заговорил! Скорее, братцы!
— Секура? Наш? Заговорил? — И тут
Как грянет вся громада: — Неужели? —
А женщины руками как всплеснут, —
Ушам, казалось, верить не хотели, —
Все поздравляют парня, руку жмут,
А он: — Привет вам, братья! В самом деле... —
Тут все его пустились обнимать,
Отпустят на минуту и — опять!
Я крикнул: — Хватит! Прекратить объятья!
Девчат задушишь, слышишь ты, медведь?
Молись-ка лучше богу у распятья,
Что говорить тебе позволил впредь. —
И только так ему успел сказать я,
Он на колени встал и начал петь
Молитву: «Смилуйся, о боже правый!»
Вот кончил и к столу пошли оравой.
Итак, совет: — Секура, здесь побудь,
Тебе б у Хшонста пахарем остаться,
Ведь нам еще по морю длинный путь,
Еще до суши сможем ли добраться... —
Но он сорвался: — Нет! Уж как-нибудь!..
Хоть бы в наем... не оставляйте, братцы!
Я с вами... пусть дойдет хоть до сумы... —
Тут завтракать поспешно стали мы.
Еще гремели ложки и посуда,
И миски не успели унести,
Когда, желая вырваться отсюда,
Секура первым поспешил уйти.
Тут Град достал фаянсовое блюдо:
— Спешите? Что же, доброго пути.
На счастье вам... не то, что в виде дара... —
И талер положил. Другой дал Сквара.
Так с блюдом обошел он полдвора,
И братья нам бросали вспоможенье,
Кто сколько мог. И даже детвора
Свои отдать спешила сбереженья, —
Положит малый горстку серебра,
А сзади мать шепнет — и он в смущенье
Повторит вслух, уставив взор в порог:
— На возвращенье в Польшу... Дай вам бог!
И тут Бугай дрожащими руками
Достал большой кошель, — он был пустой,
Как без птенцов гнездо, — набил деньгами
И спрятал. — За поступок ваш святой
Бог вам воздаст... — сказал он со слезами.
А в это время узелки с едой
Совали бабы нам, а у калитки
Для нас девчата рвали маргаритки.
Мы двинулись — уж не терпелось нам.
И долго слышалось еще за нами:
— Там кланяйтесь от нас полям, лугам...
Дубам и вербам... Нашей зорьке ранней...
И жаворонкам нашим, и скворцам,
И всякой там травинке на поляне...
Благословите нашу землю-мать... —
Еще кричат, но слов не разобрать.
_______________________________________
Из примечаний к поэме (отрывок):
В 80-х и 90-х годах XIX века, вследствие невероятного обнищания польской деревни, началась массовая эмиграция польского
крестьянства в Америку. По данным официальной статистики, за последние 20 лет XIX века из Польши переселилось в Бразилию, Аргентину и США более двух миллионов человек.
По польским деревням сновали агенты, рассказывавшие чудеса о Бразилии и сулившие эмигрантам земли и богатство. Крестьяне покидали свои хозяйства и отправлялись за океан в поисках
лучшей доли.
Однако девственные леса Бразилии оказались вовсе не тем раем, какой они ожидали здесь найти. Тяжелый климат, лихорадка, изнурительная работа при корчевке леса были не под силу большинству эмигрантов. Многие nогибли, большинство жило
в нищете, некоторые, самые энергичные, возвращались.
Вопросом эмиграции заинтересовалась вся общественность. Виднейшие писатели и публицисты на страницах печати решительно осуждали эмиграцию.
Конопницкая, «печальница горя народного», не могла остаться равнодушной к эмиграционной лихорадке. Она считала ее гибельной для польского крестьянина.
Вскоре поэтессе пришлось caмoй столкнуться с жертвами эмиграции. В конце лета 1891 года, находясь в Швейцарии, в Цюрихе, она встретила польских крестьян, возвращавшихся из Бразилии на родину, и слышала их рассказы об ужасах, которые им пришлось пережить. 20 сентября 1891 года Конопницкая пишет из Цюриха своему другу Станиславу Кшеминскому:
«Уже несколько недель этим путем (через Швейцарию) возвращаются горсточки бедняков из Бразилии. Надо их видеть, чтобы представить себе, как они измучены, худы и оборваны. Те, у кого было немного денег, возвращаются через Гамбург и Германию... Но некоторые несчастные не могли раздобыть себе денег на путешествие; эти доплыли до Марселя, а оттуда шли пешком в Женеву — женщины и мужчины; дети все вымерли в пути. Каких картин я насмотрелась, каких драм, каких наслушалась рассказов — описать это невозможно!
Приходят они полуголые, голодные, босые, больные — так что здешнее население сбегается смотреть на них. Путь через Францию был ужасен. Никто не хотел впустить их в дом, и они шли двадцать один день, голодая, воруя овощи на полях, ночуя в канавах, в грязи, потому что была дождливая погода...
Идут женщины, которые каждую минуту могут в пути стать матерями, если не ускорить их переезд. Видела я одну восьмидесятилетнюю старуху, которая «потащилась вслед за внуками» — в Аргентину. А внуки — их было четверо — умерли в течение одной недели... Теперь она возвращается в пустой дом с родителями этих детей, полуослепшая от слез. Какая горькая насмешка над всеми человеческими чувствами».
Именно тогда, в сентябре 1891 года, во время этого трагического шествия польских эмигрантов через Цюрих, в результате бесед с ними, и особенно с одним из них, возник у Конопницкой замысел создания эпической поэмы о судьбах эмигрантов.
. . . . . . . . . . . . . . . . .
Мария Конопницкая работала над поэмой почти двадцать лет. Отрывки из нее печатались в издании «Библиотека варшавска» с 1892 по 1906 годы. Полностью же поэма вышла в свет в книжном издании в 1910 году.
Вскоре после выхода поэмы на польском языке с ней познакомились и русские читатели. В московском издательстве «Современные проблемы» вышло в 1911—1913 годах собрание сочинений Марии Конопницкой (в 4-х томах), в котором, кроме прозы и драматических произведений, читатель нашел также прозаический перевод поэмы «Пан Бальцер» (переводчик Владимир Высоцкий).
Полный поэтический перевод поэмы печатается на русском языке впервые.
Настоящий перевод сделан по польскому изданию: М. Конопницкая, «Пан Бальцер в Бразилии», Варшава, 1955. Мariа Коnорniсkа, «Pan Balcer w Brazylii», Warszawa, 1955.
_______________________________________
МАРИЯ КОНОПНИЦКАЯ
СОЧИНЕНИЯ В ЧЕТЫРЕХ ТОМАХ
Государственное издательство
художественной литерaтуры
Москва 1959
Том второй
ПАН БАЛЬЦЕР В БРАЗИЛИИ
Перевод с польского Музы Павловой
Примечания Э. Гессен
_______________________________________