С Богом | Наше Наследие 🕊

Продолжение. Начало: https://dzen.ru/a/afoNQaOOEmuhUFMP Летом 1015 года в загородном княжеском дворе в Берестове, под Киевом, умер Владимир Святославич — тот самый князь, что двадцатью семью годами раньше крестил Русь. Смерть его сыновья постарались до времени скрыть, потому что каждый из них рвался к киевскому престолу и понимал, что многое решит тот, кто первым войдёт в город. Ночью тело обернули ковром, разобрали помост между двумя клетями, спустили вниз и повезли в Киев — в Десятинную церковь, которую Владимир когда-то выстроил сам и на которую отдавал десятую часть своих доходов. Немецкий хронист Титмар Мерзебургский, писавший об этих событиях по свежим слухам, знал о самих похоронах немного, но одно указал вполне определённо: князя положили рядом с его женой, и оба их мраморных саркофага стоят посреди храма, открыто, на виду у каждого, кто войдёт. Жену звали Анной, она приходилась сестрой византийским императорам, и её присутствие в этом мраморе значило почти столько же, сколько

Его вели от церкви за деревенское кладбище, и всю дорогу он тихо пел — те молитвы, что священник читает над умирающим. Рядом шёл на смерть староста храма, отпевать их было некому, и он отпевал — себя самого и церковного старосту. Молодого меркушинского батюшку Константина Богоявленского расстреляли летом 1918 года, ему было двадцать два. А потом на восемьдесят четыре года он исчез — без могилы, без имени. В селе о нём осталась только глухая память: пожилая женщина вспоминала, что в детстве мать всякий раз велела ей перекреститься у кладбища, а на вопрос зачем отвечала — «здесь расстреляли священника». Вернуть ему имя удалось лишь тогда, когда ковш экскаватора зацепил в земле крышку его гроба. Целые руки За два года восстановления храма в Меркушине из земли подняли несколько десятков гробов, и все они отдавали только кости — истлевшие, безымянные. А в этом, на глубине чуть больше метра, лежал человек с целыми руками, сложенными на груди, будто его похоронили накануне. Ковш зацепил крышк

Продолжение. Начало https://dzen.ru/a/amMVxgez-j2TF9kK Их везли через полстраны, а потом ещё через две. Гробы стояли то в товарном вагоне под раскалённой железной крышей, то под полом монашеской кельи, то в склепе буддийского города на краю света. Путь растянулся почти на год и десять тысяч вёрст, и часть дороги оплатил шкаф с золотыми слитками, который открыла перед просителями брошенная любовница атамана. Без этого шкафа восемь гробов не тронулись бы с места. К концу октября 1918 года тела, поднятые из шахты под Алапаевском, отпели в Свято-Троицком соборе и замуровали в склепе с южной стороны алтаря. Восемь гробов: великая княгиня Елизавета Фёдоровна и её келейница Варвара Яковлева, князья Иоанн, Константин и Игорь Константиновичи, князь Владимир Палей, великий князь Сергей Михайлович и его управляющий Фёдор Ремез. Место погребения назначил лично Колчак. Предполагалось, что они останутся здесь. Остаться не вышло. Летом 1919 года белый фронт на Урале рушился, Красная армия шла на вост

Их убивали ночью у заброшенной шахты, по одному, в стороне от дороги на Синячиху, и сбрасывали в ствол глубиной шестьдесят метров. В это время в Алапаевске уже висело объявление, что арестованных похитила белогвардейская банда. Весной 1918 года на Урал начали свозить родственников отрёкшегося императора. Великих князей, князей императорской крови, сестру царицы перемещали из города в город, меняли им условия содержания, и распоряжения об этом шли через екатеринбургский совет, а тот сносился с Москвой. К лету их собрали почти всех в одном заводском городке. Держать Романовых в столицах советская власть считала опасным. Приближалось германское наступление, в городах было неспокойно. Историк Владлен Хрусталёв полагал, что к весне у большевистского руководства сложился замысел собрать родственников царя на Урале — подальше от германцев и Антанты, но там, где власть держалась прочно. При необходимости их можно было там же и устранить. Девятого марта из Петрограда в Пермь выслали великого кн

Он всю жизнь писал в анкетах «русский» и мечтал вернуться домой. А прожил румынским подданным — потому, что так вышло. Он пел о тоске по родине, и люди, слушая его, узнавали свою собственную тоску. Когда он наконец решился вернуться, его арестовали, и он умер в тюрьме, вдали от той земли, к которой рвался всю жизнь. Домой вернулся только его голос — на пластинке, которую в СССР раскупили через тридцать четыре года после его смерти. В советских газетах о нём писали коротко и брезгливо: пошлый белоэмигрантский кабацкий певец, к тому же спевшийся с оккупантами. Пластинок его не издавали. Но его всё равно слушали. Записи привозили из-за границы моряки и дипломаты, а те, кому не досталось, переписывали их на старых рентгеновских снимках, и с этих мутных плёнок сквозь шорох пробивался его голос. Такие пластинки называли «на рёбрах» — потому что под музыку на них просвечивали чьи-то рёбра и позвонки. А в конце 1980-х вышла настоящая пластинка — «Поёт Пётр Лещенко». И её стали расхватывать: он

Февраль 1942 года. Ленинград. В огромной, промерзшей насквозь мастерской Академии художеств горит одна керосиновая лампа. Она страшно коптит — керосина мало, фитиль приходится держать низко. Окна выбиты взрывной волной и забиты фанерой, поэтому даже днём здесь темно, как в погребе. Термометр не поднимается выше семи градусов. Пахнет гарью, сыростью и холодным камнем. За столом, ссутулившись, сидит полуслепой старик. Ему шестьдесят восемь, но выглядит он старше — лицо заострилось, кожа обтянула скулы, руки от голода дрожат. Чтобы взять нужный кусочек смальты, ему надо встать, пройти вдоль рядов ящиков — их тут восемнадцать тысяч оттенков, — на ощупь найти свой, отбить молотком от большого куска маленький осколок, вернуться, вложить его в изображение. Один осколок. Потом всё сначала. Десять раз. Сто. Пятьсот. В темноте оттенок не разглядеть — но он и не разглядывает. Он знает свою смальту по номерам, наизусть. Полвека в этом ремесле. За фанерой на окнах воет сирена, потом свистит и ухает

Пол товарного вагона они пробили заранее и ждали только одного — когда состав тронется, но ещё не наберёт ход. В эти несколько секунд и надо было уйти вниз, между рельсов, пока колёса катятся достаточно медленно, чтобы человек успел лечь и не попасть под них. Он соскользнул в пробитую дыру и вжался в землю, пропуская над собой вагон за вагоном, стараясь не дёрнуться, потому что любое движение под идущим составом стоило бы жизни. Когда над ним прошёл последний вагон и поезд ушёл вперёд, сзади ударили выстрелы и спустили собак. Овчарка догнала и сбила его с ног. Его подняли и поволокли обратно. Штурмана Вадима Туманова возвращали в лагерь то ли в шестой, то ли в восьмой раз — точного числа не назовёт потом и он сам. За каждый пойманный побег добавляли срок, и так первоначальные восемь лет постепенно превратились в двадцать пять. А началось всё с драки в портовом кафе и любви к стихам Есенина. Удар Вадим Туманов родился 1 сентября 1927 года в Белой Церкви под Киевом. Трёх лет от роду он с

В самую короткую ночь года, с 6 на 7 июля, в Беларуси жгут костры, поют у воды, плетут венки и прыгают через огонь, а кто-то в это же время отходит от общего света и уходит в чащу — один, чтобы искать то, чего нет. Он ищет папараць-кветку, цветок папоротника, который, по поверью, распускается раз в году, в купальскую полночь, и цветёт лишь миг: успеешь сорвать — станешь счастливейшим из людей. Ботаники двести лет объясняют, что цветка этого нет и не было, но ищущие знают это не хуже нас — и всё-таки год за годом уходят в темноту. Ночь, когда истончается граница Купалье старше христианства и восходит к летнему солнцевороту — ко дню, когда солнце в самой силе, а лето в разгаре; позже праздник срастётся с днём Рождества Иоанна Предтечи, и от Крестителя к нему прилипнет «Иван». Имя Купалы обычно связывают с очищением водой, с купанием, и вода с огнём в эту ночь делили праздник поровну. За кострами стоял хозяйский расчёт на урожай. В ночь на Ивана в белорусской деревне вбивали в землю кол,

Бронзовый Достоевский знаком каждому. Высокий лоб, скорбная борода, полное собрание сочинений за спиной. Великий русский писатель. Совесть нации. Инженер человеческих душ. Его проходят в школе, цитируют политики, его именем называют улицы и станции метро. Так вот. Этого Достоевского не существовало. Мы его придумали. Отлили в бронзе, отполировали до блеска и поставили на постамент — чтобы удобно было мимо проходить, кивать и не вчитываться. Потому что настоящий Достоевский к памятнику не подходит. Настоящий — неудобный. Настоящий проигрывал в рулетку деньги, отложенные на роды жены. Настоящий писал покаянные письма и называл себя подлецом. Настоящий четыре года не мог написать ни строчки — и сходил от этого с ума. Живой человек, которому было стыдно и страшно, как всем нам. Про него и поговорим. Без бронзы. Игрок Достоевский был игроком. Не в красивом смысле — не «страстная натура, познавшая азарт бытия». В самом обыкновенном, стыдном смысле: он спускал в рулетку всё, до последней моне

Больше ста лет назад московский священник, умирая, попросил об одном: закопать его поглубже обычного. Тогда это звучало странно. Теперь понятно, что он знал, о чём просит. Его могилу раскапывали. Сносили. Заливали цементом и ставили сторожа, чтобы никто не подходил. Сверху клали чужие плиты. Того, кто пытался сохранить память о нём, — расстреляли. А люди всё равно приходили. И приходят до сих пор, второй век подряд. При этом официально он не святой. Церковь его не канонизировала. Молитвы ему как святому нет. А поток людей к его кресту — не иссякает. Его звали протоиерей Валентин Амфитеатров. Мальчик из Севска По документам он родился в 1835 году в уездном городе Севске — это нынешняя Брянская область. (В житийной традиции обычно называют 1836-й и орловское село, но метрическая запись севской Никольской церкви говорит иначе.) Отец, Николай Васильевич, был там священником, а потом протоиереем Успенского собора и учителем духовного училища — преподавал греческий, латынь, русский, нотное п