Мечты сбываются

— Это что вообще такое?! — Галина Петровна остановилась посреди гостиной и уставилась на ёлку так, будто перед ней стояло нечто глубоко оскорбительное. — Вот это вот убожество ты называешь украшением? У меня в девяносто третьем году лучше было, когда вообще ничего не было! Соня не ответила. Она просто стояла и смотрела, как свекровь ходит по их квартире — по их квартире — и трогает вещи. Вот она снимает с полки статуэтку, рассматривает её с таким выражением, словно это дешёвая поделка с вокзального рынка. Вот она заглядывает в холодильник, цокает языком. Вот садится на диван, не снимая пальто, и достаёт телефон. Антон стоял рядом и молчал. Как всегда. Ноябрь уже перевалил за середину, и город снаружи затянуло серым — не снег ещё, но и не дождь, что-то промежуточное, тягучее. Соня с утра ездила на рынок, привезла хвойные ветки, купила новые игрушки — золотистые, тёплые, именно те, которые давно хотела. Три часа возилась с ёлкой. Потом ещё час расставляла по квартире всякие мелочи — свеч

— Прекрати тратить деньги направо и налево! — Нина Георгиевна шагнула в прихожую, не спрашивая разрешения, и с порога уставилась на пакеты, стоявшие у тумбочки. — Это что такое? Опять за своё? Соня не сразу ответила. Она только что вернулась — в куртке, с сумкой на плече, — и ещё не успела перевести дух. Пакеты были самые обыкновенные: крем, шампунь, новые колготки. Ничего особенного. Но свекровь смотрела на них так, будто там лежали норковые шубы. — Добрый вечер, Нина Георгиевна, — сказала Соня ровно. — Какой добрый! — Та прошла мимо неё в комнату, не разуваясь. — Я только что Глебу позвонила. Он мне всё рассказал. Ты за последний месяц сколько на себя потратила? Считала? Соня поставила сумку. Медленно, аккуратно. Потому что если сделать это резко — потом весь вечер будет разговор о том, какая она нервная и невоспитанная. — Свои деньги, — ответила она. — Я работаю. — Деньги должны идти в семью! — Нина Георгиевна развернулась посреди комнаты, оглядела её с видом проверяющего. — Семья —

— Что тут творится у тебя?! — голос свекрови, Людмилы Петровны, прорезал утреннюю тишину квартиры с такой силой, что Кира вздрогнула прямо у окна, где стояла с кружкой кофе в руке. Людмила Петровна зашла в прихожую без предупреждения — пальто нараспашку, сумка висит на локте — и сразу пошла по квартире, как хозяйка, которую слишком долго не было дома. Именно так она себя и вела. Всегда. Кира сделала глоток, поставила кружку на подоконник. За окном сентябрьское утро раскидывало по крышам рыжую листву, где-то внизу гудел трамвай. Обычный день. Могло бы быть обычным. — Роман! — крикнула свекровь, даже не посмотрев на Киру. — Ромочка, ты где? Ромочка появился из спальни в мятой футболке, с опухшим лицом и блаженной улыбкой человека, которого разбудила любимая мама. Тридцать один год, а смотрел на неё как пятилетний мальчик, который ждёт, что сейчас достанут конфету из кармана. — Мам, ну зачем так кричать, — сказал он, зевая. — Я не кричу! — немедленно повысила голос Людмила Петровна. — Я р

— Вот скажи мне, зачем ты вообще здесь живёшь? Лариса Петровна стояла посреди кухни с таким видом, будто сама была хозяйкой этой квартиры. Ноги широко расставлены, руки на бёдрах, взгляд — как у прокурора на допросе. Пришла она час назад «просто так, проведать сыночка», но уже успела заглянуть в холодильник, пожаловаться на запах в прихожей и дважды намекнуть, что пол давно не мыт. Соня не ответила. Она сидела у окна с чашкой кофе и смотрела на улицу — на пожелтевшие липы, на мокрый тротуар, на женщину с зонтом, которая торопилась куда-то и была абсолютно счастлива тем, что просто идёт себе и никто не стоит над её душой. Сентябрь в этом году выдался серым и промозглым, небо висело низко, как потолок в тесной комнате. — Я с тобой разговариваю! — Лариса Петровна повысила голос. — Я слышу вас, — сказала Соня спокойно. — Кофе будете? Свекровь поморщилась так, будто ей предложили яд. — Мне не нужен твой кофе. Мне нужно, чтоб ты объяснила — что ты делаешь для этой семьи? Что вообще от тебя т

— Ну и что ты смотришь так? Это мне, между прочим, за всё хозяйство, что я тут тянула, пока вы там по заграницам разъезжали! Нина Аркадьевна стояла посреди нашей прихожей, сложив руки на животе, и смотрела на меня с таким видом, будто это она вернулась домой, а не я. Халат — розовый, застиранный, с отвисшим карманом — был надет прямо поверх какой-то застарелой майки. На ногах — шлёпанцы, один с

— Куда ты лезешь со своими советами?! Я тебя не спрашивала! — голос Нины Павловны ударил по кафелю банковского зала, как удар по пустому ведру — громко, гулко, некрасиво. Люди у касс на секунду замолчали. Кто-то покосился. Операционистка за стеклом медленно убрала руку с клавиатуры. Ольга стояла ровно. Не отступила — ни на шаг, ни на полшага. Сумка на плече, спина прямая, лицо — как у человека,

— Чего молчишь? Язык проглотила? — Нина Павловна стояла посреди гостиной, уперев руки в бока, и смотрела на невестку так, будто та была каким-то случайным пятном на её любимом диване. — Понаехала тут, устроилась, а теперь строит из себя хозяйку! Соня не ответила. Она давно научилась не отвечать — это было бесполезно, как спорить с дождём. Свекровь приехала с утра, без предупреждения, в старом

— Ты вообще понимаешь, что это моя квартира?! — Полина сказала это тихо, почти без интонации, но именно этот тон всегда означал, что шутить не стоит. Антон пожал плечами. Вот так — просто пожал плечами, как будто она спросила, не его ли это носки валяются у дивана. — Ну и что. Мы же семья, Поль. А в семье всё общее. — Семья. — Она повторила это слово медленно, будто пробовала на вкус и не могла

— Слушай, я вот думал... Мы с тобой давно никуда не ходили. Может, в ресторан? Или просто прогуляемся вечером? Вера подняла взгляд от книги. Муж стоял в дверях гостиной — Максим, тридцать четыре года, в свежей рубашке, с таким видом, будто только что придумал что-то гениальное. Улыбался. Широко, как умеют улыбаться люди, которые что-то хотят. Она посмотрела на часы. Половина седьмого вечера.

— Не нравится — уходи! Никто не держит. Антон произнёс это вскользь, не поднимая глаз от телефона. Так говорят о чём-то совсем незначительном — о пригоревшей каше, о неудобных тапочках. Не о жене. Не о двенадцати годах вместе. Оля поставила чашку на полку и посмотрела на него. Антон сидел на диване в той своей любимой позе — нога на ногу, плечи чуть приподняты, взгляд в экран. Сорок один год,