История На Фактах

В послевоенные годы по вечерам из дома на Колпачном выходил очень важный человек. Он медленно шёл по улице Горького, кивал прохожим и совал старушкам в ладони сторублёвки, а те крестились и кланялись в пояс. Дома у доброго барина висели костюмы и лежали рулоны импортной ткани. В отдельном чемодане хранились подтяжки. Просто подтяжки. Целый чемодан. Звали барина Виктор Абакумов. По официальной биографии у него было четыре класса школы, а потом он стал министром государственной безопасности СССР. Считалось, что перед ним бледнеют даже маршалы. В декабре 1954 года его расстреляли. Приговор огласили, и в тот же день его не стало. По рассказам, последнее, что он пытался произнести: надо написать в политбюро. Договорить ему не дали. Вот ответ на вопрос из заголовка, первая его половина: на последнее слово времени не оставили. А вторая половина в том, что порядок, при котором слова приговорённого никому не нужны, во многом выстраивал он сам. Начиналось всё куда легкомысленнее. В начале тридц

«Этот полицай где-то осел, притаился. Влез в доверие и тихо себе живёт», — сказала пожилая учительница офицеру СМЕРШа в 1944 году. Она пришла в Особый отдел на следующий день после освобождения города. Права она оказалась почти буквально. Иван Горобец, главный полицай города С. на Украине, действительно притаился: где-то в центральной России, под чужим именем и с безупречной биографией. Нашли его через двадцать пять лет. Не погоня и не засада выдали Горобца, а обычная жара и рубашка с длинным рукавом, которую он не снимал даже во дворе собственного дома. Под рукавом была наколка. Такую не спрячешь в тайнике и не оставишь дома, если хочешь жить среди людей, ходить в баню и купаться в реке. Я рассказываю эту историю не как удачную операцию контрразведки. Для меня она о другом: прошлое нельзя снять, как рубашку, и человек, четверть века строивший новую жизнь, остался пленником одной надписи на собственной коже. Чтобы понять, почему эта надпись так важна, вернёмся в 1944 год. Город С. тол

Первые попытки он предпринял в январе 1977 года. Потом несколько месяцев ждал ответа, а ответа не было. Американцы не спешили хвататься за предложение, которое выглядело слишком хорошо, чтобы быть правдой. А человек, который его сделал, возвращался вечером в обычную московскую квартиру, ужинал и смотрел программу "Время". Звали его Адольф Толкачев. Он был инженером закрытого НИИ "Фазотрон", где работали над бортовыми радиолокационными станциями для военных самолётов. В американских публикациях его позже назовут одним из самых результативных источников ЦРУ в Москве. Почему он не остановился, когда на его попытки никто не отвечал? Первая половина ответа лежит в истории его семьи, вторая в самом устройстве эпохи. Начнём с семьи. По рассказам, дошедшим до нас через его письма американцам, тестя, профессора математики, расстреляли в 1937 году как "врага народа", а тёща умерла в лагере. Жена выросла с клеймом дочери "врагов" и перебивалась случайными заработками. Эта боль, по словам самого

29 февраля 1944 года генерал армии Николай Ватутин выбрался из автомобиля под обстрелом и залёг в цепь вместе со своей охраной. Пуля прошла сквозь правое бедро и раздробила кость. Жизненно важные органы остались целы, и первые врачи не считали рану опасной для жизни. Полтора месяца спустя командующего 1-м Украинским фронтом не стало. Первая половина ответа на вопрос, как так вышло, умещается в одно слово: время. Вторую половину историки обсуждают до сих пор, и в этой хронике почти у каждой детали есть сразу два варианта. Судьба здесь сыграла с человеком злую шутку. Ватутин всю войну выигрывал время на картах: считал марши, прятал армии, заставлял противника ждать удара не оттуда. А в феврале 1944-го время впервые отыгралось на нём самом. Он знал цену часам лучше многих. Именно поэтому конец этой истории так трудно принять. Родился он в 1901 году в селе Чепухино Воронежской губернии, в большой крестьянской семье. Девять детей, ветряная мельница, до уездных Валуек двадцать вёрст по прос

Летом 1943 года на площади посёлка Локоть в Брянских лесах собралась толпа. Крестьяне приехали даже из дальних деревень: по округе разнеслась весть, что русские будут судить солдат союзной немцам армии. Немцы стояли среди зрителей молча. В хронике оккупированной Европы подобных эпизодов почти не знают. Принято считать, что в тот день бывший инженер Бронислав Каминский поставил на место «хозяев». Я смотрю на эту сцену иначе. Немцы стерпели суд не от слабости, а из расчёта: Локотский округ был им нужнее, чем судьба двух венгерских мародёров. А «независимость» Каминского оказалась арендой, и договор был короче, чем казалось толпе на площади. Но сначала нужно вернуться на несколько дней назад, на одну мельницу. Двое венгерских военных, зондерфюрер и унтер-офицер, приехали в одну из деревень Локотского округа за лёгкой добычей. Мельница — место, где всегда найдутся мука, зерно и спрятанные крестьянские запасы. Расчёт был простой: забрать, что нужно, и уехать. Венгерские части в Брянских ле

Летом 1947 года оперативники приехали на подмосковную дачу снабженца и взялись за лопаты. Под грядками нашлись трёхлитровые банки, плотно набитые деньгами. Закрыть их как следует хозяин не удосужился. Крышки легли наспех, земля делала своё дело, и большая часть наличных просто сгнила. Это первая половина ответа на вопрос из заголовка. Начальник отдела снабжения Росглавхлеба Михаил Исаев к концу войны нажил около миллиона рублей и не знал, куда его девать. Он зарыл деньги, как клад, и забыл, что бумага в сырой почве долго не живёт. Вторая половина ответа касается не денег, а шума. Тихое дело требует тихой жизни, а Исаев не умел ни того, ни другого. И вот тут история делает кое-что интересное. Эпоха, в которой он действовал, была удивительно удобна для таких людей. Шла война, поезда с продовольствием ползли по разбитым путям, и «потери в дороге» никого не удивляли. На этом Исаев и построил своё благополучие. По данным журналистов, изучавших дело, ещё в начале войны он заплатил большие д

В ноябре 1921 года на севастопольский причал сошёл с парохода человек, за которым ещё недавно охотился каждый чекист. Звали его Яков Слащёв, он был генерал, и ждали его не наручники, а почётная встреча, к которой, по рассказам, приложил руку сам Дзержинский. Вот первая половина ответа на вопрос, почему эта история кончилась так, как кончилась. Новой власти был нужен не просто генерал, а живой пример: прославленный белый военачальник, который признал красных, стоил для неё дороже иной победы. А вторая половина проще и неприятнее. Такие примеры живут при власти ровно до тех пор, пока приносят пользу. Чтобы понять, чем он так ценен, надо вспомнить, кем Слащёв был прежде. Зимой 1920-го он малыми силами удержал Крым, не пустил красные части за Перекоп и тем самым спас армию Врангеля от разгрома. Даже противники признавали за ним полководческий талант. Барон пожаловал ему почётную приставку «Крымский». Эпоха любила громкие прозвища, но у этого была и обратная сторона. Наводя в Крыму порядок

— Коллега, да ведь это натуральная оспа. Так сказал пожилой патологоанатом, которого специально вызвали из Ленинграда на вскрытие «любопытного медицинского случая». Академик Краевский, пригласивший его, изменился в лице. Шёл декабрь 1959 года, Москва, сердце страны, где эту болезнь давно считали побеждённой. Хирург Юрий Шапиро описал эту сцену в мемуарах и добавил деталь, от которой становится не по себе. Старику было за семьдесят пять, и только он один из всех присутствовавших помнил оспу вживую. Остальные за двадцать три года спокойной жизни успели забыть её лицо. Вот первая половина ответа на вопрос, почему врачи не узнали болезнь сразу. Вторая половина неудобнее, и начинается она с самого пациента. Алексей Алексеевич Кокорекин, пятидесяти трёх лет, художник-плакатист. Дважды лауреат Сталинской премии: первую получил в 1946 году за военные плакаты, вторую в 1949-м за политические. Заслуженный деятель искусств РСФСР, глава плакатной секции Московского союза художников, автор работ,

Второго июня 1978 года на улице белорусского Лепеля остановили пожилую женщину. Она не испугалась, не стала спорить и попросила только папиросу. Для соседей это была Антонина Макаровна Гинзбург. Тихая ветеранка войны, узница фашистских лагерей, участница партийных собраний, гостья школьных уроков мужества. В местном музее, по рассказам, висел её портрет как образец стойкости. На самом деле её тридцать пять лет искали как Тоньку-пулемётчицу, палача из Локотской тюрьмы. А спасла её на три десятилетия бумажная описка, сделанная ещё в школе. В деревне Малая Волковка под Смоленском 1 марта 1920 года родилась Тоня Панфилова. Младшая в большой крестьянской семье, дочь Макара. В школе учитель записал её «Макаровой», образовав фамилию от отцовского имени. Мелочь вроде бы. Но именно с этой фамилией она ушла на войну, с ней же значилась во всех розыскных списках. Реальную Панфилову органы искали под чужим именем. Об эпохе, в которой всё это случилось, стоит помнить одно: в такие годы бумага знач

В хрониках XVII века сохранилась сцена, из-за которой эта история стала легендой. Луанда, 1622 год, зал переговоров. Для португальского губернатора поставили кресло, а для африканской посланницы расстелили на полу циновку. Расчёт был простой. Сесть на пол значило признать себя подчинённой. Стоять всю встречу значило выглядеть просительницей. Нзинга Мбанде, сестра правителя королевства Ндонго, не сделала ни того, ни другого. По преданию, она подала знак, один из слуг опустился на четвереньки, и она села ему на спину. Лицом к губернатору, на одном уровне с ним. Это первая половина ответа. Нзинга понимала, что в этом зале решается не только договор, но и то, кто кого признаёт. Вторая половина касается того, насколько эта сцена вообще правдива. Единственный, кто описал её подробно, итальянский священник Кавацци, при ней не присутствовал. В Анголу он приехал лишь в 1654 году, больше тридцати лет спустя. Историки не располагают документами, которые подтвердили бы эпизод дословно. Но настоящ