Свернуть поиск
Подай ему, маменька
Павлуши не стало весной. Семилетним мальчишечкой помер. Грязное было время в ту пору: снег почти всюду сошёл, только в оврагах да в самых тёмных местах за сараями и заборами ещё лежал он грязными грудами, местами ноздреватый, местами блестел коркой льда. Переменчивый ветер гнал над сибирскими деревнями влажные облака, стучал голыми ветвями деревьев, заставлял исхудавших за зиму ворон произносить капризное и возмущённое: "Кар!" "Кар! Кар!" Скоро травка проклюнется первая. Вон кое-где прошлогодняя, уцелевшая под снегом, зеленится. Скоро всё встрепенётся в природе и вновь оживёт. А Павлуша помер... Помер, родименький, и нет утешения его матери ни в чём. Целыми днями лежит она пластом, слушает ворон за окном, слушает ветер. Озноб её пробирает. Кабы лето было, так может и не так тяжко-то... Залихорадило его резко. Пришел раз с гуляний весь взмокший, набегавшись. Давай лечить его от простуды, а у него ужасная рвота, все лекарства наружу. И всё кричит горемычный, что голова у него болит, у
Показать еще
Пропащий сын
Надежда Ивановна стыдила Костю при классе. Да что она, в сущности, понимает… Костя чихать хотел на ее брюзжания. — Будущий преступник! Полюбуйтесь, ребята! Вот из таких-то и произрастают воры, насильники да душегубы! Всё ведь с мелочей начинается. И сидит-то он как! Ты как предо мной сидишь, а? Ну-ка руки на парту, хребет прямо и ухмылку эту глупую сотри! Костя по-прежнему сидит невозмутимо, развалившись на стуле с ленивой вольготностью, и с брезгливостью разглядывает жёлтый частокол зубов Надежды Ивановны. Та всегда скалила их по-лошадиному, когда входила в воспитательный раж. Косте доставляло удовольствие доводить её до исступления. Он начинал нехотя подчиняться лишь тогда, когда бледные, рыхлые щёки Надежды Ивановны обезображивались багровыми пятнами и она, колотя кулаком по первой парте, вопила: — Встать! Встать! Сейчас же, Каверзин! Костя неохотно поднимается. Класс переводит взгляды с учительницы на Костю и обратно. — Твоя работа? — указывает Надежда Ивановна на доску, которая ло
Показать еще
Старуху надо убрать
После повышения на работе Лена торжествовала недолго — очень скоро её рабочие часы сделались ежечасной мукой, серыми, начисто лишёнными просвета буднями, которые разве что и сравнишь с затхлым болотом, над которым погнушается пролететь даже трупная муха, и та зелёная. Повинен же во всём был единственный человек — Катерина Васильевна, — делившая с Леной один кабинет. Если по первому взгляду Катерина Васильевна покажется вам добрейшей дамой (которой давно пора на пенсию), к тому же приветливой и с повадками интеллигентки, то, сделайте одолжение, не давайте себя обмануть. Её сдержанное немногословие и скупость на эмоции — это уловка, чтобы извести противника; это нанесение сослуживцам урона нравственного свойства; это, в конечном счёте, злостные палки в колёсах женского рабочего коллектива, того коллектива, что не мыслит себя без пересудов и праздной, ни на что не нужной болтовни. Оттого Лена, сама будучи известной говоруньей и охотницей до сплетен, мучилась непереносимо и увядала в одном
Показать еще
Помер бы ты уже, сынок
Родился Мишутка в бедной крестьянской семье по ненадобности. Был он четвертым наследником. Пришлось отцу изрядно побегать в те хмурые, непогожие дни поздней осени, чтобы найти сыну крестных – никто не хотел идти в кумовья к бедняку. Но вот завернули младенца в старую юбку матери и понесли в храм. Батюшка нарёк мальчишку Михаилом и стал он с той поры полноправным гражданином деревни Чаруши, что в уезде Касимовском. Первое время жилось малютке несладко, и лишь со временем он свыкся со своей нерадостной долей на земле. В люльке его тряпьё пробирал мороз. Когда мать подолгу не давала еды, мучил голод. Сестрёнка, добрая душа, заталкивала ему в рот грязную соску, сделанную из чёрствого чёрного хлеба. Глаза ему выедал дым, валивший из печки. Долго и жалобно, с надрывом, голосил Мишутка. Подходила сестра и трясла люльку — ей ведь не хотелось возиться с братом. Головёнка Мишутки билась о перекладины, и рёв его становился громче. Сестрёнка в досаде шлёпала малыша и впихивала ему ржаную соску. Та
Показать еще
Не подходи ко мне, тёща. Уйди!
Не покидая автомобиля, Юра сдержанно ответил на приветствие тёщи кивком и поспешил запустить двигатель. На душе было неспокойно. Тёща уже отворила калитку и оказалась от него на расстоянии, которое внушало опаску, — она вразвалку катилась к беременной дочери, Юриной жене, которую он только что высадил у материнского дома. По опыту общения с бродячими псами Юра усвоил: с бешеным зверем ни в коем случае нельзя сцепляться взглядом, иначе беды не миновать, а любая тёща свирепостью не уступала такому зверю, и потому Юра с усилием смотрел только вперёд сквозь лобовое стекло — туда, где по уютному переулку ровной чередой друг за дружкой вышагивали гуси. — Ну, я помчался, Люда. До связи, — сдержанно сказал Юра. Жена быстро сунула голову в приспущенное боковое окно: — Юр, ну неловко же, ну зашёл бы хоть на тридцать минут, из вежливости. Маму ты обижаешь. — Не выйдет. Дел полно. — Какие там дела! Пролежишь весь день у телевизора да просидишь за компом в свои рубилки. Мои мама с папой тебя видят
Показать еще
Я люблю тебя, бедная Таня
Таня ни о чем не догадывалась. Я наблюдала из укрытия за ее грехом. Из щёли за дверцей шкафа я видела ее выпуклый, по-ослиному упрямый лоб - он склонился над моим столом. Я даже слышала, как билось сердце Глухой Тани… или то билось мое сердце в шкафу? Все смешалось... И видела я, как прислушивается большой бледно-голубой глаз, и стискиваются белые, всегда с трещинками губы. Ее рука протянулась над коробкой и резко рванулась назад с добычей. Потом ещё один раз… И затем глухая Таня выбежала из комнаты так смешно, подскакивая резвым козликом, как никогда не доводилось мне видеть. Разве умеют горничные так скакать? Но не было времени на смех. Я поспешила за нею. Догнала ее уже в конце коридора, положила на плечо Тани руку и принялась журить ее, как взрослая. А были мы две девочки двенадцати лет. Помню, голос мой прерывался, и помню, что был он словно бы и не мой собственный. Я его слушала и тут же размышляла о собственных словах, таких глупых, лживых, лицемерных... Уж я лучше ли нее в чем
Показать еще
Я люблю тебя, бедная Таня
Глухую Таню было сложно любить. В нашем доме ее терпели из жалости. Некрасивая и блеклая, оставляющая после себя кислый запах пота и мази - вот какая она была. Эту мазь наш семейный врач выдал Тане от ушной болезни - у нее оттуда постоянно капало, то ли гной, то ли сукровица... В общем, нехорошее творилось с ушами. С семи лет она стала глохнуть. Лето, в которое я впервые увидела и по-настоящему заметила Таню, было худшим в моей жизни. Заочно я уже знала о ней еще с зимы: есть Таня, дочь несчастного пастуха, которого забодал насмерть наш приусадебный бык. Злому и безмозглому быку спилили рога и отправили назад в стадо, а бедную Таню определили в приют при земской школе. Жила она там на стипендию от моих родителей - так они пытались загладить вину за быка. Мать у Тани тоже имелась: наша скотница, там же, при усадьбе. Дождавшись очередного лета, я с радостью покинула душный и шумный наш город. В деревне мне нравилось гораздо больше. О, этот простор, свежесть утра и томная прелесть закат
Показать еще
Ну ты, Наташка, и гадина...
— Ну надо же! Вот так встреча! Кто бы мог подумать, что мы вместе и рожать будем, — воскликнули с койки у окна. Маргарита прямо-таки опешила. Наталья с работы! Они, конечно, не часто пересекались: Маргарита поваром была при больнице, Наталья там же, но медсестрой. Можно сказать, шапочное знакомство, но все же... Приятно встретить "своих" в незнакомом месте. — Привет, ха-ха-ха! И не говори! Слушай, а я и не знала, что ты тоже в декрет собиралась. Когда успела-то? — удивилась Маргарита, тяжело присаживаясь на свою койку. Она придерживала живот двумя руками. — Надо думать, что одновременно с тобой. Просто я не афишировала, пока живот не полез. Ну чтоб не сглазили, знаешь... Народ у нас такой завистливый и злобный в коллективе. Ты к тому времени уже в отпуск ушла, а из него в декрет. Тебе на какое поставили? — Да уже перенашиваю. Если до завтра само не начнется, будут вызывать. А тебе? — А я вот уже — в схватках. Пока не сильные. — Надо же. — Ага. Ой-ой-ой... — согнулась пополам Наталья и
Показать еще
А ночью она ушла. К Володьке.
- У-ух, змеюка! Чего губы раздула, улыбайся сватам. Вот уйдут оне, я те задам жару! Улы-бай-ся! - шипит мать на ухо Машке, делая вид, что поправляет на ней платок. Машка стоит, опустив голову, не шелохнется. Люд натолкался в горницу, ну тьма, дышать нечем: толстые сват и сватья, претендент на руку Машки, он же Никитка Берестяной, по девкам ходок известный, ну и сваха, разумеется - полоротая бабка Грипина, куда ж без нее. Сваха как раз занималась тем, что раззявив рот и раскорячившись на табурете, вещала о достоинствах жениха и его родителей. — Парень веселый, заводной, умеет налаживать связи... Крякнул где-то в углу Машкин дед. Отец в кулак кашлянул. "Эвона как завернула, старая, черного кобеля в белу тряпицу, - шепнул дед отцу, - связи он налаживает... Усех девок попортил, паразит, связист, мать его в пекло." "Тихо, батя! Услышат же!" - насупился отец Машки, а сам щеки так и надул, сдерживая смех от замечания деда. — Лавка ихняя семейная приносит хороший доход, - сыпала горохом св
Показать еще
загрузка
Показать ещёДополнительная колонка
О группе
Анна Елизарова. Ищу ответы на вопросы, что возникают в пытливых умах и беспокойных сердцах на протяжении всей жизни.
Рассказы, повести, романы.
Почта ann.idizamnoy@yandex.ru
Копирование запрещено.
Показать еще
Скрыть информацию
Правая колонка