Работал он с утра до ночи: нанимался к соседям сено косить, дрова колоть, плотничал понемногу, и хоть гроши это были, а мать его не голодала уже. Изба у них, правда, так и стояла кривая, с подслеповатыми оконцами, но Володька крышу перекрыл за лето, печь поправил — говорил, что к зиме всё в порядок приведёт.
Машка к тем порам из тонкой девчушки в девицу перекинулась — грудь налилась, талия обозначилась, походка стала плавной, и на каждом празднике парни на неё поглядывали, но она ни на кого не смотрела. Только когда Володька проходил мимо, она замирала, как косуля, и глаза её сами собой искали его.
А случилось это два года назад. На Ивана Купалу. Вся деревня у костра гуляла, венки плели, через огонь прыгали. Машка стояла чуть в стороне, придерживая рукой венок на голове, и вдруг почувствовала на себе взгляд. Обернулась — Володька. Смотрел так, как смотрят на то, что дороже жизни. Серьёзно, глубоко, с тоской и с такой решимостью, что у Машки дух перехватило. В том взгляде было не детское озорство, а мужское, острое, как нож, понимание: ты — моя, и ничья больше.
Машка поперхнулась воздухом, щёки её полыхнули жаром. Венок с головы сбился, а она и не заметила. Подошла к нему сама, на ватных ногах.
— Володька… — выдохнула, и голос сорвался.
Он взял её за руку — пальцы его были шершавые, горячие — и притянул к себе, к самому уху прошептал:
— Не гляди так, Машка. А то я все мысли растеряю. Знаешь, сколь я о тебе думаю? Ночи не сплю, бывает. Всё понять хочу — а можно ли мне на тебя зариться?
Машка, не помня себя, ответила ему тем же взглядом — с испугом, с надеждой, с такой любовью, что у самой внутри всё перевернулось.
— Можно, — шепнула она, набравшись смелости.
Он сжал её пальцы:
— Твоя мать меня со двора гонит, как собаку шелудивую. А отец твой пальцем грозит. Я ведь небогатый, Машка. Некуда мне тебя вести, кроме как в ту избу, где мыши по углам. Ты подумала?
— Думала, — ответила она твёрдо, глядя ему в глаза. — И не надо мне богатства. Ты у меня один. Только бы ты рядом был, а всё остальное — наживём.
Володька тогда не сдержался — поднёс её руку к губам, поцеловал костяшки, и тут же оглянулся, как бы кто не увидел. Вокруг орали, плясали, но никто на них не глядел. И они стояли, два одиночества, сцепившись руками, и будто всё на свете им было нипочём.
С тех пор и началось. Встречались тайком: за оврагом, в логу у реки, в лесу, где черника поспевала. Володька всегда приходил первым, ждал, прислушиваясь к каждому шороху. Машка кралась из дому, когда мать засыпала, босиком по росе, сердце колотилось. А как видели друг друга — сразу будто свет вокруг них разгорался.
— Ну, здравствуй, — выдыхал Володька, обнимая её за плечи, и в голосе его было столько нежности, что Машка готова была в нём раствориться.
— Здравствуй, Володя, — шептала она, пряча лицо у него на груди.
Он гладил её по голове, по косам, целовал в макушку, и говорил, всё говорил — о том, как избу пристроит, как корову купит, как мать свою поставит на ноги и к родителям Машкиным пойдёт свататься, с повинной, с честью.
— Я всё сделаю, Машутка. Ты только верь мне. Год, два — и я встану на ноги. Мне бы только дельно взяться, а уж я выкручусь.
Машка слушала, кивала, в каждой жилочке своей верила. Но внутри уже тогда холодело — она знала, что отец и мать ни за что не отдадут её за бедного солдатского сына. И чем больше она любила, тем страшнее ей было. Она боялась одного — что они ее силком выдадут, а она и пикнуть не посмеет.
— Володька, — бывало, спрашивала она, сжимая его руку, — а если нас разлучат? Если за другого приневолят?
Он хмурился, лицо его становилось жёстким, почти взрослым, не по годам.
— Не дам, — коротко отвечал. — Пусть только попробуют. Я тебя у любого отобью, хоть у купца, хоть у князя. Ты — моя, и всё.
И Машка, слыша это, вздыхала полной грудью и снова таяла в его руках. Но дома, стоило ей переступить порог, как мать уже впивалась в неё взглядом и шипела:
— Где шлялась, змея? Опять с этим оборвышем миловалась? Я тебя, курву, поститься в монастырь отправлю, попомни моё слово! И чтоб духу его больше — слышишь? Иди свиньям дай, нечего глаза отводить.
Машка молчала, покорно брала ведро и шла к хлеву. А там, в темноте, в запахе навоза и соломы, давала волю слезам, прикусывая губу, чтобы никто не услышал.
Да... Не знала Машка ни грамоты, ни счёта, не читала книг, но крепко, намертво запомнила тот взгляд Володьки у костра. И поняла тогда, что любовь — это вот так: когда не нужно ни слов, ни обещаний, а достаточно одного только взгляда, чтобы на всю жизнь себя связать. И что никакая сила, никакие сваты, никакая материна змеиная злость не вынут из её груди этого — Володькиного, единственного, навеки.
А потом Володьку забрали на службу.
Пришла повестка в волость. Он пришёл к Машке в ночь перед уходом — подкрался к хлеву, где они часто встречались, и замер в тени.
Машка сама его почуяла. Выскочила босая, в одной рубахе, волосы растрёпаны, глаза горят.
— Володька!
Он прижал её к себе так крепко, что она пискнула.
— Забирают, Машка. На три года. А то и больше, — голос его был глухой, чужой, как у старого мужика. — Ты жди меня. Слышишь? Что бы тебе ни говорили, какие бы сваты ни приходили — ты жди. Я вернусь, Машутка. Вернусь и в ноги твоим родителям поклонюсь, всё отработаю, всё им возмещу. Только ты не дай себя сломать.
Машка уткнулась ему в грудь, вся тряслась.
— Буду ждать, — шептала она в его рубаху, — буду, Володя. Хоть десять лет, хоть век. Ты только вернись.
— Вернусь, — пообещал он, и в том обещании было столько силы, что Машка поверила.
Он поцеловал её в лоб, в щёки, в губы — коротко, жадно, будто вбирал её в себя, и тут же отстранился.
— Беги, — сказал, — заметят — худо будет.
И сам исчез в темноте, как тень. А Машка ещё долго стояла у хлева, прижимая руки к груди, и слушала, как затихают его шаги.
Утром она уже знала: ушёл. По деревне разнеслось, что Харитонов Володька в солдаты забритый. Машка вышла за ворота, поглядела на дорогу, где пыль ещё не улеглась, и вернулась в избу молча. Села на лавку, руки на колени сложила, и сидела, как каменная, пока мать не заорала:
— Ты оглохла, что ли? Печку топи!
А Мать Машкина — Агафья — и отец Степан только переглянулись, и у обоих на лицах такое довольство сквозь суровость пробежало, будто им мешок золота с неба свалился.
— Ну и слава богу, — сказал отец, крякнув и поправляя пояс. — Сгинет он там, на службе-то, туда ему и дорога. Голодранец, одним словом. Машка, слышь? Кончай думать о нём. Будто и не было.
— Не кончу, — тихо, но твёрдо ответила Машка, не поднимая глаз.
— Ах ты, змеюка! — взвилась мать. — Да я тебя!..
Но Машка встала, взяла ухват и пошла к печи, как ни в чём не бывало. Только руки её дрожали, когда она ставила чугунок.
Целый год она держалась. Как зарок дала: никуда не хожу, никого не вижу, жду Володьку. Сваты первое время повадились — Машка всем от ворот поворот давала, даже за стол не садилась. Кого мать зазывала, кто сам напрашивался, Машка одно твердила:
— Не пойду. Замуж не хочу. Отстаньте.
Отец сопел, мать рвала и метала. В избе было как на пожаре. Старшая сестра злорадно шептала Машке:
— Смотри, дура, и моей судьбы захочется. А тогда кто тебя замуж возьмёт?
Машка молчала. Жила своей мыслью, своей болью, и свет этот Володькин внутри неё не гас.
Но в отце накипело. Степан мужик был решительный, в доме привык, чтоб слово его законом было. И когда в очередной раз Машка отпихнула от себя сватов — даже не выслушав, — он выждал вечер, когда все угомонились, и заговорил.
— Мария, — сказал негромко, но так, что по спине мороз пробежал, — подь-ка в сарай. Поговорить надо.
Машка побледнела. Знала она этот голос. Но перечить не смела.
В сарае, среди запаха сухой травы и старого сбруя, отец молча отстегнул ремень. И задал такого жару, что Машка в первый же миг согнулась пополам, закусила губу до крови.
— Будешь вякать? — спросил отец, переводя дух.
— Буду, — едва слышно выдохнула Машка.
И он снова замахнулся.
Неделю после того Машка не могла сесть ровно, на лавку подкладывала подушку, а вставала медленно, придерживаясь за стену. Молчала. Мать её тоже кулаком не раз угостила, за косы таскала, вожжами охаживала — но Машка стояла на своём. Ни крику, ни слёз больше. Только взгляд у неё стал такой, что Агафья отворачивалась, сплёвывая через плечо.
— Вся в тебя, в иродову породу, — шипела она, — упёрлась — хоть кол на голове теши.
- А я ее убью, - вдруг сказал отец, багровея, - слышишь, дочь? Еще хоть слово против моего вякнешь, и я тебя убью и схороню как собаку. Больше шутить не буду. И тогда уж ты точно никогда не увидишь своего Володьку.
И она сдалась, метнув в отца напоследок хоть и испуганный, но дикий взгляд.
Машку обрядили, голову убрали венком. Она не смотрела в глаза гостям, не улыбалась. Гости, однако, напились, кричали «Горько!», и Машка каждый раз, когда к ней тянулся Никитка, стискивала зубы.
— Ну, чего ты, как мёртвая? — шептал ей Никита, обнимая за талию уже под утро, когда гости разбрелись. — Оживись. Я тебя обижать не буду. Дом у нас хороший, живём сытно. Мог бы и лучше найти, да ты уж больно ладная. Мне такая по душе.
Машка молчала. И Никита, вздохнув, махнул рукой. Он был мужик простой, весёлый, особой души в нём не было, но и злобы — тоже. Привык он к женскому вниманию, к лёгким победам, а Машкина холодность его сначала забавляла, потом раздражала, потом стала безразлична. Он ходил налево, к вдовушкам да незамужним, и Машка знала об этом, но ей было всё равно. Даже легче, когда он не ночевал дома. Она оставалась одна, закутывалась в тулуп и сидела у окна, глядя на месяц.
— Володька, — шептала она в пустоту, — где ты? Жив ли?
И месяц смотрел на неё в ответ, бледный, безмолвный.
А через полгода после той свадьбы — и это было уже после революции, когда деревни взбудоражились, мужики снова вернулись кто с войны, кто с фронта, и везде говорили о земле и свободе, — Машка поняла, что носит.
Не от радости — от тоски, почти с отчаянием, она приложила руку к животу. Сын. Она знала. И когда пришло время — родила легко, как рожают сильные крестьянки, сама, почти без помощи бабки, — на свет явился мальчик, пухлый, с ямочками на щёчках, и глаза у него были такие светлые, с поволокой, что Машка ахнула, прижала его к груди и заплакала впервые за много месяцев. Всё, что копилось, прорвалось — она рыдала, целуя его мокрые волосёнки, и шептала:
— Мишаня, Мишенька… Сынок мой родной…
Он стал для неё спасением. Машка стала жить для Мишани.
— Спи, мой мальчик, — напевала она, качая люльку, — вырастешь — сильным будешь, добрым. Не таким, как отец… А может, и встретишь когда дядю Володю, и поклонишься ему за меня. Он тебя полюбит, Мишаня. Он хороший.
И Мишаня, доверчиво чмокая во сне, сжимал кулачок и улыбался.
Мишане было уже полгода, когда Машку изловили девки на колодце. Стояла она, ведро зачерпнула, и вдруг — Анька-стрекоза, бойкая, глазастая, подлетает сбоку, а за ней Настька с Дарьей, перешёптываются, хитро так поглядывают.
— Машка! А Машка! — шепчет Анька, дёргая её за рукав. — А я твово-то видела! Володьку!
Машка ведро из рук едва не выронила. Сердце так и ахнуло, в груди заколотилось, будто птица в клетке.
— Где? — выдохнула, и голос у неё сел. — Где видела?
— В районе! — подхватила Настька, сверкая глазами. — За Доном, в городе. Он там теперь большо-о-ой человек. Владимир Семёнычем величают. С красными, с революционерами, знать, снюхался. При какой-то должности, при власти. Ходит в гимнастёрке, с кобурой! Ой, Машка, красавец стал! А с ним такие же — молодцы все при оружии. Только ты, смотри, не реви, тебе до этого дела не должно быть, ты замужняя.
Машка стояла, не дыша. Ведро в руке дрожало, вода расплёскивалась по ногам, а она ничего не чувствовала. В голове шумело, как в бурю, и только одна мысль пробивалась сквозь этот гул: Володька, мой Володька.
— Машка, ты чё? — засмеялась Дарья. — Померла, что ли?
— А ну брысьте, — тихо сказала Машка, глядя на них так, что девки попятились. — Брысьте, говорю.
Она развернулась и пошла домой. Не оглядываясь. Шла и не чувствовала земли под ногами. Соседки потом говорили — шла, как лунатица, ведро так и несла полное, ни капли не пролила, а глаза пустые.
В избе она покормила Мишаню, уложила его в зыбку, и села на лавку, глядя в стену. Внутри у неё всё перевернулось. Что почувствовала Машка? А что чувствуют, когда впервые прыгают с парашютом? Назад дороги нет. Решение у нее созрело тут же. Да оно и всегда при ней было.
Той же ночью, когда Никита, по своему обыкновению, ушёл к вдове на край деревни и даже не ночевал дома, Машка поднялась. Месяц светил в окошко, как разлитое молоко. Она перекинула через плечо узелок — рубахи, пелёнки, краюху хлеба, — взяла спящего Мишаню, запеленала его потуже, прижала к груди, накрыла себя платком так, чтобы сына не видно было, и выскользнула в сени.
Дорога была одна — через лес, а там к Дону. Она знала эти тропы с детства. Шла быстро, не оглядываясь, хлестала по лицу ветки, иней на траве хрустел под ногами. Мишаня не просыпался, доверчиво приник к ней, и Машка чувствовала, как бьётся его сердечко рядом с её собственным.
У Дона она остановилась. На берегу, у самого причала, была привязана лодка — чья-то, видно, рыбацкая. Машка ни секунды не думала. Отвязала верёвку, столкнула лодку в воду, села, взяла весло и оттолкнулась. Холодная вода плеснула через борт, но Машка гребла, гребла, не чувствуя ни холода, ни усталости. Ей казалось, что сам Дон несёт её на своих волнах, что ветер дует ей в спину, подгоняет, шепчет: скорее, скорее.
Переправилась на тот берег, привязала лодку к коряге, прижала сына и пошла дальше. Теперь — через поля, через балки, по просёлочным дорогам, где навстречу ей попадались редкие подводы да пешие мужики. Никто не останавливал. Баба с ребёнком — дело привычное, мало ли куда идёт.
Два дня занял у неё путь до районного центра. Два дня она почти не спала, почти не ела — только присаживалась на обочине, давала Мишане грудь, а сама глядела на дорогу и шептала:
— Скоро, сынок, скоро.
На вторые сутки, к вечеру, она вошла в город. Здесь уже пахло иначе — дымом паровозным, мазутом, свежим хлебом из городских пекарен. Улицы мощёные, дома каменные, избы высокие, с палисадниками. Народ сновал — и военные, и штатские, и бабы с корзинами. Машка остановилась посреди площади, огляделась. Сердце колотилось. А куда теперь? Где искать его?
Она подошла к старухе, что торговала семечками у вокзала, и спросила:
— Прости, мать. Не знаешь ли, где тут у вас красные, революционеры? Где их штаб, где начальство?
Старуха глянула на неё хитро, прищурилась:
— А тебе на что?
— Муж там, — выдохнула Машка, и сама удивилась своей смелости. — Муж мой. Владимир Семёныч. Сказывали, он здесь.
Старуха покивала, прикусила губу.
— А-а-а, этот, с рыжиной что ли, высокий такой, плечистый? Харитонов фамилия?
Машка захлебнулась воздухом.
— Он! Он самый! Где, скажи, где?
— Так вон же, — махнула старуха куда-то в сторону, — за тем домом красным, где флаг висит. Военный комиссариат там. При нём он, при комиссаре. Часто вижу.
Машка не помнила, как добежала. Мишаня на руках подпрыгивал, но не плакал — только хватался за материн платок и таращил ясные глазюльки. Она влетела во двор, увидела красный флаг над дверями, и остановилась. Дышать нечем. Во рту пересохло. Она перекрестилась наспех, как учила бабка, и вошла внутрь.
В коридоре было сумрачно, пахло махоркой, кожей, бумагой. Мимо сновали какие-то люди в шинелях. Машка прижалась к стене, не зная, куда идти. А потом увидела дверь. Обыкновенную, обитую дерматином, с медной ручкой. И табличку: Приёмная. В. С. Харитонов
У неё подкосились ноги. Стучать?
Но дверь открылась сама, и вышел тот самый, которого она знала когда-то вихрастым пацаном, рыжим веснушчатым Володькой. Но теперь перед ней стоял другой человек — высокий, строгий, с твёрдым лицом, с выправкой военной, в гимнастёрке, с кобурой на боку. Глаза у него были те же — светлые, с поволокой, — и когда он глянул вдоль коридора и увидел её, замер на месте.
Машка не выдержала. Она рухнула перед ним на колени прямо посреди коридора, прижимая Мишаню к груди, и заговорила, захлёбываясь слезами, и слова её шли не из головы, а из самой глубины, из того места, где все годы копилась боль:
— Володенька… Володя… Прости меня, родимый, прости! Не выдержала я, сил моих не стало, отдали меня за другого, батюшка избил до полусмерти, мать прокляла, а я всё тебя ждала, все ночи, все дни, и сына вот родила, Мишаня, твой он, твой, знаю, что твой, хоть и Никиткин по записи, а твой он, потому что как я с Никиткой лежала, всё о тебе думала, о тебе одном, и вот я здесь, возьми меня, Христа ради, я всё бросила, ничего мне не надо, только ты и сын, только ты…
Она не могла остановиться, захлёбывалась, слёзы лились по щекам, и Мишаня, испугавшись материного крика, заплакал тонко, жалобно.
Володька — Владимир Семёнович — стоял и смотрел на неё. Лицо его дрогнуло, на мгновение в нём промелькнул тот самый мальчишеский испуг, но тут же исчез. Он шагнул к ней, присел на корточки, взял её за плечи, приподнял, заглянул в глаза. И вдруг улыбнулся. Широко, по-прежнему, по-родному, как улыбался ей когда-то на Ивана Купалу у костра.
Он наклонился и вдруг подхватил её на руки вместе с дитём, не обращая внимания на проходящих красноармейцев, на любопытные взгляды из приоткрытых дверей — обхватил её вместе с Мишаней словно она была легче пуха. Она вскрикнула, прижалась к нему, а он прижал её к груди, и Мишаня оказался между ними, и маленькой ручкой ухватился за Володькин воротник.
— Слышь, — сказал Володька громко, так, что по всему коридору разнеслось, — давай поженимся, Машутка!
Машка подняла на него заплаканные глаза, мокрые, красные, и сквозь слёзы улыбнулась — впервые за многие годы. Улыбнулась так, как улыбаются люди, которые умирали и вдруг воскресли.
— Слышу, — прошептала она, пряча лицо в его гимнастёрке, пахнущей порохом и потом, — слышу, Володенька… Давай.
И Мишаня, будто поняв что-то, перестал плакать, зачмокал губами и засмеялся — звонко, по-младенчески, и в этом смехе было столько света, что казалось, вся эта пыльная приёмная, весь этот грязный коридор озарились солнцем.
И стоит сказать, что ни разу за все прожитые до конца дней годы, Володя не оттолкнул и не обделил чем-то пасынка. Взрослый Мишаня вспоминал, что даже не знал о том, что он не родной для него отец. Были у них с Марией и общие дети, но Володя их не делил, а говорил с гордостью:
— Старшой у меня золото!
Нет комментариев