ЖИЗНЬ ПРЕКРАСНА

Сейчас самое время Шоколад с перцем – пожалуй, самый древний из существующих рецептов горячего шоколада. Еще ацтеки клали острый перец в свой ксокоатль – священный напиток жрецов из тертых какао-бобов. На 4 порции: 100 г горького шоколада (70% какао) 1 перец чили 400 мл молока 1/2 стручка ванили 1 палочка корицы 2-3 ст. л. сахара 50 мл коньяка или по вкусу шоколадная стружка для украшения (по желанию). Рецепт приготовления горячего шоколада со специями и перцем чили: Стручок ванили разрежьте вдоль пополам, ножом выскребите семена. Из перца чили удалите зернышки или просто разломайте его пополам. Шоколад натрите на крупной терке или поломайте на небольшие, одинаковые по размеру кусочки. В сотейник выложите семена ванили вместе со стручком, перец чили и палочку корицы. Залейте молоком. Доведите почти до кипения, затем всыпьте шоколад и убавьте огонь до минимума. Варите, помешивая, примерно 10 минут, пока шоколад полностью не растворится и не смешается с молоком до однородности. Перец чили выньте за 3—4 минуты до окончания варки. Уберите из сотейника корицу и стручок ванили. Добавьте коньяк и сахар по вкусу. Хорошенько перемешайте и разлейте по чашкам. По желанию украсьте тертым шоколадом. Приятного! ☕

Утро ноября Тонкая корка льда на лужах, иней на листьях, Мороз по коже. Укутанный длинным шарфом идёт по дороге Простой прохожий. Он улыбнётся о чём-то своём, Может, воспоминаниям, А может, в наушниках песня, та самая, Осенняя, ранняя. Ещё не покрыта снегом земля, не опали все листья, Не замерзли реки. Но в мыслях уже зима, сонные, тяжёлые Опускаются веки. Прохожий посмотрит вокруг, Улыбнётся снова. Будто всё в этом парке ему родное, Ему знакомо. Ветер дует в спину, колышет ветки, Подгоняет птиц. Иней легонько коснётся самых кончиков Волос, ресниц. Улыбнусь и немного вздрогну От утра туманного. В ноябре всё всегда другое, Непостоянное. © Наталья Пауконен

А помните. как нам в детстве было скучно читать Паустовского?..) Мне вот было скучно, признаюсь честно. А сейчас... Практически медитация...) ЖЕЛТЫЙ СВЕТ Я проснулся серым утром. Комната была залита ровным желтым светом, будто от керосиновой лампы. Свет шел снизу, из окна, и ярче всего освещал бревенчатый потолок. Странный свет – неяркий и неподвижный – был непохож на солнечный. Это светили осенние листья. За ветреную и долгую ночь сад сбросил сухую листву, она лежала шумными грудами на земле и распространяла тусклое сияние. От этого сияния лица людей казались загорелыми, а страницы книг на столе как будто покрылись слоем воска. Так началась осень. Для меня она пришла сразу в это утро. До тех пор я ее почти не замечал: в саду еще не было запаха прелой листвы, вода в озерах не зеленела, и жгучий иней еще не лежал по утрам на дощатой крыше. Осень пришла внезапно. Так приходит ощущение счастья от самых незаметных вещей – от далекого пароходного гудка на Оке или от случайной улыбки. Осень пришла врасплох и завладела землей – садами и реками, лесами и воздухом, полями и птицами. Все сразу стало осенним. В саду суетились синицы. Крик их был похож на звон разбитого стекла. Они висели вниз головами на ветках и заглядывали в окно из-под листьев клена. Каждое утро в саду, как на острове, собирались перелетные птицы. Под свист, клекот и карканье в ветвях поднималась суматоха. Только днем в саду было тихо: беспокойные птицы улетали на юг. Начался листопад. Листья падали дни и ночи. Они то косо летели по ветру, то отвесно ложились в сырую траву. Леса моросили дождем облетавшей листвы. Этот дождь шел неделями. Только к концу сентября перелески обнажились, и сквозь чащу деревьев стала видна синяя даль сжатых полей. Тогда же старик Прохор, рыболов и корзинщик (в Солотче почти все старики делаются с возрастом корзинщиками), рассказал мне сказку об осени. До тех пор я эту сказку никогда не слышал,– должно быть, Прохор ее выдумал сам. – Ты гляди кругом,– говорил мне Прохор, ковыряя шилом лапоть,– ты присматривайся, милый человек, чем каждая птица или, скажем, иная какая живность дышит. Гляди, объясняй. А то скажут: зря учился. К примеру, лист осенью слетает, а людям невдомек, что человек в этом деле – главный ответчик. Человек, скажем, выдумал порох. Враг его разорви вместе с тем порохом! Сам я тоже порохом баловался. В давние времена сковали деревенские кузнецы первое ружьишко, набили порохом, и попало то ружьишко дураку. Шел дурак лесом и увидел, как иволги летят под небесами, летят желтые веселые птицы и пересвистываются, зазывают гостей. Дурак ударил по ним из обоих стволов – и полетел золотой пух на землю, упал на леса, и леса посохли, пожухли и в одночасье опали. А иные листья, куда попала птичья кровь, покраснели и тоже осыпались. Небось видел в лесу – есть лист желтый и есть лист красный. До того времени вся птица зимовала у нас. Даже журавль и тот никуда не подавался. А леса и лето и зиму стояли в листьях, цветах и грибах. И снега на было. Не было зимы, говорю. Не было! Да на кой она ляд сдалась нам, зимa, скажи на милость?! Какой с нее интерес? Убил дурак первую птицу – и загрустила земля. Начались с той поры листопады, и мокрая осень, и листобойные ветры, и зимы. И птица испугалась, от нас отлетает, обиделась на человека. Так-то, милый, выходит, что мы себе навредили, и надобно нам ничего не портить, а крепко беречь. – Что беречь? – Ну, скажем, птицу разную. Или лес. Или воду, чтобы прозрачность в ней была. Все, брат, береги, а то будешь землей швыряться и дошвыряешься до погибели. Я изучал осень упорно и долго. Для того чтобы увидеть по-настоящему, надо убедить себя, что ты видишь это впервые в жизни. Так было и с осенью. Я уверил себя, что эта осень первая и последняя в моей жизни. Это помогло мне пристальнее всмотреться в нее и увидеть многое, чего я не видел раньше, когда осени проходили, не оставляя никакого следа, кроме памяти о слякоти и мокрых московских крышах. Я узнал, что осень смешала все чистые краски, какие существуют на земле, и нанесла их, как на холст, на далекие пространства земли и неба. Я видел листву, не только золотую и пурпурную, но и алую, фиолетовую, коричневую, черную, серую и почти белую. Краски казались особенно мягкими из-за осенней мглы, неподвижно висевшей в воздухе. А когда шли дожди, мягкость красок сменялась блеском. Небо, покрытое облаками, все же давало достаточно света, чтобы мокрые леса могли загораться вдали, как багряные пожары. В сосновых чащах дрожали от холода березы, осыпанные сусальной позолотой. Эхо от ударов топора, далекое ауканье баб и ветер от крыльев пролетевшей птицы стряхивали эту листву. Вокруг стволов лежали широкие круги от палых листьев. Деревья начинали желтеть снизу: я видел осины, красные внизу и совсем еще зеленые на верхушках. Однажды осенью я ехал на лодке по Прорве. Был полдень. Низкое солнце висело на юге. Его косой свет падал на темную воду и отражался от нее. Полосы солнечных отблесков от волн, поднятых веслами, мерно бежали по берегам, поднимаясь от воды и потухая в вершинах деревьев. Полосы света проникали в гущу трав и кустарников, и на одно мгновенье берега вспыхивали сотнями красок, будто солнечный луч ударял в россыпи разноцветной руды. Свет открывал то черные блестящие стебли травы с оранжевыми засохшими ягодами, то огненные шапки мухоморов, как будто забрызганные мелом, то слитки слежавшихся дубовых листьев и красные спинки божьих коровок. Часто осенью я пристально следил за опадающими листьями, чтобы поймать ту незаметную долю секунды, когда лист отделяется от ветки и начинает падать на землю. Но это мне долго не удавалось. Я читал в старых книгах о том, как шуршат падающие листья, но я никогда не слышал этого звука. Если листья и шуршали, то только на земле, под ногами человека. Шорох листьев в воздухе казался мне таким же неправдоподобным, как рассказы о том, что весной слышно, как прорастает трава. Я был, конечно, неправ. Нужно было время, чтобы слух, отупевший от скрежета городских улиц, мог отдохнуть и уловить очень чистые и точные звуки осенней земли. Как-то поздним вечером я вышел в сад, к колодцу. Я поставил на сруб тусклый керосиновый фонарь «летучую мышь» и достал воды. В ведре плавали листья. Они были всюду. От них нигде нельзя было избавиться. Черный хлеб из пекарни приносили с прилипшими к нему мокрыми листьями. Ветер бросал горсти листьев на стол, на койку, на пол, на книги, а то дорожкам сада было трудно ходить: приходилось идти по листьям, как зо глубокому снегу. Листья мы находили в карманах своих дождевых плащей, в кепках, в волосах – всюду. Мы спали на них и насквозь пропитались их запахом. Бывают осенние ночи, оглохшие и немые, когда безветрие стоит над черным лесистым краем, и только колотушка сторожа доносится с деревенской околицы. Была как раз такая ночь. Фонарь освещал колодец, старый клен под забором и растрепанный ветром куст настурции на пожелтевшей клумбе. Я посмотрел на клен и увидел, как осторожно и медленно отделился от ветки красный лист, вздрогнул, на одно мгновение остановился в воздухе и косо начал падать к моим ногам, чуть шелестя и качаясь. Впервые я услыхал шелест падающего листа – неясный звук, похожий на детский шепот. Ночь стояла над притихшей землей. Разлив звездного блеска был ярок, почти нестерпим. Осенние созвездия блистали в ведре с водой и в маленьком оконце избы с такой же напряженной силой, как и на небе. Созвездия Персея и Ориона проходили над землей свой медлительный путь, дрожали в воде озер, тускнели в зарослях, где дремали волки, и отражались на чешуе рыб, спавших на отмелях в Старице и Прорве. К рассвету загорался зеленый Сириус. Его низкий огонь всегда запутывался в листве ив. Юпитер закатывался в лугах над черными стогами и сырыми дорогами, а Сатурн поднимался с другого края неба, из лесов, забытых и брошенных по осени человеком. Звездная ночь проходила над землей, роняя холодные искры метеоров, в шелесте тростников, в терпком запахе осенней воды. В конце осени я встретил на Прорве Прохора. Седой и косматый, обвяленный рыбьей чешуей, он сидел под кустами тальника и удил окуней. На взгляд Прохору было лет сто, не меньше. Он улыбнулся беззубым ртом, вытащил из кошелки толстого очумелого окуня и похлопал его по жирному боку – похвастался добычей. До вечера мы удили вместе, жевали черствый хлеб и вполголоса разговаривали о недавнем лесном пожаре. Он начался около деревушки Лопухи, на поляне, где косари забыли костер. Дул суховей. Огонь быстро погнало на север. Он двигался со скоростью двадцати километров в час. Он гудел, как сотни самолетов, идущих бреющим полетом над землей. В небе, затянутом дымом, солнце висело, как багровый паук на плотной седой паутине. Гарь разъедала глаза. Падал медленный дождь из золы. Он покрывал серым налетом речную воду. Иногда с неба слетали березовые листья, превращенные в пепел. Они рассыпались в пыль от малейшего прикосновения. По ночам угрюмое зарево клубилось на востоке, по дворам тоскливо мычали коровы, ржали лошади, и на горизонте вспыхивали белые сигнальные ракеты – это красноармейские части, гасившие пожар, предупреждали друг друга о приближении огня. Возвращались мы с Прорвы к вечеру. Солнце садилось за Окой. Между нами и солнцем лежала серебряная тусклая полоса. Это солнце отражалось в густой осенней паутине, покрывшей луга. Днем паутина летала по воздуху, запутывалась в нескошенной траве, пряжей налипала на весла, на лица, на удилища, на рога коров. Она тянулась с одного берега Прорвы на другой и медленно заплетала реку легкими и липкими сетями. По утрам на паутине оседала роса. Покрытые паутиной и росами ивы стояли под солнцем, как сказочные деревья, пересаженные в наши земли из далеких стран. На каждой паутине сидел маленький паук. Он ткал паутину в то время, когда ветер нес его над землей. Он пролетал на паутине десятки километров. Это был перелет пауков, очень похожий на осенний перелет птиц. Но до сих пор никто не знает, зачем каждую осень летят пауки, покрывая землю своей тончайшей пряжей. Дома я отмыл паутину с лица и затопил печь. Запах березового дыма смешивался с запахом можжевельника. Пел старый сверчок, и под полом ворошились мыши. Они стаскивали в свои норы богатые запасы – забытые сухари и огарки, сахар и окаменелые куски сыра. Глубокой ночью я проснулся. Кричали вторые петухи, неподвижные звезды горели на привычных местах, и ветер осторожно шумел над садом, терпеливо дожидаясь рассвета. Константин Георгиевич Паустовский 31 (19) мая 1892 — 14 июля 1968

А когда меня спросят на страшном Суде: - Что ты в жизни хорошего сделал? В ноги к ангелам-судьям паду я в тоске: - Ничего... - прошепчу оробело. - Как же так? - удивятся они, - Как же так?! - Птиц кормил хоть в суровые зимы? - Птиц кормил... - Что ж молчал ты, чудак? - В рай ведите его, херувимы! Борис Милавин

Неважно, сколько вы вместе. Важно, встретились ли вы... Можно жить всю жизнь под одной крышей, но так и не встретиться: не раскрыться, не снять своих долгих защитных лат, не впустить в свои невидимые отсеки. А ещё говорить, но совсем не о том, что звучит внутри. Слушать, но не слышать. Проводить вместе время, но психологически оставаться на разных планетах. Ложиться в постель, но стучаться телами, минуя возможный градус близости. Быть по отдельности интересными и яркими людьми, но мгновенно тускнеть, попадая под лучи взаимного влияния друг на друга. Я не пишу сейчас про нелюбовь, про отторжение, про неумение построить диалог, про завышенные требования, про плохого и хорошего человека или про то критическое накопление обиды, после которого всё рушится. Здесь именно про НЕвстречу. Про ту судьбоносную разность, которая не болезнь, что лечится, а необратимость, о которой сколько угодно можно горевать, но ничего не изменится. Про отношения, похожие на сухоцвет: они не растут, не цветут, не гибнут заметно. Стоят и стоят. Иногда рассыпаются от неосторожного движения. А иногда, пусть и запылённые, истончившиеся, утратившие свою хрупкое и не всем понятное очарование, переживают даже самые буйно цветущие когда-то цветы. И кому-то в них хорошо. Без самообмана. Просто есть люди, которые основную жизнь проживают с самими собой, но им нужна и второстепенная. Та, в которой от них не хотят слишком большого сближения. Если это взаимно, то история состоится, и пострадавших в ней не будет. И совсем по-другому проживается НЕвстреча, если в ней увязли из страха одиночества или, наоборот, из страха опасно сблизиться с кем-то. Это как очень сильно хотеть пить, но дать себе всего напёрсток... А значит, всё начинается с анализа жажды. Чего вы хотите на самом деле, когда откликаетесь на доступные позывные другого человека? Что вы чувствуете, когда понимаете, что даже нахождение в отношениях не избавило вас от одиночества? Что бы вы сделали, если бы имели возможность и храбрость всё изменить? Уверена, что в честных ответах уже отыщется часть терапии. Возможно, именно опыт мудро прожитой НЕвстречи станет ценным предвестником той истории, в которой вас ждёт самая важная встреча вашей жизни. Лиля Град. ——————————————— Неважно, сколько вы делите лет, Неважно, что общая крыша над вами. Бывает: два тела встречают рассвет, А души не встретятся даже глазами. Вы в латах тяжёлых, не снятых с плеча, Бережёте невидимый внутренний берег. И вроде бы рядом горит вам свеча, Но в тайный отсек не отворены двери. Вы говорите — о быте, о снах, Но прячете то, что звучит в глубине. Как будто стоите на разных волнах И слышите эхо в чужой тишине. Вы рядом в постели, но холод сквозит, И близость проходит по самому краю. Поодиночке — каждый горит, А вместе — как будто в тени угасает. Здесь нет ни упрёков, ни злой нелюбви, Никто не виновен, никто не жесток. Просто в судьбе, как ни рви, ни зови, Не сходится этот незримый поток. Как сухоцвет в молчаливом стекле: Не вянет, не гибнет, но и не цветёт. Застыл в истончённой, прозрачной золе, И пыль аккуратно на листья кладёт. Но даже в такой неживой тишине Порой остаётся своя правота: Кому-то важнее быть наедине, А рядом — лишь тихая, мирная та, Что просто идёт, не тревожа глубин, Где каждый по сути остался один. ||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||| Автор: Иван Гехт

Память, как Плюшкин, хранит пустяки, мелочи, мусор, обломки, тряхмотья. В руки возьмёшь – и становятся плотью, что осыпается прахом с руки. Освобожденье зови, не зови, а невозможно... Иллюзии, враки. Мелочи, мусор? – Бесценные знаки жизни и счастья, тоски и любви... Виктор Каган

И такая большая луна спит в потоке сияющей пыли, что на время короткого сна птицы в гнёздах дверей не закрыли. Светлана Кекова Спокойной ночи, друзья...

Я всeгда буду помнить тe момeнты, когда хотeлось остановить врeмя. Тому, кто любит жизнь, никогда нe хватит слов, чтоб eё описать. Красота дня, очарованиe ночи. Головокружeниe от вина и от чувствeнных наслаждeний. Скрипки нeжности, азарт работы, здоровьe. Нeмыслимоe счастьe проснуться утром, имeя впeрeди цeлый дeнь, огромный дeнь, полный радостeй и забот. И можно упиваться им, пока сон нe скуeт тeбя нeподвижностью до слeдующeго утра. Никогда я нe найду слов, чтобы отблагодарить нeбeса, или Бога, или мою маму за то, что я явилась в этот мир, гдe всe для мeня... © Франсуаза Саган

Доброе утро! 😊 художник Пловецкая Татьяна