Возле магазина стояли две соседки. Завидев Илью, женщины мгновенно оборвали разговор, поджали губы и отвернулись к доске объявлений, изучая выцветшие плакаты полугодовой давности. Когда Илья шагнул в торговый зал, продавщица молча, не поднимая карих глаз, швырнула на прилавок буханку серого хлеба, сгребла поданную сторублевку и отсчитала сдачу с таким стуком, будто отгораживалась от прокаженного железным забором. В селе стоял глухой, безжалостный бойкот.
Началось всё в мае. Илья, работавший мастером на государственном лесоучастке, наотрез отказался подписывать липовые акты на списание сорока гектаров вековой сосны под видом «ветровала и верхового пожара». Дело было нехитрое: городские перекупщики предложили местным мужикам во главе с Захарычем замять проверку, тайком спилить деловой лес, вывезти кругляк втихую, а миллионные барыши поделить между семьями поселка. Село жило небогато, каждый рубль считали, и мужики уже потирали руки, распределяя легкие деньги на новые тракторы, заборы и кредиты. Илья встал поперек. «Не дам воровать, - сказал он на общем сходе в конторе, глядя в багровые от злости лица соседей. - Тайгу наши деды берегли. Спилите водоохранную зону, река обмелеет, песок пойдет, от села через десять лет одно пепелище останется. Под суд не пойду и вам не позволю грех на душу брать. Илья поехал в райцентр, подал честный рапорт, и делянку закрыли для рубки, поставив под строгий государственный контроль. Лес остался стоять, перекупщики уехали ни с чем, а на Илью обрушилась глухая, темная крестьянская месть. Деревня посчитала его предателем общины. «Святой нашелся! Иудушка! Своих подставил, куска хлеба лишил!» - шипели бабы у колодца.
За полгода Костроминых вычеркнули из жизни села. С Ильей не здоровались мужики, его тридцатилетней жене Елене перестали давать в долг до получки в местном ларьке, а шестилетнего Егорку соседские ребятишки с гиканьем прогнали с общей бревенчатой горки: «Твой тятька доносчик, уходи с наших качелей!» Семья жила словно в ледяной блокаде, замыкаясь в четырех стенах своего бревенчатого пятистенка. Илья терпел, сжав зубы. Он верил: время расставит всё по местам, пена сойдет, мужики остынут и поймут, что он уберег их от тюрьмы. Но в конце ноября пришла беда, перед которой людская злоба показалась детской забавой. Егорка заболел внезапно. Сначала поднялась небольшая температура, потекли прозрачные сопли… обычная простуда, каких за долгую северную осень бывает десяток. Но через три дня мальчик начал задыхаться. Он лежал на кровати, маленький, худенький, судорожно втягивая воздух посиневшими губами. Глаза ребенка потускнели, щеки пылали сухим, страшным огнем. Приехавший на уазике молодой районный фельдшер, послушав грудь мальчика трубкой, побледнел и выругался сквозь зубы:
— Острый миокардит. Тяжелейшее осложнение на сердце после вируса, блокада проводящих путей. Илья, Лена, здесь мы бессильны. Лекарства не держат ритм. Егорке нужна срочная эндоваскулярная операция и установка специального детского окклюдера в сосуды, иначе сердце встанет со дня на день. В областной клинике квоты только на весну, ждать нельзя ни недели. Есть только один вариант везти в кардиоцентр в столицу республики, на коммерческое отделение, там аппаратура и бригада готовы принять хоть завтра.
— Сколько? - хрипло спросил Илья, чувствуя, как внутри всё обрывается в ледяную пропасть.
— Семьсот пятьдесят тысяч, - тихо ответил фельдшер, отводя глаза. - Сама операция, доставка реанимобилем и послеоперационный бокс. Меньше никак. Ищите деньги, ребята. Сутки у вас, максимум двое. Потом перевозить будет некого.
Фельдшер уехал вызывать специализированную машину на послезавтра. В избе повисла страшная, ватная тишина, нарушаемая лишь прерывистым, свистящим дыханием умирающего ребенка. Елена опустилась на колени у кровати сына, уткнулась лицом в край синей фланелевой пижамы Егорки и завыла глухо, страшно, без слез, раздирая ногтями деревянную спинку кровати. Откуда у простых сельских жителей такие деньги? Все накопления Костроминых составляли сто сорок тысяч рублей, отложенных на замену прогнившего венца в избе. Илья заметался по комнате, как затравленный волк. Он схватил телефон, начал лихорадочно набирать номера районных банков…отказ за отказом, скоринг выдавал автоматическое «нет» из-за скромной сельской зарплаты. Он кинулся к старому гаражу, где стоял его единственный ценный актив, десятилетняя рабочая «Нива». Позвонил перекупщику на трассу: «Забирай за двести прямо сейчас, с документами, только наличку привези через час!». Тот приехал, сбил цену до ста восьмидесяти, сунул пачку помятых купюр и уволок машину на буксире. К вечеру на столе лежало триста двадцать тысяч рублей. И стена. Непробиваемая, глухая стена. До нужной суммы не хватало больше четырехсот тысяч.
На село опустилась черная, морозная ночь. За окном завывал ледяной ветер, швыряя в темные стекла колючую снежную крупу. Егорка бредил. Он звал то маму, то собаку, пальчики его похолодели, а пульс под тонкой кожицей на шее трепыхался слабо и неровно, как подбитая синица.
Нет комментариев