ФОТОАППАРАТЫ СССР.

В 2016-м я отдал дедушкин «Зенит-Е» соседскому пацану под предлогом «он же старый, он же не работает». Сейчас такие аппараты в родном футляре уходят за 2 500 ₽, без футляра — меньше тысячи. Не деньги. Но я отдал не аппарат — я отдал дедушкину вещь, а у вещей-памяти рыночной замены не бывает. Через год я купил на аукционе точно такой же «Зенит» за 3 800 ₽. Он работает. И он не тот. С тех пор я не раздаю и не выбрасываю фототехнику не глядя. Ниже — восемь советских моделей, которые стоят у вас на полках или лежат в шкафах, и честные вилки цен по завершённым лотам Мешка и Авито: от массовой «Смены» до довоенного ФЭД. Самый массовый советский фотоаппарат: около двадцати миллионов штук с 1970 года до середины девяностых. Пластиковый корпус, простая оптика, «народная» камера. Денег почти не стоит — но фотошколы до сих пор учат на ней ручной выдержке, так что отдать её туда полезнее, чем в пакет. Тот самый, которого я отдал пацану. Зеркалка второй половины шестидесятых-семидесятых, миллионные

В 2016-м я отдал дедушкин «Зенит-Е» соседскому пацану под предлогом «он же старый, он же не работает». Сейчас такие аппараты в родном футляре уходят за 2 500 ₽, без футляра — меньше тысячи. Не деньги. Но я отдал не аппарат — я отдал дедушкину вещь, а у вещей-памяти рыночной замены не бывает. Через год я купил на аукционе точно такой же «Зенит» за 3 800 ₽. Он работает. И он не тот. С тех пор я не раздаю и не выбрасываю фототехнику не глядя. Ниже — восемь советских моделей, которые стоят у вас на полках или лежат в шкафах, и честные вилки цен по завершённым лотам Мешка и Авито: от массовой «Смены» до довоенного ФЭД. Самый массовый советский фотоаппарат: около двадцати миллионов штук с 1970 года до середины девяностых. Пластиковый корпус, простая оптика, «народная» камера. Денег почти не стоит — но фотошколы до сих пор учат на ней ручной выдержке, так что отдать её туда полезнее, чем в пакет. Тот самый, которого я отдал пацану. Зеркалка второй половины шестидесятых-семидесятых, миллионные

В 2016-м я отдал дедушкин «Зенит-Е» соседскому пацану под предлогом «он же старый, он же не работает». Сейчас такие аппараты в родном футляре уходят за 2 500 ₽, без футляра — меньше тысячи. Не деньги. Но я отдал не аппарат — я отдал дедушкину вещь, а у вещей-памяти рыночной замены не бывает. Через год я купил на аукционе точно такой же «Зенит» за 3 800 ₽. Он работает. И он не тот. С тех пор я не раздаю и не выбрасываю фототехнику не глядя. Ниже — восемь советских моделей, которые стоят у вас на полках или лежат в шкафах, и честные вилки цен по завершённым лотам Мешка и Авито: от массовой «Смены» до довоенного ФЭД. Самый массовый советский фотоаппарат: около двадцати миллионов штук с 1970 года до середины девяностых. Пластиковый корпус, простая оптика, «народная» камера. Денег почти не стоит — но фотошколы до сих пор учат на ней ручной выдержке, так что отдать её туда полезнее, чем в пакет. Тот самый, которого я отдал пацану. Зеркалка второй половины шестидесятых-семидесятых, миллионные

В 2016-м я отдал дедушкин «Зенит-Е» соседскому пацану под предлогом «он же старый, он же не работает». Сейчас такие аппараты в родном футляре уходят за 2 500 ₽, без футляра — меньше тысячи. Не деньги. Но я отдал не аппарат — я отдал дедушкину вещь, а у вещей-памяти рыночной замены не бывает. Через год я купил на аукционе точно такой же «Зенит» за 3 800 ₽. Он работает. И он не тот. С тех пор я не раздаю и не выбрасываю фототехнику не глядя. Ниже — восемь советских моделей, которые стоят у вас на полках или лежат в шкафах, и честные вилки цен по завершённым лотам Мешка и Авито: от массовой «Смены» до довоенного ФЭД. Самый массовый советский фотоаппарат: около двадцати миллионов штук с 1970 года до середины девяностых. Пластиковый корпус, простая оптика, «народная» камера. Денег почти не стоит — но фотошколы до сих пор учат на ней ручной выдержке, так что отдать её туда полезнее, чем в пакет. Тот самый, которого я отдал пацану. Зеркалка второй половины шестидесятых-семидесятых, миллионные

В хай-фае немного компаний, чья биография так плотно привязана к одному городу. Bowers & Wilkins до сих пор живёт в Уортинге, на южном берегу Англии, — недалеко от места, где в 1946 году два бывших армейских связиста открыли магазин радиотоваров. Всё остальное — студийные мониторы, улитка Nautilus, алмазные купола и продажа Samsung за 350 миллионов долларов — выросло из этой лавки и мастерской на её заднем дворе. Джон Бауэрс и Рой Уилкинс познакомились на войне, на службе в войсках связи — по фирменной хронике, в Уоддон-Холле, где работала радиослужба британской разведки. В августе 1946-го они открыли в Уортинге магазин: приёмники, затем телевизоры, прокат аппаратуры, трансляционные системы для школ и церквей. Бауэрса розница занимала меньше всего — в мастерской позади магазина он собирал акустику, нередко под конкретного покупателя из числа постоянных клиентов. Одной из таких клиенток была мисс Найт, состоятельная жительница Уортинга, в прошлом оперная певица. По завещанию она оставил