22 октября 1962 года начало "Карибского кризиса".

Правда кризис был у них, у нас была операция Анадырь
В тот день правительство США объявило об обнаружении ракет на Кубе. Президент США Джон Кеннеди заявил об установлении морской блокады вокруг острова.
КУЗЬКИНА МАТЬ поэма по этим событиям:
Внимание, граждане, слушай, планета: гром над Гаваной — это у мира лопнул канат.
И когда адмиралы Штатов требовали: «Бей!», и когда на картах рисовали стрелки на Кубу, и когда их ракеты взяли на прицел страну Советов. Из Москвы по проводу шло короткое, как выстрел: — Мы вам покажем кузькину мать.
Не хулиган из-за угла это сказал. Сказала страна, которую обложили базами, как обложили зверя в берлоге, и приказали: «Сиди. Молчи. Не рыпайся.
А в Москве кулак по столу: — блокада Кубы, по нашим судам? Ракеты в Измире? Угрожаете стране победившей фашизм, вы это серьёзно?
И родилась операция. Имя ей — «Анадырь». Не курорт. Не парад. Корабли шли ночами, и в трюмах, под досками, под брезентом, под фальшбортом, плыли не лес, не трактора, не арбузы — плыли ракеты. Ракеты, товарищи. Ракеты переплыли океан.
А матрос у планширя писал домой: «Мама, я в тропиках. Жарко. Служу. Всё хорошо».
И рядом, за сталью, за дверью, за переборкой, спала такая сила, что если б она проснулась — не стало б ни тропиков, ни континентов.
Двадцать второе. Понедельник. Вечер. Из ящика голос — сухой, казённый, как жесть: «Карантин. Блокада. Ни шагу дальше.
Америка в этот вечер жевала жвачку и жевала страх: на Пятой авеню очередь — «Мыло! Консервы! Свечи! Бомбоубежище до весны!» Доллар скакал по бирже, как заяц, а дядя Сэм орал в газетах: «Девяносто миль! Девяносто! Считайте сами!»
Двадцать седьмое. Суббота. Чёрная, как сажа. Над Кубой сбили У-два. Пилот не дописал письма. В Пентагоне карты рвали в клочья и до ночи не могли решить: война или ещё не война.
А в подвалах уже считали места, и в магазинах кончилась соль, и кто-то очень богатый покупал себе тишину за деньги и не нашёл её — ни за деньги, ни за акции, ни за виллу с бассейном в Калифорнии.
А потом стало тихо. Так тихо, что слышно было, как седеют министры. И из Москвы по радио, открытым текстом, без шифров, полетело на Запад: — Вывозим. Но не трогайте остров и уберите пистолет от нашего виска, а не то...
Итог, товарищи, весь, без гримас. Слушайте, сэры. Скажу без прикрас.
Пришёл в Белый дом день, когда считать стало нечего: ни баз, ни флота, ни ста дивизий — одна арифметика, простая, как гвоздь.
У них ракета — и у нас ракета. У них кулак — и у нас кулак. И кто первым разжал — тот и проиграл.
Вот тогда в кабинетах стало душно, портфели прижались к животам, и голос, что кричал «бей!», сказал тихо, в стену: — Ладно. Убираем. Вывозим. Из Турции и Италии. Без прессы. Без парада. Без «мы победили».
И это называется одним словом. Слово короткое, как выстрел: капитуляция.
Так запомни, Америка, и передай своим газетам, своим сенаторам, своим адмиралам: на силу есть сила. И пока она есть — вы не будете творить беспредел.
А провод, что протянули между Москвой и Вашингтоном, пусть висит. Не для дружбы — для дела: чтобы в следующий раз не кричать через океан, а сказать два слова: — Не надо.
И эти слова прозвучат вновь - тогда, когда мы начнём.