ЭТНОГЕНРИ

Максим Крылов был парень городской, из тех, кто привык всё решать через телефон. Заказать еду — приложение. Вызвать такси — приложение. Записаться к врачу — тоже, будь оно неладно, приложение. И баню он топить собрался, разумеется, тоже по приложению. А случилось это так. Женился Максим на девушке из глухой коми деревни, на Леночке. Хорошая девушка, красивая, работящая. Вот только тянуло её домой, к родителям, как тянет к реке лосося. Тосковала по родным местам, по лесу, по речке. И уговорила-таки мужа — поехали, мол, на всё лето к моим, в деревню. Отдохнёшь от своей айтишной жизни, воздухом подышишь. Максим, подумав, согласился. А чего? Работа у него удалённая, ноутбук под мышку — и хоть на край света. Интернет в деревне, говорят, теперь есть. Вот и рванули. Приехали. Дом у тёщи с тестем большой, крепкий, а в глубине двора — банька, старинная, бревенчатая, чёрная, с предбанничком. Тесть, Трофим Егорыч, мужик лет под семьдесят, жилистый, усатый, всю жизнь в лесу проработал. На баню у н

Наталья Тимченко прожила с мужем пятнадцать лет. И все эти пятнадцать лет, как сама говорила, «тянула лямку». Потому что так надо, потому что дети, потому что куда она одна, без мужика, в деревне, с двумя ребятишками на руках. Муж её, Олег, был человек тяжёлый. С утра до ночи на работе — то в леспромхозе, то на шабашках. А по вечерам, и по выходным, и по праздникам — пил. Пил крепко, по-чёрному, до той степени, когда человек теряет лицо и становится зверем. Сначала Наталья думала: перебесится. Молодой, горячий, устаёт на работе, вот и заливает горе. Потом надеялась: дети появятся — остепенится. Дети появились — Гриша и Маша, погодки. А он не остепенился. Наоборот, хуже стало. Чем больше семья, тем больше ответственности, а он эту ответственность не тянул. И срывался. Первое время бил редко. Потом чаще. Потом уже и за то, что ужин не тот, и за то, что посмотрела не так, и за то, что слово поперёк сказала. Наталья ходила с синяками, но людям не показывалась, скрывала. Скажет — упала, уда

Владимир Иванович Канев был человеком правильным. Так про него говорили в деревне, и он сам в это верил. Порядок любил во всём: в доме, в работе, в мыслях. Бумаги на столе — ровной стопочкой, карандаши — очинены, отчёты — сданы в срок и без единой помарки. Если уж делал — так делал на совесть, чтоб комар носа не подточил. Работал он в сельской администрации, экономистом. Должность невеликая, а хлопот — на целый воз. Каждый месяц — отчёт за отчётом, сводка за сводкой. И Владимир Иванович на этих отчётах, можно сказать, горел. Не просто заполнял, а вылизывал до блеска. По десять раз перепроверял, пересчитывал, перепечатывал. Ему всё казалось, что вот-вот найдётся ошибка, вот-вот где-то закрадётся неточность. И тогда, не дай бог, приедет комиссия, да увидит, да укажет пальцем — и что ж тогда? Жена его, Людмила, уж и не помнила, когда он домой раньше девяти вечера приходил. Придёт — усталый, серый, с красными от бессонницы глазами. Молча поест, что разогреет, и опять за бумаги. Дома у него

В контору леспромхоза Аня пришла в двадцать два года, сразу после техникума. Должность дали скромную — делопроизводитель. Сиди, подшивай бумажки, разноси чай, отвечай на звонки. Девчонка была городская, тихая, вежливая. Работала старательно, лишнего не болтала. И, как это часто бывает с молодыми, влюбилась. Влюбилась в начальника. В Алексея Викторовича, директора леспромхоза. Был он мужик видный: сорок пять лет, статный, плечи широкие, волосы тёмные с проседью на висках, взгляд тяжёлый, уверенный. Говорил мало, но веско. В деревне таких уважают: крепкий хозяин, слово держит, людей в обиду не даёт. Жена у него была — Светлана, учительница, женщина спокойная, умная. Двое детей: сын-студент да дочь-старшеклассница. Семья крепкая, со стороны не подкопаешься. Аня и сама не заметила, как это началось. Сначала просто нравилось смотреть, как он входит в контору — тяжёлой походкой, с портфелем, как снимает куртку, как хмурится, разбирая бумаги. Потом стала ловить себя на том, что ждёт его прихо

Зоя Ильинична Белова была из тех старух, про которых в деревне говорят — «колючая». Не от злости, нет. Просто жизнь у неё была такая, что всё тепло из неё повыдуло. Муж умер рано, лет двадцать назад. Дети разъехались: сын на Север, на заработки, дочь в город, вышла замуж и пропала. Писали редко, звонили и того реже. Так и осталась Зоя Ильинична одна в большом доме, что стоял на краю деревни. Одиночество — штука странная. Одних оно делает тихими и смиренными, а других — злыми и придирчивыми. Зою Ильиничну оно сделало злой. Ей казалось, что весь мир против неё, что все живут неправильно, что молодёжь распустилась. И она, как цербер, следила за порядком на своей улице, особенно за новыми соседями. А новые соседи поселились как раз напротив, через дорогу. Молодая семья: Павел и Марина. Он — электрик, работал в местном РЭСе. Она — воспитательница в детском саду. С ними — сынишка Тёмка, четырёх лет, шустрый, горластый, как все дети. С первого дня они не понравились Зое Ильиничне. Не понравил

Дом у Анны Кузьминичны стоял на высоком берегу, белый пятистенок с синими наличниками. Муж Степан ставил его сорок лет назад, своими руками, бревно к бревну. В этом доме родились дети, отшумели свадьбы, отгуляли крестины. Здесь Анна Кузьминична прожила всю жизнь — сорок лет с мужем да ещё десять одна, как схоронила его. И думала, что в этом доме и встретит свой последний час, тихо, по-христиански, окружённая детьми. Дети у неё были: сын Виктор, водитель лесовоза, жил в посёлке, за восемьдесят вёрст. Дочь Раиса, продавщица, — в райцентре. Оба семейные, занятые, приезжали редко — по праздникам, да и то не каждый год. Анна Кузьминична не обижалась. Понимала: у детей своя жизнь, свои заботы. Ждала их, пекла пироги к приезду, убирала горницу, как к большому празднику. А соседка Татьяна жила через забор. Та самая Татьяна, которую Анна Кузьминична всю жизнь недолюбливала. Баба шумная, языкастая, везде совала свой нос. Про неё в деревне говорили: «Татьяна первая узнает, что у кого в печи». Был

Иван Сергеевич Мелентьев был дальнобойщиком. Так он всем говорил, и все верили. Двадцать лет ездил на лесовозе между двумя районами, мотался то туда, то сюда, домой возвращался редко — то дороги не было, то машина сломалась, то начальство задержало. И в родном доме, в районном посёлке, к этому привыкли, как привыкают к зиме или к дождю. Жена его, Нина, двадцать лет ждала. Привыкла ждать, как

Спина у Николая Петровича Рочева болела двадцать лет. Ровно столько он отмахивался от этой боли, как отмахиваются от надоедливой мухи в летний день — привычно, не глядя, почти не замечая. Утром вставал — поясница ныла. После смены на стройке — стреляло так, что приходилось садиться на корточки и пережидать, стиснув зубы. Но он терпел. Он вообще всё терпел. Николай Петрович был плотник. Из тех

Виктор Андреевич Горохов был в районе человеком значительным. Занимал хорошую должность, ходил в костюме, разъезжал на служебной машине. В кабинете у него — кожаное кресло, стол дубовый, портреты по стенам. Словом, начальник. И все в районе знали: с Гороховым лучше не связываться. Он и словом придавит, и делом подставит. Люди его побаивались, а потому кивали, улыбались, поддакивали. Только дома, за закрытыми дверями, Виктор Андреевич был совсем другим. Дома он не был начальником. Дома он был хозяином. И жена его, Людмила, знала это лучше всех. Двадцать лет она прожила с ним. Двадцать лет терпела. Сначала думала — стерпится, слюбится. Потом — детей жалко. А потом просто боялась. Потому что Горохов, когда выпьет или просто не в духе, распускал руки. И бил. Больно, жестоко, не разбирая, куда придётся. А наутро — как ни в чём не бывало. Будто и не было ничего. А если Людмила заговаривала, что так жить нельзя, Виктор Андреевич только усмехался: — А куда ты денешься? Ты без меня — никто. И д

Игнат Петрович Ширяев прожил в деревне всю жизнь. Держал хозяйство, работал в леспромхозе, поднял на ноги двоих детей. Мужик был крепкий, рассудительный, в Бога веровал, но по-своему — без крайностей. В церковь ездил по праздникам, а в остальном жил как все. А вот сын его, Степан, ударился в веру по-настоящему. Когда уж так случилось — Игнат Петрович и не понял. То ли в городе кто наставил, то ли сам дошёл. Только вернулся Степан из райцентра другим человеком: бороду отпустил, рубаху тёмную стал носить, говорил всё больше про смирение да про грех. Женился Степан на тихой, покладистой девушке Нине. И зажили они своим укладом. Степан молился подолгу, постился, в доме — иконы, лампадки. Нина его слушалась во всём, слова поперёк не говорила. Игнат Петрович на всё это смотрел и только хмурился. Не то чтобы ему вера не нравилась. А то, что сын с ней, с этой верой, больно уж суров стал. Даже мальчонку своего, Андрейку, росшего болезненным, и то всё норовит к врачам не водить. — Бог даст — Бог