Январь в тот год стоял лютый, окна в медпункте до половины обмерзали.

И вот в такой мороз пришёл участковый забирать Веньку Шустова прямо от постели больного деда Савелия. А я, милые мои, стояла между ними со своей фельдшерской сумкой и не знала, кого мне жальче.
Но расскажу по порядку.
Венька объявился у нас в Заречье осенью восемьдесят третьего. Сбежал из районного интерната. Мать у него пила горько, её прав лишили, когда ему и семи не было, а отца он и в глаза не видел. Пятнадцать годков мальчишке, а ростом с двенадцатилетнего: худой, вихрастый, глаза как у зверька загнанного. Ночевал по сараям да по банькам, морковку дёргал с огородов, раз у кого-то с верёвки свитер стянул.
Ох, и гоняли его! Бабы метлой, мужики собак спускали. Таисия Бурова, что у самого моста живёт, кричала на всю улицу, что он ей курятник обчистит, а то и дом спалит. Я сама, грешна, ворчала: «Сдать его надо в район, пока беды не наделал». И думала ведь, что правильно говорю.
А дед Савелий Корнеевич Мухин взял да и пустил его в дом.
Савелий всю жизнь служил у нас бакенщиком. Каждый вечер плавал на лодке по реке и зажигал бакены, чтобы баржи в темноте на мель не сели. Потом огни поставили электрические, а его проводили на пенсию. Жену он схоронил давно, детей Бог не дал. Жил бобылём на самом краю, у воды, слова лишнего не скажет. Так его и звали за глаза: Бирюк.
И вот этот Бирюк как-то ночью застал Веньку у себя в сарае. Мальчишка зарылся в старые сети и трясся там, как щенок. Савелий вытащил его за шиворот, а тот зубами клацает, губы синие. Дед постоял над ним, поглядел да и говорит:
- Пошли в избу. Не на сетях же околевать.
Так Венька у него и остался.
Что тут началось! В магазине только и разговору было. «Пригрел волчонка, а тот его ночью тюкнет и пенсию унесёт». «Старый, совсем из ума выжил». Таисия громче всех. Я, признаюсь, тоже пошла к Мухиным - будто бы давление деду померить, а на самом деле поглядеть, жив ли он там.
Захожу, а в избе тепло, рыбой жареной пахнет. Венька сидит на табуретке, на коленях сеть, а дед ему показывает, как челнок продевать. Мальчишка путается, сопит, язык от старания высунул. А Савелий не кричит, тихонько поправляет:
- Не тяни ты её. Петля сама ляжет.
Венька на меня зыркнул исподлобья и весь подобрался, будто вот-вот в окно сиганёт. Я давление померила, порошки оставила, а дед проводил меня в сени и сказал, глядя в сторону:
- Ты, Семёновна, не гляди на него так. На него всю жизнь так глядят.
Ох, и стыдно мне стало! Будто это я его метлой со двора гнала.
На окне у Савелия стоял старый бакенский фонарь. Тяжёлый, керосиновый, с толстым красным стеклом. Дед его со службы на память оставил. И стала я замечать: иду вечером с вызова, уже снег лёг, темнота кругом, а у Мухиных в окне красный огонёк горит. Каждый вечер горит. Раньше-то никогда не горел.
Спросила я как-то Веньку, когда он мне калитку открывал. Зачем, мол, керосин зря жжёте? Он сначала набычился, а потом сказал, глядя себе под ноги:
- Дед говорит, огонь на реке далеко видно. Кто в темноте идёт, тот по нему дорогу находит. А мамка не знает, где я теперь… Вдруг она меня искать пойдёт.
Верите ли, у меня ноги к земле приросли. Стою у калитки, а слёзы сами текут, и вытереть нечем, варежки в снегу. Мать его, бедовая, ни разу к нему в интернат не приехала. А он ей огонёк зажигает. Каждый вечер, в окне у чужого деда.
Савелий в сенях стоял и всё слышал. Только отвернулся.
И потихоньку, милые мои, мальчишка наш стал оттаивать. Огороды больше никто не трогал. Венька деду воду таскал, дрова колол, сперва криво, потом ровнее. Слепой бабке Ульяне, что через дорогу, тропинку от снега расчищал. Она его по голосу узнавала и всё конфетки совала из кармана, а он не брал. Только деревня-то не верила. Скажет кто доброе слово, а ему в ответ: «Погоди, ещё наплачетесь с ним».
А в январе дед слёг.
Ночью стучат ко мне в окно, да так, что стекло звенит. Выхожу, а там Венька. Без шапки, в дедовом тулупе до самых пяток, губы трясутся.
- Тётя Валя! Дед горячий весь, хрипит! Я его зову, а он не слышит!
Схватила я сумку и бегом. Захожу, а Савелий на кровати горит огнём, дышит тяжело, с хрипом. Послушала я его, и сердце у меня ухнуло: лёгкие. В его годы это не шутки.
- Утром машину из правления вызову, - говорю. - В район поедешь, в больницу.
А он поймал мою руку, горячими пальцами вцепился и шепчет:
- Не поеду. Я уеду, его тут же в интернат свезут. Он решит, что и я его бросил.
- Да ты помереть можешь, упрямый ты старик!
- Не помру. Мне теперь нельзя.
Ох, как я на него ругалась! Грозилась, стыдила, чуть не плакала. А он лежит и смотрит на меня, и в глазах такая просьба, что дышать трудно. Написал он мне расписку, что от больницы отказывается, и осталась я его лечить дома. Два раза на дню ходила к ним через сугробы, уколы делала, банки ставила, а у самой душа не на месте. Не прощу ведь себе, если что.
А Венька… Видели бы вы его, дорогие мои. Ночами не спал. Печку топил, чтоб не выстыла, деда поил с ложечки, полотенце мокрое на лоб менял. Прихожу я как-то рано утром, ещё темно, а он спит на полу у кровати, свернулся калачиком на половике. И рука его у деда на одеяле лежит. Чтобы сразу проснуться, если дед шевельнётся.
Постояла я над ними и разревелась, как девчонка. Тихонько, в кулак, чтобы не разбудить.
На пятый день жар спал. А на седьмой пришёл участковый.
Это Таисия постаралась. Пропала у неё курица, она и написала в район, что беглый интернатский ворует по дворам, а старик его покрывает. Приехал наш участковый Арсений Коновалов, а с ним женщина из интерната, в пальто с каракулевым воротником, строгая и усталая.
Савелий хотел встать, да ноги не держат. Сел на кровати, белый весь, и хрипит:
- Не отдам. Не имеете права.
А я встала посреди избы и говорю Арсению:
- Человек после лёгких еле живой. Ты его в гроб загнать хочешь?
Арсений мужик был не злой, сам мается, шапку в руках мнёт. Мол, Валентина Семёновна, я-то что, бумага пришла, мальчишка в розыске, я обязан.
И тут Венька вышел из-за печки. Встал перед ними, худой, вихры торчат, и голос у него ломается:
- Я сам поеду. Только дайте неделю. Деду уколы, печку топить, он один не сможет. Неделю, а потом я сам приду, честное слово. Не сбегу.
Женщина из интерната на него посмотрела долго-долго. А я говорю:
- Я за него ручаюсь. Вот при всех.
Арсений вздохнул, глянул на деда, на меня, на мальчишку.
- Неделю, - говорит. - Под твою ответственность, Семёновна.
И что вы думаете? Ровно через неделю, когда дед уже по избе ходил, Венька сам пошёл на автобус. Мешочек свой собрал, деду рубаху чистую достал, воды натаскал полную кадушку. Я провожать пошла. Стоит он на остановке у моста, нос красный, и говорит деду:
- Ты фонарь зажигай, ладно? Вдруг мамка…
Савелий только кивнул. Говорить не мог.
Автобус ушёл, а дед стоит и смотрит ему вслед. Я его под руку взяла, а у него плечи трясутся. Так мы и шли до самого дома молча, и я плакала, и он.
Только сидеть сложа руки Савелий не стал. Как окреп, явился ко мне в медпункт, в чистой рубахе, бритый:
- Поедешь со мной в район, Семёновна? Одного меня там слушать не станут.
Поехали мы втроём: я, дед и председатель сельсовета Глафира Петровна. А перед тем я, верите ли, обошла с бумагой всю улицу. Думала, никто не подпишет. А подписали! И мужики, что собак на него спускали, и бабы. Бабка Ульяна на ощупь крестик поставила. Одна Таисия отвернулась. А курица её, к слову, нашлась: в собственном сарае, под стрехой, сидела на яйцах.
Директор интерната, пожилая уже, выслушала нас, бумагу нашу прочитала. Опекунство, говорит, в такие годы не дадут, не положено. А вот на выходные и на каникулы отпускать к деду можно, раз сельсовет и фельдшер ручаются. Вышли мы оттуда, Савелий сел на лавочку у крыльца и заплакал, как малое дитя. А я рядом сидела и гладила его по рукаву.
В первую пятницу я как раз возвращалась из района с лекарствами, последним автобусом. Гляжу, а на заднем сиденье Венька, прижался лбом к стеклу. Подъезжаем к мосту, уже темно, снег метёт. И вдруг он вскочил и как закричит на весь автобус:
- Горит! Тётя Валя, глядите, горит!
А внизу, у самой воды, в дедовом окне светился красный огонёк. У меня сердце так и зашлось… Старик ведь ни словечка мне не сказал, что собирается его зажечь.
Выскочил он из автобуса, а на остановке Савелий стоит, в тулупе, снег на шапке.
- Это я тебе зажёг, - говорит. - Чтобы ты дорогу нашёл.
Венька уткнулся ему в тулуп и заревел в голос. А дед гладил его по вихрастой голове своей большой рукой и всё повторял: «Ну будет, будет…» И у самого слёзы в бороду катились.
Летом Венька поступил в училище на механизатора, а после училища вернулся в Заречье насовсем. Савелия он до последнего дня досмотрел, как родного. Женился, детей вырастил.
Фонарь тот и сейчас стоит у Вениамина на окне, у самой реки. По пятницам он его зажигает. Внуки к нему по пятницам из города приезжают.
Я как мимо пройду вечером, увижу красный огонёк, и сердце у меня теплеет, милые мои. А совесть до сих пор колет, что и я когда-то хотела того мальчишку в район сдать.
Правильно ли сделал Савелий, что не поехал в больницу и рисковал жизнью, лишь бы мальчишку не забрали? Или надо было лечь в больницу, а за Веньку бороться потом?
Автор: Валентина Семеновна