Муж 20 лет попрекал её куском хлеба - она уехала на неделю, оставив его с тремя детьми и хозяйством!!!!

Григорий стоял в дверях дома, заложив большие пальцы за резинку потертых шерстяных штанов, и снисходительно, с кривой ухмылкой наблюдал, как жена застегивает молнию на старой пузатой сумке. На дворе трещал ноябрьский утренний морозец, прихватывая лужи прозрачным ледком, а из коровника тянуло сырым паром и голодным мычанием Зорьки.
— Ну-ну, крути хвостом, — насмешливо бросил Григорий, скрестив руки на груди. — Напугала ежа голым пузом. Думаешь, пропадем без тебя? Да я перекрещусь, как калитка закроется! Хоть отдохну от твоих вечных вздохов. «Устала она, намаялась»… От чего устала-то? Дома сидишь, в потолок плюешь! Я на лесовозе с пяти утра горб ломаю, копейку в дом несу, кормлю вас всех, дармоедов, а ты только кастрюлями брякаешь. Прямо упахалась баба!
Надежда даже не обернулась. Она дернула заедающий бегунок на сумке, поправила на голове вязаную вишневую шапку и лишь на секунду замерла, глядя на тяжелый брусовой забор. Руки ее, иссушенные стиркой и ледяной колодезной водой, мелко подрагивали, но лицо оставалось пугающе белым и неподвижным, словно выточенным из сухого березового капа. Двадцать лет она слышала одно и то же. Двадцать долгих лет каждое купленное пальто, каждый учебник сыну, каждая банка краски для забора оборачивались вечерним попреком: «На моей шее сидите. Всю молодость на вас спустил, дармоеды».
— Список на холодильнике, Гриша, — ровным, глухим голосом сказала она, не глядя на мужа. — Зорьку доить в шесть утра и в семь вечера, пойло запаривать отрубями, комбикорма два ковша, не больше, иначе живот вспучит. Поросятам картошку с вечера варить, печь в детской два раза топить, у заслонки тягу не закрывай сразу, угорите. Варе в садик к восьми, платье выглажено в шкафу, колготки там же на полке. Егору на кружок физики двести рублей сдай в среду, а за Колей проследи, чтоб таблетки от аллергии не забыл принять. — Да ладно, не учи ученого, генеральша нашлась! — хохотнул Григорий, но в голосе его скользнула минутная досада от ее ледяного спокойствия. — Без сопливых разберемся. Ты давай, катись к своей мамочке в дальний поселок. Через два дня сама на коленях приползешь, знаю я твою породу. Куда ты денешься от теплой печки и готового хлеба?
Надежда молча подхватила сумку, спустилась по дощатым ступенькам крыльца и, не оглядываясь, пошла по хрустящему насту к дороге, где уже урчал рейсовый пазик до райцентра. Калитка скрипнула и захлопнулась.
Григорий сплюнул через губу, громко хлопнул входной дверью и потянулся:
— Ну и тишина! Красота-то какая, мужики! Никто над ухом не зудит, щи не навязывает.
Первый час свободы прошел в сладкой неге. Григорий включил телевизор на полную громкость, закинул ноги на табурет и закусил куском сырокопченой колбасы прямо из холодильника. Однако к полудню из коровника донеслось такое истошное, трубное мычание, что зазвенели стекла в рамах. Зорька требовала обеденной воды и сена.
Григорий чертыхнулся, натянул валенки и поплелся в хлев. В хлеву пахло не только навозом, но и холодом. Вода в ведрах затянулась коркой. Зорька встретила хозяина недружелюбным косым глазом и дернула ногой.
— Стой, дура рогатая! — прикрикнул он, подсовывая под тяжелое вымя оцинкованное ведро. Но стоило ему неумело, жестко сжать сосок, как корова с глухим стуком впечатала копыто прямо в дно ведра, окатив Григория вчерашней жижей, и тяжело наступила ему на носок валенка.
Григорий взвыл, отскочил, ударившись затылком о низкую балку, и с остервенением швырнул подойник в угол. Подоить удалось едва пол-литра синеватого молока. Руки с непривычки ныли в запястьях так, будто он ворочал бревна на эстакаде.
В два часа дня хлопнула дверь, и в избу ввалились мальчишки. Пятнадцатилетний Егор бросил тяжеленный рюкзак у порога и с порога крикнул:
— Мам, есть охота! Борщ готов?
Вместо матери из сумрака залы вышел взъерошенный отец в заляпанном свитере.
— Матери нет. Я за нее. Садитесь, сейчас картошки нажарим.
Картошка на тяжелой чугунной сковороде сначала категорически не хотела греться на лениво тлеющих углях, а потом вмиг взялась черной горькой коркой снизу, оставшись сырой и твердой сверху. Одиннадцатилетний Колька поковырял вилкой уголья, тихо всхлипнул:
— А мама с лучком жарит… И корочка хрустящая…
— Жри, что дают! — рявкнул Григорий, у которого от голода и злости уже крутило кишки. — Не в ресторане!
В пять вечера нужно было забирать шестилетнюю Варю из садика. На улице завьюжило, поднялся колючий верховой ветер. Григорий прибежал в группу последним. Воспитательница, сухая строгая женщина в очках, посмотрела на него с укоризной:
— Григорий Иванович, Вы время видели? Всех детей разобрали. И почему ребенок утром был в разных носках? Надежда Васильевна никогда себе такого не позволяла.
Дома начался кромешный ад.
Печь, которую Надежда растапливала играючи двумя березовыми щепками, у Григория яростно дымила в комнату, наотрез отказываясь гудеть в трубе. Изба наполнилась едким сизым чадом. Дети кашляли, открыв настежь форточки. Варя хныкала на сундуке: колготки промокли, коленки мерзли, а расплести спутанную тугую косу без материнских нежных пальцев оказалось пыткой — девочка визжала от каждого движения отцовской расчески.
— Пап, а поросятам варить надо, они визжат на весь проулок, — мрачно напомнил Егор, глядя на гору немытой посуды в раковине, которая уже грозила рухнуть на пол. — И мне на физику деньги нужны. Завтра последний день, учительница сказала, к экзаменам не допустит.
Григорий полез за кошельком, сунул сыну купюру и схватился за чугун для поросячьей мелкой картошки. Вода перелилась через край, зашипела на углях, обдав кухню запахом сырого пара и гари.
К полуночи, когда дети наконец уснули — Варя с нерасплетенной косой и заплаканным лицом, а мальчишки кое-как сделав уроки при свете настольной лампы, — Григорий без сил рухнул на табурет посреди кухни. Руки гудели, поясницу ломило, от одежды несло навозом и дымом.
«Ничего, — скрипнул он зубами, глядя в темное окно. — Это первый день только. С непривычки. Привыкну. Не велика наука — бабьи дела».
Но на третий день привычка не пришла. Напротив, быт навалился на него, как неподъемная березовая лесина на лесоповале.
Оказалось, что чистые рубашки не рождаются сами собой на вешалках. Чтобы они там появились, их нужно было замочить, оттереть воротники хозяйственным мылом, прополоскать в трех водах на студеном ветру во дворе, высушить у печи и выгладить тяжелым утюгом. На третий день у Егора закончились чистые носки, и парень пошел в школу в отцовских рабочих, подогнув носы.
Оказалось, что Зорька от неправильной дойки начала скидывать молоко, вымя у нее затвердело, и пришлось звать соседку, тетю Машу. Та зашла, оглядела закопченную избу, горы грязных тарелок, перекошенного от злости Григория и покачала головой:
— Допрыгался, кормилец? Думал, Надька даром хлеб ест? Да она с четырех утра на ногах крутится, как веретено, пока ты свои восемь часов на машине отсидишь да на диван брякнешься. Гляди, мужик, сожжешь дом или корову сгубишь — обратно Надя не вернется. Бабье терпение не железное.
К пятому дню Григорий похудел на пять килограммов. Он спал по три часа в сутки. Утром — хлев, навоз, печь, крики детей, сборы в школу, бегом в садик, потом смена на лесовозе, где глаза слипались от усталости, а в голове стучала одна паническая мысль: «Угля хватит ли? Вода в баке не замерзла? Двойку Кольке за несделанные уроки не влепили?». Вечером — опять хлев, стирка, варка, уроки, плач Вари, которая отказывалась есть пригоревшую вермишель и звала маму.
В пятницу вечером он сидел на кухне, тупо глядя на свои черные, потрескавшиеся от ледяной воды пальцы. На плите снова сбежала каша, залив конфорку мерзкой бурой жижей. Варя сидела в углу с разбитой тарелкой — не удержала, уронила от голодной слабости, — и тихо, тоненько подвывала, боясь отцовского окрика. А Егор стоял у мойки, молча шоркая сковороду, и спина у пятнадцатилетнего пацана была напряженной и взрослой.
Григорий посмотрел на дочку. Маленькая, худенькая, в застиранном платьице, косички кривые, петухами торчат… Вспомнил, как Надежда каждый вечер перед сном гладила дочку по голове, читала ей сказку про серебряное копытце, целовала в макушку. Вспомнил, как тихо звенела посуда, когда он приходил со смены — на столе всегда стояла накрытая чистым рушником тарелка с горячим, исходящим паром наваристым супом, стояла чистая запотевшая стопка, лежали свежие носки у порога. А он садился, кривил сытую морду и бубнил: «Опять рассольник? Другого ничего придумать не могла, дармоедка?».
Горло перехватило тугой, железной петлей. Ему стало так страшно и так стыдно, как не было никогда в жизни...
Он понял. Впервые за сорок пять лет своей жизни понял, на ком на самом деле держался этот огромный деревянный дом, эта скотина, эти дети и он сам — со своей гордыней, со своим лесовозом и пустой мужской спесью. Убери эту тихую, молчаливую бабью силу — и всё пойдет прахом за пять коротких дней. Дом превратится в холодный хлев, дети одичают, а сам он волком взвоет от собачьей тоски.
В субботу утром он поднял сыновей в шесть часов:
— Вставайте, хлопцы. Мать завтра приезжает. Будем избу мыть.
Они драили дом четырнадцать часов подряд. Егор таскал воду ведрами, Колька вытирал пыль со всех шкафов и полок, сам Григорий на коленях, скребком и мылом вычистил закопченный пол до белизны сосновых досок, перестирал всё белье, вычистил до блеска печь и натаскал в хлев сухой соломы по колено. Варю соседская девчонка заплела в красивые тугие косы с атласными лентами.
В воскресенье вечером на деревню опустились густые синие сумерки. Мороз крепчал, дым из печи валил ровным белым столбом к самым звездам. В избе пахло свежеиспеченным хлебом — Григорий упросил соседку поставить тесто и сам следил за караваем у заслонки, боясь дохнуть.
Скрипнул снег у калитки. Звякнуло железное кольцо. Дети замерли у стола. Григорий встал у порога, вытирая мокрые ладони о фартук, который забыл снять. Сердце колотилось в самые ребра, готовое выскочить наружу.
Дверь распахнулась, впустив клуб морозного белого пара. На пороге стояла Надежда в своей темно-синей куртке и вишневой шапке, держа в руке сумку. Лицо ее было бледным, строгим, готовым к обороне — она ждала привычного окрика, насмешки, грязи и обвинений.
Она опустила сумку на пол, подняла глаза и замерла.
В избе стояла звенящая, благоговейная чистота. На выскобленном столе лежала белая скатерть, стоял круглый пышный каравай, исходящий паром чугунок с вареной картошкой и миска с солеными груздями. Дети — чистые, причесанные, в отглаженных рубашках — стояли у печи и с замиранием сердца смотрели на нее.
А посреди комнаты стоял Григорий. Осунувшийся, с ввалившимися щеками, с темными кругами под глазами и дрожащими, черными от въевшейся работы руками.
Надежда открыла рот, чтобы что-то сказать, но не успела.
Кряжистый, сильный сорокапятилетний мужик, которого вся волость знала как упрямого и жесткого бригадира лесорубов, вдруг молча, тяжело опустился перед ней на колени прямо на половицы.
Он наклонился, взял обеими руками холодный подол ее пальто, прижал его к своему небритому колючему лицу и глухо, страшно зарыдал — так, как плачут взрослые мужики один раз в жизни, когда заглянут за край пропасти.
— Прости меня, Надя… — давясь слезами, простонал он в ткань ее подола. — Прости, дурака слепого… Христа ради прости… Не дармоедка ты… Ты жизнь наша… Душа ты наша в этом доме… Прости, век ноги твои мыть буду, только не бросай нас больше… Пропадем ведь… Как щенки слепые сгинем…
В избе стояла мертвая тишина, только дети всхлипнули в унисон.
Надежда стояла неподвижно, и слезы — горячие, облегчающие, смывающие двадцатилетнюю горькую обиду — медленно покатились по ее щекам, падая на вихрастую седеющую голову мужа.
Она медленно сняла вязаную шапку, опустилась рядом с ним на колени на чисто вымытый пол, обняла его за широкие, вздрагивающие плечи и прижала к себе:
— Ну полно, Гриша… Полно тебе, мужик… Вставай с полу-то, простудишься. Дома я. Дома. Куда ж я от вас денусь, от горемычных…
Сзади с визгом налетели дети, облепили их со всех сторон, сцепившись в один крепкий, неразрывный узел, и за печью весело, во всю силу завел свою простую песню сверчок, возвещая, что в этот дом наконец-то пришел настоящий, выстраданный мир.