— Ну надо же! Вот так встреча! Кто бы мог подумать, что мы вместе и рожать будем, — воскликнули с койки у окна.
Маргарита прямо-таки опешила. Наталья с работы! Они, конечно, не часто пересекались: Маргарита поваром была при больнице, Наталья там же, но медсестрой. Можно сказать, шапочное знакомство, но все же... Приятно встретить "своих" в незнакомом месте.
— Привет, ха-ха-ха! И не говори! Слушай, а я и не знала, что ты тоже в декрет собиралась. Когда успела-то? — удивилась Маргарита, тяжело присаживаясь на свою койку. Она придерживала живот двумя руками.
— Надо думать, что одновременно с тобой. Просто я не афишировала, пока живот не полез. Ну чтоб не сглазили, знаешь... Народ у нас такой завистливый и злобный в коллективе. Ты к тому времени уже в отпуск ушла, а из него в декрет. Тебе на какое поставили?
— Да уже перенашиваю. Если до завтра само не начнется, будут вызывать. А тебе?
— А я вот уже — в схватках. Пока не сильные.
— Надо же.
— Ага. Ой-ой-ой... — согнулась пополам Наталья и вцепилась одной рукой в спинку кровати.
— Прихватило?
— А то.
Дальше всё завертелось быстро. У Натальи схватки накатили одна за другой, и к вечеру её уже увезли в родильный зал. Маргарита осталась одна — ходила по палате, держась за поясницу, поглядывала на часы, прислушивалась к каждому шороху в коридоре. Где-то далеко, за двумя дверями, кричала Наталья. Потом крик оборвался, и через некоторое время в коридоре послышался тонкий, писклявый плач — такой слабый, что его можно было принять за скрип несмазанной двери.
«Родила», — поняла Маргарита и почему-то перекрестилась.
А через двенадцать часов родила и она. Мальчик, четыре кило. Кричал так, что, казалось, стёкла дрожат. Маргарита, обессиленная, лежала на кушетке и слушала этот крик — и улыбалась. Всё. Справилась.
Их снова положили в одну палату — уже послеродовую. Наталья лежала у окна, бледная, счастливая, а рядом ,под грудью - сын, которого принесли на кормление. Маленький, сморщенный, с чёрными волосиками. У Маргариты, поддерживаемый рукою, посапывал с грудью во рту её богатырь — щёки красные, кулаки сжаты, будто уже готов драться.
— Ну что, — прошептала Наталья через палату, — поздравляю.
— И тебя, — отозвалась Маргарита. — Как назвала-то?
— Серёжей. В честь мужа.
— Красиво. А я — Мишей. Просто так.
Они замолчали. В палате пахло хлоркой и мылом, и еще лежалым запахом шерстяных одеял, будто их недавно достали из чулана. За окном светало. Где-то вдалеке гудели машины, начинался обычный городской день.
И вот, когда уже вовсю настало утро, пришла к Наталье под окна женщина — вся в мехах. Постояла, потрещала и умотала. Даже сухаря чёрствого дочке-роженице не принесла, а в роддоме, как в большинстве больниц страны в то время, не кормили, не было финансирования.
Наталья первой заметила её. Она как раз пыталась приложить сына к груди — тот капризничал, вертелся, не хотел брать. И тут в окне мелькнуло что-то большое, тёмное.
— Ой! Мама! — Наталья приподнялась на локте, чуть не уронив ребёнка. — Рит, глянь! Это мама моя! Приехала!
Маргарита обернулась. Внизу стояла высокая женщина в длинной шубе — каракуль или что-то похожее, из тех, что носили тогда дамы, умеющие жить красиво. В меховой шапке, в сапогах на каблуке, с сумочкой на цепочке. Она задрала голову, щурилась на окна, искала, видимо, нужное. Наталья прильнула к стеклу, замахала рукой — но та вряд ли могла её разглядеть сквозь заиндевевшее стекло.
Женщина постояла, повертела головой, потом вытащила из сумочки сигарету, прикурила — дым пошёл в морозный воздух.
— Мам! - отворила Наталья форточку.
Та быстро нашла ее глазами. Расстояние было приличное.
— Ну что? Как? Женька сказала - мальчик?
— Да, да! Здоровенький! - радостно волновалась Наталья.
Та опять что-то крикнула ей, но Наталья не разобрала. Тогда она руками сделала баюкающие жесты: покажи, мол, ребенка. Шуба её покачивалась тяжело и красиво, каблуки цокали по асфальту. Наталья приподняла выше плеч ребенка - вот какой! Внизу, скорее всего, увидели одно одеялко. Мать послала им воздушные поцелуи, потом затушила сигарету черным сапожком, и была такова.
Наталья опустилась на койку. Лицо у неё было такое, будто ей только что вручили букет. Ребёнок наконец взял грудь и сосал, причмокивая, а Наталья гладила его по головке и всё смотрела в окно, хотя там уже никого не было.
— Видела? — спросила она Маргариту. — Приехала. В такую даль. Представляешь?
Маргарита ничего не ответила. Она смотрела на тротуар, на котором остался окурок. Внизу хлопнула дверь — санитарка вышла вытряхнуть тряпку.
— Она у меня вообще удивительная, — продолжала Наталья, и голос её набирал силу, будто она торопилась выговориться. — Ты не смотри, что она так выглядит. Она добрая. Просто жизнь у неё была сложная. Она ведь меня тётке отдала не от хорошей жизни. Ей пришлось. Просто нас двоих с братом она бы не вытянула. Она потом всю жизнь работала, чтобы… ну, чтобы всё это было. — Наталья неопределённо повела рукой, будто обводя невидимую шубу. — Она мне всегда говорила: «Наташка, ты главное — не как я. Ты найди себе мужика надёжного, чтобы за ним как за каменной стеной». Я и нашла. Вон, Серёжа мой — золото, не муж. Родители его поздно родили, и все для сыночка стараются. Меня приняли без слова кривого. Лишь бы Сереженька был счастлив. Свекровь меня, конечно, подбешивает, но, как говориться, с глаз долой, из сердца вон. Они в соседнем городе живут, а мы здесь. Не мешает мне. А то бывало мы у них в гостях, а я на диване лежу, ленюсь. Ну после работы-то. Свекруха как ультравеник на кухне стряпает: пироги, щи-борщи. Все, как сыночек любит. А мне даже встать не дает. Скажет: «Наташенька, ты отдохни, ты устала». Представляешь? Страшно раздражает меня своей суетливостью.
Маргарита кивнула. Она машинально прикинула: пироги, диван, свекровь. У самой матери не было — та умерла давно, а с мужем они жили в двушке с его матерью, которая не то что прийти навестить их в роддоме, а пожелала Маргарите вместе с ребенком отсюда не возвращаться. Про пироги и диван в их доме речи не шло.
— А мама… — Наталья всхлипнула, но тут же улыбнулась сквозь выступившие слёзы. — Мама у меня с достоинством. Вон приехала. В шубе. Красивая такая. Ты видела, какая она красивая? Ей ведь уже под шестьдесят, а она вон — фигурка, осанка. Это всё гены, мне с ней повезло. Я вот в тётку пошла — та всю жизнь в бухгалтерии, скучная, как отчёты. А мама — она другая. Она, знаешь, как в молодости одевалась? Ей все завидовали.
Она снова привстала, поглядела в окно — уже просто так, на всякий случай. За окном никого не было. Только ветер гнал по асфальту обрывок газеты.
— Жалко, не зашла, — сказала Наталья тише. — Но ничего. Ей нельзя, наверное. Там же пропуск нужен, или анализы какие, а она не знала. Или, может, сразу подумала, что не пустят. Да и холодно, чего ей стоять-то.
Она замолчала и отвернулась к стене. Ребёнок уснул у неё на груди, посапывая. Плечи у Натальи чуть вздрагивали — то ли от усталости, то ли от чего-то другого. Зашла медсестра и по очереди забрала новорожденных.
Маргарита поднялась, подошла к своей сумке, порылась в ней и достала завернутые в газету бутерброды, и чай в термосе. Так брала - на всякий случай. Неизвестно, когда сможет подойти муж с обедом, да и приготовит ли вообще свекровь? А если и приготовит, ну мало ли чудо какое, то наверняка принесут холодным. Маргарита взглянула на Наталью, увидела ее голодный взгляд и протянула один бутерброд.
— На, поешь. Силы нужны.
- Вот спасибо! Я ж с утра пораньше уже все доела, что мои вчера принесли.
- Кружка только одна на двоих.
— Да все равно, - ответила с набитым ртом Наталья. - Знаешь, я когда её увидела… ну, в окне… я так обрадовалась. Думала, она сейчас зайдёт. Хоть на минутку. Хоть в коридор. Мы не виделись, должно быть, полгода. Какой-то детский порыв во мне проснулся, успокоиться не могу. Я ее очень люблю!
Она не договорила. Махнула рукой и снова улыбнулась — той самой улыбкой, которой, видимо, научилась давно, ещё в детстве, когда ждала маму, а приходила тётка.

Нет комментариев