Лето 2011 года в нашем городе выдалось удушливым, как старый шерстяной плед, наброшенный на голову. Воздух застыл между бетонными пятиэтажками, пропитавшись запахом раскалённого асфальта и тополиного пуха, который забивался в москитные сетки, словно грязная вата. Но для меня календарь остановился не на макушке лета, а на вполне конкретной дате — пятом июля.
В тот вторник умерла Марта.
Она была простой беспородной кошкой, трёхцветной, с нелепым белым пятном на носу и вечно удивлёнными зелёными глазами. Для моих родителей она была просто частью домашней обстановки, чем-то вроде одушевлённого пуфика, который иногда требовал еды и драл обои в коридоре. «Ну, сдохла и сдохла, отжила своё», — сказал отец, даже не оторвавшись от телевизора, когда я, глотая слёзы, сообщил ему новость. Им было наплевать.
Но для меня Марта была единственным настоящим товарищем. У меня никогда не ладилось с компанейскими играми во дворе, а в школе я был тем самым невидимым мальчиком, чьё имя учителя вспоминали только при перекличке. Марте было всё равно, сколько у меня друзей в социальной сети и умею ли я подтягиваться на турнике. Она просто приходила, ложилась мне на грудь и заводила свой тихий, успокаивающий моторчик, разгоняя одиночество.
Самое странное и жуткое заключалось в том, как именно она исчезла. В ночь на пятое июля Марта, как обычно, спала со мной. Я чувствовал её тепло, её мерное дыхание, слышал, как она поскрипывает когтями во сне, охотясь на воображаемых мышей. Утром я проснулся оттого, что мне стало холодно. Место рядом со мной было пустым и уже остывшим.
Я обошёл всю квартиру. Родители ещё спали. Входная дверь была заперта на оба замка — нижний ригельный и верхний «краб», ключи торчали в скважине изнутри. Окна на застеклённом балконе были плотно закрыты из-за жары. Марты нигде не было.
Я растолкал мать. Начался допрос. — Мам, где Марта? Ты её выпускала? — Господи, да заем мне её выпускать в такую рань? — огрызнулась она, натягивая одеяло на голову. — Посмотри под диваном. Отец тоже поклялся, что не трогал кошку. Получалось, что она просто испарилась из запертой квартиры на четвёртом этаже.
Весь день я провёл на улице, лазая по подвалам и донимая соседей. Опрос принёс тощие, но пугающие плоды. Тётя Люба из третьего подъезда, вечная дежурная на лавочке, заявила, что видела похожую кошку рано утром. — Да, пробегала тут трёхцветка, — сказала она, обмахиваясь газетой. — Странная какая-то. Шла ходко, прямо, не оглядывалась. В сторону теплосетей направилась, туда, где трубы в землю уходят.
Теплосети. Бетонные желоба, заросшие бурьяном и заваленные мусором, тянулись через пустырь за домами. Там всегда царил полумрак, пахло гнилью и ржавчиной. Именно там, в одном из бетонных колодцев, я и нашёл её вечером. Она лежала на куче старой изоляции, свернувшись калачиком, словно просто спала. Но её зелёные глаза были приоткрыты и подернуты мутной плёнкой. На ней не было ни единой царапины, ни капли крови. Словно что-то просто выключило её жизнь, заставив уйти из дома в это проклятое место.
Её смерть стала для меня настоящим потрясением. Мир вокруг словно поблёк, стал плоским и враждебным. Я похоронил её за пустырём, под старым тополем, и долго сидел над холмиком, слушая, как гудят провода над головой.
Но кошмар на этом не закончился. Словно прорвало какую-то невидимую плотину. Не прошло и двух недель, как сдохла моя канарейка. Чижик жил у нас три года, весело свистел по утрам и никогда не болел. Я нашёл его на дне клетки, маленьким, окоченевшим жёлтым комочком с тонкими, прижатыми к телу лапками. Его я похоронил поблизости от дома, в палисаднике под окнами, чтобы хоть как-то чувствовать его присутствие.
Вот сразу после этих двух, казалось бы, несвязанных смертей в квартире произошли изменения. Наша старая хрущёвка и раньше не отличалась тишиной — то соседи сверху затеют ремонт, то трубы завоют в стенах, то лифт застрянет со скрежетом. Но теперь звуки стали другими. Они были… адресными.
Сначала это были шаги. Тихие, мягкие, едва слышные хлопки, словно кто-то ходит по линолеуму босиком или в мягких тапочках. Они раздавались в коридоре, когда я сидел в своей комнате, или на кухне глубокой ночью. Стоило мне выйти и включить свет — коридор был пуст, только пылинки танцевали в луче лампочки.
Потом к шагам добавился скрежет. Звук, от которого сводило зубы и волосы на затылке, вставали дыбом. Словно кто-то медленно, с нажимом, проводил когтями по деревянной обшивке двери или по плитке в ванной. Скррряп… скррряп…
Родители ничего не слышали. Отец засыпал под грохот боевиков, мать глотала снотворное и отключалась до утра. А я лежал в темноте, сжимая одеяло, и слушал. Я утешал себя тем, что не боюсь. Что это, возможно, дух Марты вернулся, что она просто ходит по своим старым маршрутам. Но в глубине души я знал, что это не так. Чувство, которое поселилось в квартире, было холодным, чужим и бесконечно голодным.
Особенно сильно это чувство сгущалось в ванной комнате. В те дни, как, впрочем, и сейчас, я боялся туда заходить. В ванной у нас всегда было неуютно — тусклая лампочка, вечная сырость из-за подтекающего крана и старое зеркало над раковиной, пошедшее чёрными пятнами по краям. Марта часто бывала там. Рядом с самой ванной, в углу, стояла её синяя пластиковая миска, откуда она пила. Водопроводную воду она не любила, предпочитала отстоявшуюся, "живую".
После её смерти миску не убрали. Она так и стояла в углу, наполовину полная воды, покрываясь тонкой плёнкой пыли. И каждый раз, когда я заходил умываться, мне казалось, что уровень воды в миске чуть понизился. Словно кто-то невидимый, бесплотный, продолжал приходить сюда утолять жажду. Но самое страшное было само зеркало. Мне всегда казалось, что отражение в нём запаздывает. Что я уже повернул голову, а моё отражение ещё долю секунды смотрит прямо на меня.
А совсем на днях случилось вообще нечто, раздавившее мои последние попытки мыслить рационально.
Был вечер субботы. Родители ушли к знакомым в гости на день рождения, пообещав вернуться поздно. Я как раз пришел с улицы, потный и пыльный после долгой, бесцельной прогулки по городу. Жара наконец-то спала, сменившись прохладным вечерним сумраком. Квартира встретила меня тишиной, но это была не мирная тишина пустого дома, а затаившееся, выжидающее молчание.
Я прошёл в ванную, чтобы умыться перед тем, как сесть за компьютер. Включил свет. Тусклая лампочка моргнула, затрещала и загорелась вполсилы, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Я подошёл к раковине, открыл кран и наклонился, подставляя лицо под струю прохладной воды. Вода пахла хлоркой и ржавчиной, но это был привычный, успокаивающий запах.
Умывшись, я выпрямился и потянулся за полотенцем. И в этот момент я посмотрел в зеркало.
Сначала я не понял, что вижу. Туман, поднявшийся от воды, слегка затуманил стекло. Я провёл рукой по зеркалу, стирая влагу. И застыл, чувствуя, как сердце делает судорожный кувырок и проваливается куда-то в живот, а желудок сжимается в ледяной комок.
В зеркале, за моим плечом, в том углу, где стояла пустая миска Марты, кто-то был.
Ох, я тогда испугался! Это не было чёткое, ясное изображение человека. Оно было неотчетливым, размытым, словно сотканным из дыма и густого полумрака. Никаких черт лица я разобрать не мог — ни глаз, ни носа, ни рта. Просто сгусток тьмы, отдалённо напоминающий человеческую голову, склонённую набок. Оно смотрело на меня. Я не видел глаз, но чувствовал этот взгляд — тяжёлый, липкий, пронизанный трупным холодом. Оно не шевелилось. Просто стояло там, в отражении, в моей ванной.
Я не узнал в нём никого из умерших родных. В нашей семье не было трагических смертей или пропавших без вести. Это было что-то другое. Что-то, что пришло за Чижиком и Мартой, а теперь… теперь оно стояло за моей спиной.
Да и вообще, что тут говорить. Животный, первобытный ужас, который я испытал в ту секунду, невозможно описать словами. Это не был страх перед грабителем или сумасшедшим. Это был страх перед невозможным. Меня пулей вынесло из ванной, а потом и из квартиры. Я не помню, как обулся, как выскочил в подъезд, не закрыв дверь на ключ.
Я бежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, задыхаясь от ужаса, и мне казалось, что оно преследует меня, что я слышу за спиной мягкие шаги и тихий скрежет когтей по бетону. Я выскочил на улицу и два долгих часа бесцельно бродил по дворам, боясь обернуться, вздрагивая от каждого шороха листва. Неоновые вывески магазинов, редкие прохожие, шум машин — всё казалось мне чужим, ненастоящим, словно я оказался по ту сторону зеркала.
Я вернулся домой, только когда увидел в окнах родителей зажжённый свет. Сердце всё ещё колотилось в груди, как пойманная птица. Я проскочил в свою комнату, захлопнул дверь и сразу сел за компьютер. Дрожащими руками врубил свою любимую музыку с Евровидения-2011 — весёлые, ритмичные песни, которые должны были заглушить тишину. Azerbaijan, Lena, Blue… я врубил громкость на полную, так, чтобы колонки начали хрипеть. Я надел наушники, уткнулся в монитор и поклялся себе не оборачиваться. Ни за что. Что бы ни произошло за моей спиной.
На меня это происшествие сильно повлияло. Летняя ночь за окном стала длиннее и чернее. Теперь я сплю исключительно с включенным светом. Лампочка в моей комнате горит всю ночь, отбрасывая тени, в которых я постоянно пытаюсь разглядеть тот дымный силуэт. И по возможности я не появляюсь в ванной. Умываюсь на кухне, принимаю душ в рекордные сроки, стараясь не смотреть на старое зеркало.
Миску я так и не убрал. Я боюсь её трогать. Боюсь, что если я возьму её в руки, то почувствую на пальцах её невидимое, ледяное присутствие. Вот так.
Комментарии 3