В их семье с давних пор установился негласный, никем не писанный, но строгий порядок: кто бы из детей ни был ближе или свободнее в ту минуту, когда отцу делалось худо, тот тотчас оставлял все свои дела, брал первый же билет на самолёт и летел к нему. Отец жил один в другом городе, за полторы тысячи вёрст от обеих дочерей, и хотя никогда не жаловался, ни в письмах, ни по телефону, обе они знали, что за его ровным, несколько сухим голосом всегда скрывается усталость человека, привыкшего всё переносить на ногах и никого не обременять.
В тот раз заболел он осенью, в конце октября, когда за окнами стояли серые, низкие облака и целый день моросил мелкий, холодный дождь. Первой сорвалась с места старшая сестра, Анна. У неё не было ни маленьких детей, ни неотложных домашних узлов, которые нельзя было бы развязать в один час; она только позвонила вечером, сказала коротко: «Я вылетаю утренним рейсом, ты пока сиди на месте, не дёргайся», — и на другой день уже присылала короткие сообщения из палаты, куда её пустили по знакомству.
Первые два дня Елена жила в том привычном, успокоительном полусне ожидания, в каком живут люди, переложившие самую тяжёлую часть заботы на другого близкого человека. Ей казалось, что раз Анна уже там, раз она разговаривает с врачами, приносит бульон в термосе и сидит у изголовья, то само присутствие сестры должно остановить болезнь, как останавливает воду плотина. Она кормила трёхлетнюю Лизу, гуляла с нею по мокрым дорожкам сквера, варила кашу, укладывала спать и всякий раз, глядя на экран телефона, ждала привычного: «Температура спала, сегодня поел».
Но на третий вечер, около девяти часов, когда Лиза только что уснула в соседней комнате и в квартире установилась та особая, гулкая тишина, в которой слышно, как капает вода из неплотно закрытого крана на кухне, телефон зазвонил.
Елена сразу, по одному только звуку этого позднего звонка и по тому, как долго Анна молчала в трубке после первого «алло», поняла, что произошло что-то нехорошее.
— Лена, — сказала Анна тихо, и в голосе её не было ни обычной рассудительности, ни той твёрдой, чуть начальственной интонации старшей сестры, к которой Елена привыкла с детства. — Я только что вышла от дежурного врача. Улучшения нет никакого. Даже наоборот — давление падает, он почти не открывает глаза, только смотрит в потолок и молчит.
Елена стояла посреди кухни, держа в руке полотенце, которым минуту назад вытирала стол, и чувствовала, как что-то холодное и тяжёлое медленно опускается у неё под ложечкой.
— Что врачи говорят? — спросила она шёпотом, сама не зная, отчего перешла на шёпот, словно громкий звук мог повредить отцу там, за полторы тысячи вёрст.
— Говорят, что делают всё возможное, но организм не отвечает. Лена, я боюсь… Я очень боюсь, что мы можем его потерять. Если ты можешь… не знаю, может быть, тебе тоже прилететь?
Анна не договорила, всхлипнула коротко, виновато, будто стыдясь своей слабости, и поспешно попрощалась, сказав, что её зовут обратно в отделение.
Телефон погас. Елена ещё несколько секунд стояла неподвижно, глядя на тёмный прямоугольник стекла в руке. Тревога сестры, густая, осязаемая, почти физическая, в одно мгновение перелилась в неё целиком, как вода из одного сосуда в другой. Всё то спокойствие, которым она поддерживала себя последние два дня, рассыпалось в прах, и на месте его осталось одно жгучее, нестерпимое желание: сейчас же, сию минуту, не теряя ни часа, быть там, рядом с отцом, взять его за холодную, сухую руку с выступающими синими венами, услышать его дыхание, увидеть его глаза.
Она прошла в прихожую, включила свет, схватила сумку, стала зачем-то перебирать ключи, паспорт, кошелёк — и вдруг остановилась, словно наткнувшись на невидимую стену.
В соседней комнате тихо, ровно сопела во сне Лиза.
Елена приоткрыла дверь детской. В полумраке от уличного фонаря виднелась светлая головка на подушке, разметавшиеся по одеялу ручонки. Оставить её было решительно не с кем. Муж был в длительной командировке на севере, откуда не выбраться и за двое суток; свекровь лежала в больнице после операции; подруги жили на другом конце города, у каждой свои дети, свои заботы, да и не отдашь трёхлетнего ребёнка на несколько дней чужим людям в ночь, без подготовки, без вещей.
Она вышла из детской, прикрыла дверь и принялась ходить по квартире из угла в угол — из кухни в коридор, из коридора в большую комнату и снова на кухню. Мысли её метались, сталкивались и рассыпались, не находя ни одного выхода. Она открыла в телефоне расписание ночных рейсов: через три часа уходил самолёт, на который ещё можно было успеть, если вызвать такси прямо сейчас. Она смотрела на светящиеся цифры времени вылета и чувствовала почти физическую боль оттого, что между нею и этим самолётом стоит тихое дыхание спящего ребёнка за тонкой фанерной дверью. Взять Лизу с собой в ночной перелёт, в чужой город, в больничные коридоры, где сейчас ходит инфекция и пахнет лекарствами и страхом, было безумием. Оставить её здесь — невозможно.
«Что же мне делать? Господи, что же мне делать?» — повторяла она про себя, останавливаясь у окна и глядя на мокрый, чёрный асфальт двора, в котором отражались жёлтые огни фонарей.
Впервые в жизни она с такой беспощадной ясностью почувствовала собственное ничтожество перед лицом смерти. Все её привычные представления о том, что жизнью можно управлять — вовремя купить билет, найти хорошего врача, заплатить за лекарства, приехать и поддержать, — вдруг оказались пустыми и бессильными. Она была молода, здорова, полна сил, но не могла сделать ровным счётом ничего, чтобы удержать отца на этой земле. Ни деньги, ни любовь, ни отчаянное желание помочь не имели никакой силы на расстоянии полутора тысяч вёрст.
Она отошла от окна и прошла в большую комнату. Здесь было темно, только из коридора падала косая полоса желтоватого света, упиравшаяся в дальний угол, где на небольшой деревянной полочке стояли две иконы — старая, потемневшая от времени, доставшаяся ещё от бабушки, и другая, поновее, подаренная кем-то на крестины Лизы. Елена сама не знала, зачем поставила их туда год назад; она никогда не считала себя человеком церковным, в храм заходила редко, по большим праздникам или в дни поминовения усопших, и за всю свою жизнь не выучила наизусть ни одной молитвы, кроме самых первых слов, которые слышала в детстве.
Взгляд её остановился на тёмном лике в угловом полумраке. Что-то внутри неё, туго натянутое, звенящее от страха и бессилия, вдруг оборвалось. Не рассуждая больше, не стыдясь самой себя и не думая о том, как это выглядит со стороны, она опустилась на колени прямо на жёсткий ковёр перед полкой, сложила ладони у груди и закрыла глаза.
Сначала в голове стоял всё тот же шум — обрывки разговора с Анной, цифры ночного рейса, страх за Лизу, холодные больничные стены. Но она стала силой отталкивать эти мысли, как отталкивают руками тяжёлую дверь, и начала говорить. У неё не было готовых, складных слов, не было книжных оборотов, которыми молятся люди, привыкшие к храму. Она говорила простым, сбивчивым, внутренним голосом, обращаясь куда-то в ту глубокую, тёмную тишину, которая вдруг открылась перед нею за закрытыми веками. Она просила только об одном — чтобы отцу оставили жизнь, чтобы ему дали ещё сил, чтобы он не уходил сейчас, когда она не может даже прикоснуться к его руке.
Никогда прежде в жизни — ни в дни тяжёлых родов, ни во время детских болезней Лизы, ни в минуты самых острых семейных тревог — она не молилась так, как молилась в эти минуты. Казалось, вся её душа, всё её дыхание, вся кровь, стучавшая в висках, собрались в одну единственную точку, в одно беззвучное, напряжённое до предела прошение. Она не замечала ни холода от пола, ни ломоты в коленях, ни времени, которое шло за стенами комнаты. Она перестала чувствовать границы собственного тела — казалось, что она сама превратилась в этот безмолвный зов, уходящий куда-то вверх и вдаль, туда, где лежал сейчас её отец.
И вдруг, в самую минуту этого предельного напряжения, когда сил, казалось, уже не оставалось вовсе, внутри неё что-то тихо разомкнулось.
Тяжесть, давившая на грудь весь вечер, исчезла мгновенно, словно её сняли невидимой рукой. На место жгучей, удушливой тревоги пришло такое глубокое, чистое и незыблемое спокойствие, какого Елена не испытывала никогда в жизни — ни в детстве, ни в самые счастливые дни молодости. Воздух вокруг сделался необыкновенно лёгким, прозрачным, и сама она почувствовала себя невесомой, освобождённой от всякой земной тяготы и страха.
Она открыла глаза — и замерла.
Где-то далеко внизу, на тёмном ковре, перед самой полкой с иконами, лежало, распластавшись, её собственное тело. Она видела светлые волосы, рассыпавшиеся по плечам, тёмно-синий домашний свитер, подвёрнутые ноги, опущенную голову. Всё это было внизу, маленькое, неподвижное и странно чужое, как оставленная на берегу одежда человека, вошедшего в воду. Вокруг не было ни привычного потолка комнаты, ни обоев, ни оконного проёма, ни полосы света из коридора — только тихое, безграничное пространство без стен и углов, из которого она смотрела вниз, ясно сознавая, что это именно она смотрит на себя сверху и что там, наверху, нет ни боли, ни расстояния, ни смерти.
Это продолжалось совсем недолго — может быть, всего несколько секунд, не поддающихся измерению часами.
В следующее мгновение всё снова сомкнулось. Она ощутила под коленями жёсткий ворс ковра, почувствовала тяжесть собственных рук, услышала тиканье настенных часов в коридоре и ровное сопение дочери за дверью.
Елена с трудом поднялась с колен. Ноги почти не держали её, голова кружилась, как после сильного жара или долгой дороги без сна. Шатаясь, словно пьяная, она дошла до дивана, опустилась на него и закрыла глаза. Сил не осталось ни на одну мысль, ни на одно движение — была только тихая, глубокая пустота и странная, ничем не объяснимая уверенность в том, что теперь всё будет хорошо. Так она и уснула, не раздеваясь, укрывшись первым попавшимся пледом.
Утром её разбудил солнечный луч, пробившийся сквозь серые тучи и упавший прямо на край дивана, и тихий голос Лизы, стоявшей рядом с плюшевым зайцем в руках.
В половине десятого позвонила Анна. Елена взяла трубку спокойно, без вчерашнего холода в груди, уже заранее зная, что услышит.
— Лена, ты не поверишь, — сказала сестра, и голос её звучал живо, почти радостно. — Я сейчас от врача. Ночью был перелом. Давление выровнялось, он утром сам попросил пить, узнал меня, даже пошутил, что я слишком бледная и мне пора домой. Врач говорит, началась устойчивая положительная динамика.
Елена подошла к окну. Во дворе после ночного дождя блестели мокрые ветви деревьев, и в лужах отражалось чистое, промытое осеннее небо. Она молчала, глядя на этот свет, и чувствовала, что в жизни её совершилось что-то тихое и необратимое — то, о чём не расскажешь никому словами, но что уже никогда не покинет её до самого конца.
Комментарии 3